Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Хулио Кортасар - Рассказы

Скачать Хулио Кортасар - Рассказы

 -  Хорошо, если  я ошибаюсь,  но  по лицу  Лилиан догадываюсь, что  она
ничего не знает, разве что в теории, а этого слишком мало. Я рада за тебя, и
поскольку ты немного старше, ты и должен позаботиться об этом.
 Она увидела,  что ты опустил лицо в  воду, сильно  потер  его руками, а
затем дерзко посмотрел на нее. Медленно плывя на спине, она подождала, когда
ты подплывешь снова,  чтобы заговорить  о том же, о чем ты думал  все время,
как если бы стоял у прилавка аптеки.
 - Это  не самое  идеальное,  я знаю,  но если она еще не  была близка с
кем-то, очень трудно говорить с ней о пилюлях, к тому же здесь...
 - Я тоже думал об этом, - сказал ты своим самым густым голосом.
 -  А тогда чего же ты ждешь? Купи их  и положи в карман  и, главное, не
теряй голову - воспользуйся ими.
 Внезапно ты нырнул, толкнул ее снизу, она  закричала и засмеялась, а ты
окутал  ее  фатой из  пены,  колошматя  руками по  воде,  выкрикивая  слова,
прерываемые  фырканьем и брызгами, но  ты же никогда этого не покупал, ты не
решался на это, ты  не умел это делать в аптеке торговала старая Делькассе,
не было продавцов-мужчин, ты же знаешь это,  Дениза, как я попрошу это, я не
смогу, мне неловко.
 В семь лет  ты  пришел  как-то из школы пристыженный, а вы, никогда  не
выяснявшая  в  таких  случаях  причину, ждали  до  того момента,  когда  сын
свернется клубочком  на ваших руках, смертельная  анаконда, как  вы называли
эту  игру,  обнимая друг друга перед сном, и достаточно было одного простого
вопроса,  чтобы  узнать,  как  во  время  одной  из  перемен  у  тебя  стало
почесываться  между  ног у попки и ты расцарапал так, что выступила кровь, и
тебе  стало  страшно  и  стыдно, потому что  ты  подумал, что это, наверное,
чесотка,  которой ты  заразился от  лошадей дона Мельчора.  А вы, целуя его,
плача от страха и смятения, со слезами,  капавшими ему на лицо, положили его
на  живот,  раздвинули  ноги и после пристального рассматривания поняли, что
это - укусы клопа или блохи, школьная награда, но это не чесотка, индюшонок,
ты просто расчесал до  крови. Все так  просто - спирт и крем и  пальцы,  что
нежно прикасались  к  тебе и  успокаивали, и тебе  не  нужно  было ни  в чем
признаваться, ты счастлив  и веришь,  что это не страшно, глупый, засыпай, а
завтра  утром снова посмотрим. Времена,  когда все так и было, воспоминания,
вернувшиеся  внезапно  из  прошлого   среди  волн  и  смеха,  и  расстояние,
изменившее  голос, адамово  яблоко, пушок  на верхней губе, смешные  ангелы,
изгнанные из рая.  Все это  было смешно, и  вы  улыбнулись под водой,  когда
волна накрыла вас, словно простыня, было смешно, потому что  по  существу не
было никакой разницы между стыдом исповеди по поводу подозрительных укусов и
неловкостью  чувствовать себя недостаточно взрослым,  чтобы предстать  перед
старой Делькассе. Когда ты снова подплыл, не глядя  на  мать, барахтаясь как
собачка вокруг нее, плывущей на спине, лицом  вверх, она уже знала,  чего ты
ждал,  обеспокоенный  и  охваченный робостью, как раньше, когда  нужно  было
отдать  себя в  ее  руки, которые  умели делать все необходимое, и  было так
стыдно и сладко, ведь это Дениза спасала тебя не один раз от  боли в  животе
или от судороги в икрах.
 - Раз так, я пойду сама, - сказали вы. - Не верится, что ты можешь быть
таким глупым, сыночек.
