Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Сказки

Лев Успенский - Эн-два-0 плюс Икс дважды

Скачать Лев Успенский - Эн-два-0 плюс Икс дважды

ВЕНЦЕСЛАО ШИШКИН
     (баккалауро)
 
     Селя Проектор оторопел. Едва встретив в институте нашего  бородача,  он
кинулся к нему:
     --  Скажите,  коллега... Это случайно не вы? Шишкин не сморгнул глазом.
Взяв на секунду брошюрку в руку, он равнодушно положил ее на стол.
     -- Почему -- случайно? Я! Старье! Не интересно.  Вс„  будет  иначе,  --
ответил он.
     Естественно, на него насели:
     --  Слушайте,  Шишкин,  но почему же? Почему Мантуя? Почему итальянский
язык? Расспросы ему не понравились.
     -- А не вс„ ли равно какой? -- пожал он плечами. -- Ну,  Мантуя...  Это
мне _Гаврила_Благовещенский_ устроил...
     Мы  так  бы  и  остались  в  неведении -- кого он так именовал, если бы
некоторое время спустя в институт не пришло на имя Венцеслао Шишкина  письмо
из  Фиуме.  На  конверте  был  обратный  адрес:  "Рома,  такая-то гостиница.
Габриэль  д'Аннунцио,  король  поэтов".  Аннунцио   по-итальянски   и   есть
"благовещенье",   а   Габриэль   д'Аннунцио   был  в  те  дни  "величайшим",
"несравненным", "божественным" итальянским декадентом. Это позднее  он  стал
фашистом и другом Муссолини.
     Мы  так никогда не узнали, как и почему "