 - Ты? Ты пойдешь?
 - Конечно, я же - мама деточки. Ты ведь, надеюсь, не пошлешь Лилиан.
 - Дениза, черт побери...
 - Я замерзла, - сказали вы почти резко, - вот теперь я бы выпила виски,
я  тебя перегоню, поплыву до  волнореза.  И  форы  не надо  давать,  я и так
выиграю.
 Можно  поднять  копировальную  бумагу и  увидеть под  ней точную  копию
следующего дня, завтрак с родителями Лилиан и сеньором Гуцци, знающим все  о
раковинах, долгую жаркую сиесту,  чай  с  тобой, не  слишком часто  бывающим
здесь, но  в  этот час  это  было  ритуалом,  гренки  на террасе, постепенно
спускающиеся сумерки, а вам было  жалко  сына,  поджавшего хвост, но  вы  не
хотели нарушать ритуал, это  вечернее свидание, которое  происходило в любом
месте, где бы они ни находились,  чай  перед  тем, как  отправиться по своим
делам. Было  очевидно  и  трогательно то,  что ты не умел защищаться, бедный
Роберто, ты  казался щенком, когда намазывал  масло и мед, щенком-непоседой,
который все-таки пытался найти свой хвост, заглатывая гренки между  фразами,
тоже проглатываемыми наполовину, потом снова чай, снова сигарета.
 Розовощекая,  вся загорелая - в  руках ракетка - Лилиан,  разыскивающая
тебя, чтобы пойти  в кино перед ужином. А вы обрадовались, когда они ушли, а
ты по-настоящему  был потерян,  не  находил себе места, нужно было позволить
себе  свободно проплыть рядом с Лилиан, обменявшись с вами почти  непонятным
смехом  и  толчками  в  воде,  односложными  словами,  которые  не  могла бы
объяснить ни одна грамматика, но что было самой жизнью, лишний раз смеющейся
над  грамматикой.  Оставшись   одна,  вы  чувствовали  себя   прекрасно,  но
неожиданно  что-то  похожее на грусть, это деликатное молчание,  этот фильм,
который увидят только они. Вы натянули брюки и  блузку, которые так шли вам,
и  спустились по набережной,  останавливаясь  у  палаток  и  киосков,  купив
какой-то журнал  и  сигареты. Над местной  аптекой  горела неоновая реклама,
напоминающая  мерцающую пагоду, и под этим красно-зеленым чепчиком - зальчик
с запахом медицинских трав, старой Делькассе и молоденькой служащей, которая
и  вправду  пугала  вас,  хотя  вы должны  были  говорить  только со  старой
Делькассе. Было два покупателя,  сморщенных и  болтливых,  которым нужен был
аспирин  и желудочные таблетки, за  которые они уже заплатили,  но не думали
уходить, рассматривали витрины, и для них минута здесь представлялась  менее
тоскливой, чем минуты в их доме. Вы отвернулись от них, потому как помещение
было  столь мало, что каждое  слово  станет слышным,  и,  после того как  вы
согласились со  старой  Делькассе,  что  погода  чудесная, попросили  у  нее
пузырек  со спиртом, как бы предоставляя  последний  срок двум  покупателям,
которым  здесь  нечего  уже  было  делать, и  когда  появилась бутылочка  со
спиртом, а старики все любовались витринами с детским питанием, вы как можно
более тихим  голосом  сказали:  мне  нужно кое-что для  сына, он не решается
купить,  да,  именно,  я не знаю, продаются ли  они в коробках,  но в  любом
случае дайте мне несколько, а потом он сам справится с этим. Смешно, правда?
 Теперь,  когда  вы  это  произнесли,  вы  могли  бы  ответить  на   это
утвердительно - да, это смешно,  и даже рассмеяться в лицо старой Делькассе,
которая своим  суховатым  голосом  попугая  объясняла, стоя рядом  с  желтым
дипломом в  витрине, что они поступают  в индивидуальных пакетах, а также  в
коробках  по дюжине и  по двум дюжинам. Один из покупателей вытаращил глаза,
как  бы не  веря своим ушам, а другая,  близорукая старушка в  юбке до полу,
отступала  к дверям,  желая доброй ночи,  доброй ночи, и  молодая  служащая,
ужасно  развеселившись,  говорила  доброй  ночи,  сеньора  Пардо,  а  старая
Делькассе, проглотив наконец слюну, и прежде чем повернуться, пробормотала в
конце  концов:  это  все  так неприятно,  лучше  мы  пошли  бы  в  подсобное
помещение, а  вы  вообразили себе сына в  подобной  ситуации и пожалели его,
потому что наверняка  он не осмелился бы попросить старую Делькассе пройти в
подсобку,  он же  мужчина, и прочее. Нет, сказали или подумали  вы (подумали
или сказали  вслух - какая разница?), я  не понимаю, зачем делать  тайну или
драму  из-за  какой-то  коробки  с презервативами,  если бы я попросила ее в
подсобке,  я бы изменила себе,  я  стала бы твоей  сообщницей,  и, возможно,
через несколько недель я должна была бы повторить это, нет уж, Роберто, один
раз достаточно, теперь  уж  каждому  свое, и, правда, я уже больше не  увижу
тебя  голышом,  сыночек,  это был последний  раз, да, коробочку  с  дюжиной,
сеньора.
 -  Они  просто остолбенели, - сказала  молодая  помощница, умирающая от
смеха и все еще представляющая себе тех покупателей.
 - Я поняла это, - сказали вы, вынимая деньги, - в самом деле неудобно.
 Прежде чем одеться к ужину, она положила пакет на твою кровать, и когда
ты прибежал из кино, а было уже поздно, ты увидел белый  сверток у подушки и
густо покраснел, открыл это и тогда  - Дениза,  мама,  можно  войти, мама, я
нашел то, что  ты...  В декольте, очень молодая в  своем белом  платье,  она
разрешила тебе войти, смотря на тебя в зеркало как-то необычно и отрешенно.
 - Да, а теперь ты сам управляйся, детка, большего я не могу сделать для
вас с Лилиан.
 Ты уже понял, что она никогда  больше не назовет тебя  детка, ты понял,
что  она  расплачивается,  заставляя  тебя  вернуть  долг. Ты  не знал, куда
деться, пошел  к окну, потом подошел к Денизе и обнял ее за плечи, ты словно
приклеился к ее  спине, целуя ее в затылок много раз, по-детски мусоля, пока
она  заканчивала причесываться и искала духи. Когда она почувствовала на шее
горячую  слезу, она повернулась и  мягко  оттолкнула тебя, беззвучно  смеясь
затяжным смехом актрисы немого кино.
 - Уже поздно, дурачок, ты же знаешь, Урсула не  любит ждать  за столом.
Хороший был фильм?
 Не  думать  об этом,  хотя  это становится  все  труднее  в полусне,  в
полночь,  а еще этот  москит,  женский злой дух не  дает  уснуть. Вы  зажгли
настольную  лампу,   глотнули  воды,  снова  легли  на   спину  жара   была
невыносимой, но в гроте, наверное, прохладно, почти засыпая, вы представляли
его себе, где  белый песок, где теперь  уже поистине  злой дух склонился над
Лилиан, лежащей  на спине с открытыми  глазами, в слезах, в то время  как ты
целовал ее грудь и бормотал бессмысленные  слова, но, естественно, ты не был
способен сделать все как надо,  и  когда ты это  понял,  было  уже поздно, а
женский злой  дух  пожелал не мешать  им, просто  помочь, чтобы не натворили
глупостей,  еще раз старая  привычка  -  так хорошо  знакомое тело  твое, ты
лежишь на  животе,  надо найти  решение среди жалоб  и поцелуев,  посмотреть
внимательно бедра  и спину, повторить знакомые рецепты при  ушибах и гриппе,
заставить тебя расслабиться, тебе не будет больно, большой мальчик не плачет
из-за  пустякового  укола,  ну же.  И снова настольная лампа,  вода,  чтение
дурацкого журнала, вы позже поспите, после того как сын вернется на цыпочках
и вы  услышите,  что он  в ванной, чуть мягкий скрип, и бормотанье того, кто
говорит во сне или перед тем как уснуть.
 Вода была холодной, но вам понравился этот удар  хлыстом, вы поплыли до
волнореза,  не отдыхая, оттуда  вы увидели тех, кто  шлепал по берегу, тебя,
курившего на солнцепеке, совсем не  желавшего бросаться в воду. Вы отдохнули
у причала и,  уже плывя назад, столкнулись с Лилиан, которая плыла медленно,
сосредоточенно  и  которая  бросила  вам  "привет",  что  представлялось  ей
величайшей уступкой взрослым. Зато ты  встал с  песка тотчас, обернул Денизу
полотенцем и загородил ее от ветра.
 - Тебе лучше не купаться, вода холодная.
 -  Я так и думал,  у тебя мурашки по коже бегают. Постой, эта зажигалка
не работает, у меня есть другая. Принести тебе горячий кофе?
 Вы  легли  на  живот, солнечные пчелы начали колоть кожу... шелковистая
перчатка песка...  некое подобие междуцарствия. А  ты принес кофе и спросил,
всегда ли они приезжают по воскресеньям и предпочитает ли она остаться  еще.
Нет, зачем же, с каждым днем уже становится холоднее.
 - Тем лучше,  -  сказал  ты, смотря вдаль. - Вернемся и  конец, на море
хорошо в течение двух недель, а потом надоедает.
 Ты подождал, понятно, но в ответ ничего,  только ее рука  дотянулась до
твоих волос, погладила едва.
 - Скажи мне что-нибудь, Дениза, не надо так, мне...
 - Ну  вот еще, если  кто-то и  должен  что-то  сказать,  то это  ты, не
превращай меня в паучиху.
 - Нет, мама, дело не в том...
 - Мы ни о чем больше не должны говорить,  ты знаешь,  что я это сделала
для  Лилиан, а  не  для тебя.  Раз  ты  чувствуешь  себя  мужчиной,  научись
справляться  теперь сам.  Если у ребенка болит горло,  ты  знаешь, где лежат
таблетки.
 Рука,  ласкавшая твои  волосы, соскользнула  на твое плечо  и  упала на
песок.  Вы  взвешивали каждое  слово,  но  рука  неизменно оставалась  рукой
Денизы,  голубкой, которая  отгоняет  боль,  ласкает,  щекочет, холит и моет
насыщенной кислородом  водой.  Конечно,  это должно было когда-то кончиться,
раньше  или позже,  но  ты это  воспринял как  глухой удар, ленточка некоего
рубежа должна была упасть в  одну ночь или какое-нибудь утро. Ты  предпринял
первые  удалявшие  тебя   от  нее  шаги,  заперся  в  ванной,  переоделся  в
одиночестве, долго шатался по улице, но она первая перерезала ленточку в тот
момент, когда именно теперь нежно  погладила  твою  спину.  Если  у  ребенка
болело горло, она знала, где найти таблетки.
 - Не беспокойся, Дениза, - сказал ты мрачно, а рот наполовину был забит
песком. -  Не  беспокойся о Лилиан. Она не  захотела,  знаешь,  под конец не
захотела. Что поделать, эта девушка какая-то бестолковая.
 Вы  выпрямились,  а в глаза от резкого движения попал песок. Ты  увидел
сквозь слезы, что у нее дрожит подбородок.
 - Я тебе сказала - хватит, слышишь меня? Довольно, хватит!
 - Мама...
 Но она  отвернулась от тебя и закрыла лицо соломенной шляпой. Злой дух,
бессонница, старая Делькассе  -  надо всем можно  было посмеяться.  Ленточка
рубежа,  какая ленточка, какого  рубежа?  Волне возможно еще, что в  один из
этих дней  дверь  ванной не  будет  закрыта  на ключ  и  вы  войдете туда  и
застанете его обнаженным  и намыленным  и внезапно смущенным. Или, наоборот,
ты станешь смотреть на нее, стоя в дверях, когда она выйдет из-под душа, как
уже столько лет вы смотрели друг на друга и возились, играя, пока вытирались
и одевались. Какая же это грань, в самом деле, какой там рубеж?
 - Привет, - сказала Лилиан, усаживаясь между ними.
 
 
 
Во имя Боби
 
 
 Вчера ему исполнилось восемь, и мы устроили чудесный праздник: Боби так
радовался и заводному поезду, и  футбольному мячу,  и торту со свечками. Моя
сестра опасалась,  как бы именно в эти  дни  он не  принес из  школы  плохие
отметки,  но  вышло  совсем  наоборот  -  отметки  у него стали  лучше  и по
арифметике, и по чтению, и незачем было отбирать у него игрушки, совсем даже
напротив... Мы сказали, чтобы он  позвал друзей, и он привел Вето и Хуаниту
и  еще  пришел Марио Пансани,  но побыл недолго, у  него  болел отец. Сестра
разрешила им  играть  в патио до  вечера,  и Боби  обновил  мяч,  хоть  мы и
побаивались,  как бы  дети в пылу  игры не помяли наши посадки. Когда пришло
время  апельсинового сока и  торта со  свечами, мы хором запели "Зелененький
сельдерей" и  долго веселились, ведь все были  так довольны, особенно Боби и
сестра я-то, конечно, не переставала  наблюдать за Боби, но мне казалось, я
зря  трачу время, наблюдать-то было нечего вот так  же я наблюдала за Боби,
когда он словно бы  от всего  отключался, когда я  искала этот  его  взгляд,
который сестра, кажется, и не замечает, а мне он просто надрывает душу.
 В  этот день Боби  только раз  так взглянул  на  нее, она  в это  время
зажигала свечечки,  и  буквально  через секунду опустил  глаза  и сказал как
благовоспитанный мальчик: "Чудесный, мама,  торт", и Хуанита похвалила торт,
и Марио  Пансани. Я положила длинный нож, чтобы Боби  разрезал торт, и в эту
минуту особенно внимательно  следила за ним с другого  конца стола,  но Боби
был очень доволен  тортом и только едва  посмотрел на сестру тем взглядом, а
потом сразу же сосредоточился на том, как бы ему нарезать торт на более  или
менее равные куски  и разложить их  по  тарелкам.  "Тебе, мама,  первой",  -
сказал Боби, подавая ей тарелку, а после Хуаните и мне, ведь сперва - дамам.
Потом дети  снова умчались  играть в патио, только Марио Пансани не убежал с
ними, у него был болен отец, но Боби еще до этого снова сказал моей  сестре,
что  торт  был  замечательный,  подбежал  ко  мне,  кинулся  на  шею,  чтобы
поцеловать и обмусолить как  обычно. "Тетечка, какой чудесный поездочек!", а
поздно  вечером  залез  ко  мне  на  колени, чтобы доверить  великую  тайну:
"Знаешь, тетя, теперь мне восемь лет".
 Мы легли довольно поздно, была суббота,  и Боби тоже мог сидеть с  нами
допоздна.  Я  ложилась последней, а перед тем прибрала столовую и расставила
стулья по местам,  ведь дети играли в  "Море  волнуется" и другие  игры,  от
которых в доме все  вверх дном. Я спрятала длинный нож и, прежде чем  лечь в
постель, убедилась, что сестра  уже  блаженно спит потом прошла в  комнатку
Боби и  посмотрела  на него: он  лежал  на животе,  как  любил спать  совсем
маленьким,  скинув простыни на пол и свесив с  кровати ногу, но спал крепко,
зарывшись лицом в подушку.  Был бы  у  меня сын, я бы тоже позволяла ему так
спать, да что теперь об этом думать... Я легла, и мне не  захотелось читать,
хоть это  было плохо, потому что  сон не  шел ко мне и происходило  то,  что
всегда бывало в  этот поздний  час, когда  становишься  совсем безвольной, а
мысли  идут  вразброд,  и некоторые кажутся  точными,  неоспоримыми и  почти
всегда ужасными, и не выбросить их  из головы и не отогнать молитвой. Попила
сладкой воды  и  стала  ждать,  пока  засну, считая  до трехсот  в  обратном
порядке, а это гораздо  труднее и поэтому скорее  заснешь и  когда  вот-вот
готова  была заснуть, засомневалась: спрятала  ли я нож или он все еще лежит
на столе. Глупость, конечно, потому что я все разложила по местам, а про нож
вспомнила -  я  его  положила  в нижний  ящик  стенного шкафа, и все же... Я
поднялась, и конечно, он был в ящике вместе с другими острыми предметами для
разделки мяса, рыбы и овощей. Не знаю почему, но  мне захотелось взять нож с
собой  в  спальню, я  даже  вытащила  его, но это  уже  было  бы  слишком: я
посмотрелась в зеркало и скорчила гримасу. Все мои действия в такой  час мне
сильно  не понравились, и тогда  я  налила себе рюмочку анисовой, хоть это и
было  неблагоразумно из-за печени,  и выпила  ее по  глоточку  в постели,  в
надежде, что засну  по временам слышалось похрапывание сестры, и Боби,  как
обычно, разговаривал или стонал во сне.
 Я уже  совсем засыпала,  когда  в  голове снова закрутилось  все то  же
самое: вот Боби в первый раз спросил у сестры, почему она его так обижает, и
сестра -  а она ну просто  святая,  это все  говорят, - сидела и смотрела на
него словно бы  это  шутка и  готова  была рассмеяться  я тоже тут  была  -
заваривала  мате - и  вспоминаю, что  Боби  не засмеялся, а напротив  -  был
словно чем-то удручен, и ждал, чтобы ему  ответили Боби тогда было уже семь
лет, и он все время задавал всякие необычные вопросы, как и все дети: как-то
раз он спросил у меня, чем  деревья отличаются от людей, и я в свою  очередь
спросила  у него, чем же  они отличаются,  и Боби сказал: "Но, тетя,  они же
одеваются летом и раздеваются  зимой" я так и  осталась с разинутым ртом, и
ведь верно!  Ну  что за мальчик! Все  дети странные, но  все-таки... А тогда
сестра только удивленно смотрела на него, она  никогда его не обижала (я уже
говорила об этом), но бывала  строгой, когда  он плохо себя вел или не хотел
принимать лекарства и делать неприятные процедуры, когда болел, да ведь мамы
Хуаниты  или  Марио  Пансани тоже бывали строгими со своими  детьми, но Боби
по-прежнему печально глядел на мою сестру и, наконец, объяснил, что она  его
обижает не днем, а ночью, когда он спит мы обе оцепенели, и,  по-моему, это
я принялась ему  объяснять,  что  никто не виноват  в том, что  происходит в
снах, что это, верно, был  просто страшный сон, кошмар - вот и все, и нечего
из-за этого переживать.  Боби в  тот  день больше  не упорствовал, он всегда
принимал  наши объяснения - Боби не был трудным ребенком но через несколько
дней он  проснулся весь  в слезах,  громко рыдая, и  когда  я  подошла к его
кровати, он обнял  меня  и не захотел ничего рассказывать, только  плакал  и
плакал: наверняка,  опять какой-то страшный сон только уже днем, за обедом,
он снова стал спрашивать мою сестру, почему она  так обижает его,  когда  он
спит. На этот раз  сестра приняла все это  близко к сердцу и сказала, что он
достаточно большой мальчик, чтобы различать  такие вещи, и что если он будет
настаивать на своем,  она  расскажет об этом  доктору  Каплану,  может,  все
потому, что у него глисты или аппендицит, и надо что-то делать.
 Я  почувствовала, что Боби вот-вот снова расплачется, и принялась опять
объяснять  ему, истощив уже  все доводы,  что это  только кошмары и  что  он
должен понять: никто его не любит так  крепко, как его мама, больше даже чем
я, а ведь я его так люблю, и Боби слушал очень внимательно,  утирая слезы, а
потом сказал,  что  все понятно и  он все  знает, слез со стула,  подошел  к
сестре и поцеловал ее, а она не знала, что и делать, потом задумалась, глядя
вдаль,  а к вечеру  я нашла  его  в патио  и попросила  рассказать  мне, его
тетечке, ведь он может мне довериться, все равно что  своей маме, если он не
хотел  ей рассказать  то, что может рассказать мне. Я чувствовала, что он не
хотел  говорить, ему  было  слишком  трудно,  но  в конце концов Боби сказал
что-то вроде того, что ночью все бывает иначе,  рассказал о каких-то  черных
тряпках, о том, что  не мог двинуть ни  ногой,  ни рукой конечно, кошмары у
каждого бывают, но было очень  грустно, что  Боби их связывал  именно с моей
сестрой, она ведь пошла на такие  жертвы ради него  я так ему и  сказала, и
повторила еще раз, и он в ответ - да, конечно, я понял, понял.
 Тут вскоре у сестры  начался  плеврит, все заботы свалились на меня  с
Боби особых  хлопот не было, потому  что  он почти со  всем справлялся  сам
вспоминаю, как он  входил посмотреть на мою  сестру и молча стоял у кровати,
дожидаясь, пока  она ему  улыбнется  или погладит  по  голове,  а потом  шел
тихонько  играть  в  патио  или  читать в  гостиную,  даже  не  было никакой
надобности  говорить ему,  чтобы он в  эти  дни не играл на пианино, хотя он
очень любил играть.  Когда  я  в  первый раз  увидела  его  грустным,  я ему
объяснила, что  его маме уже лучше и что завтра  она встанет, чтобы посидеть
минуточку на солнце. Боби искоса поглядел на меня и сделал какой-то странный
жест не знаю уж  почему, но мне  тут же пришло на  ум,  что  дело  опять  в
кошмарах, и я спросила, не снились ли  ему страшные сны сегодня. Боби закрыл
лицо руками и горько заплакал,  а потом сказал, что снились и почему же мама
так его обижает теперь я поняла, что он чего-то  боится: когда я отняла его
руки от  лица, чтобы утереть слезы, я увидела  этот страх и, постаравшись не
подать виду, что увидела этот страх, снова принялась объяснять, что это были
только страшные  сны.  "Ты ей ничего  не говори, - попросила  я, - посмотри,
какая она еще слабая, ей нельзя волноваться". Боби молча согласился, он ведь
так  мне доверял, но потом  я поняла, что он это воспринял слишком серьезно,
потому что  даже когда  сестра стала выздоравливать, он  ей больше ничего об
этом не говорил,  а  я  догадывалась о  его  страшных снах,  когда по утрам,
бывало, видела: он выходит  из  своей комнаты с каким-то потерянным видом, и
еще потому, что  он все  время  был  со мной, вертелся  около меня на кухне.
Раз-другой  я не выдержала и спросила его в  патио или  когда мыла, и всякий
раз происходило одно и то же: стараясь из  всех сил не плакать,  проглатывая
слова, QH все  спрашивал и спрашивал, почему ночью мама так его обижает,  но
дальше дело не шло - он только плакал взахлеб. Мне не хотелось, чтобы сестра
узнала об этом, она все еще плохо чувствовала  себя после плеврита, и  могла
чересчур бурно  отреагировать,  и  я поэтому  снова объяснила Боби,  он  все
хорошо понял, я сказала: мне-то он может рассказать все, что угодно вот сам
увидишь:  подрастет еще немного  и кошмары прекратятся может, лучше ему  не
есть  столько  хлеба  на  ночь,  собиралась  спросить у доктора  Каплана, не
порекомендует  ли он мальчику какое-нибудь слабительное на ночь, чтобы он не
видел  во сне всякие ужасы. Ничего я у него не спросила, ясное дело,  как ты
будешь говорить с доктором  Капланом о  таких  вещах, когда  у  него столько
больных - не терять же ему зря время! Не знаю, правильно ли  я поступила, но
Боби мало-помалу перестал так беспокоить меня иногда по утрам  я замечала у
него  это  отсутствующее  выражение  лица  и  мне  думалось,  а  вдруг опять
началось, и тогда я ждала, что  он придет ко  мне и доверчиво все расскажет,
но Боби  принимался рисовать или уходил в  школу,  ничего мне  не сказав,  а
возвращался  домой всем  довольный  и с каждым  днем выглядел  все крепче  и
здоровее, и все  лучше  были  у него  отметки. Последний раз это  случилось,
когда наступила  февральская жара, сестра уже  выздоровела,  и  мы  жили как
обычно. Не знаю, понимала ли она,  что происходит, но сама я  не хотела ни о
чем  ей говорить, ведь  я хорошо ее знаю: и  ее чрезмерную чувствительность,
особенно когда  дело  касается  Боби, хотя  и вспоминаю, что  когда Боби был
совсем еще малышом, а сестру  к тому же терзали все эти бракоразводные дела,
ох,  как  ей было трудно  сдерживаться,  если  Боби  плакал или  шалил,  и я
вынуждена была выносить его в  патио и ждать,  когда все успокоится, но ведь
для этого и существуют тетушки! Думаю, скорее всего, сестра не замечала, что
Боби  иногда  по  утрам поднимался  такой,  будто  возвращался  из  далекого
путешествия, с отсутствующим выражением  лица,  и все это продолжалось, пока
он  не  выпьет кофе с молоком и когда мы с сестрой оставались вдвоем, я все
ждала, чтобы  она  хоть что-нибудь такое  сказала, но  нет,  молчала,  а мне
казалось неудобным напоминать ей о том, что заставит ее страдать, хоть мне и
представлялось, что в один  из таких дней Боби снова ее спросит,  почему она
плохо  с ним  обращается,  но Боби, запомнив мою просьбу, должно быть,  тоже
думал, что  ему нельзя  ничего такого, и считал, что говорить об этом с моей
сестрой больше никогда не нужно. Иной раз мне приходило в голову, что я сама
все это воображаю, а Боби наверняка уже ничего про свою маму во сне не видит
- я  успокаивала себя,  но потом снова  видела иной  раз у  него утром такое
личико  и снова начинала беспокоиться. Слава  Богу еще, что сестра ничего не
замечала,  даже не заметила  и  в тот первый  раз,  когда  Боби на  нее  так
поглядел,  я  как  раз гладила, а  он, стоя в  дверях комнаты перед  кухней,
посмотрел на  сестру и уж не знаю, как это объяснить, но только утюг чуть не
прожег ночную голубую рубашку, я едва-едва успела  поднять утюг, а Боби  все
еще смотрел так на  мою сестру, она как  раз месила тесто на пироги. Когда я
его  спросила - лишь бы что-нибудь сказать! -  что он  ищет, он ответил, что
ничего не  ищет,  а  просто на улице такая жарища, что нельзя гонять мяч. Не
знаю,  каким тоном я  у него это спросила, только  он еще раз повторил  свое
объяснение, словно желая убедить меня, и пошел рисовать  в  гостиную. Сестра
сказала,  что  Боби весь перепачкался и надо  его  выкупать сегодня же после
обеда, и  вообще он уже вроде бы большой, а уши и ноги всегда забывает мыть.
В конце-то концов мыть его пришлось мне, потому что сестра к вечеру все  еще
утомлялась, и пока я намыливала его  в ванне и он забавлялся  с целлулоидной
уткой,  с  которой никак  не  хотел  расставаться, я  набралась  смелости  и
спросила его, не лучше ли он стал спать в последнее время.
 
 
Страница сгенерировалась за 0.1127 сек.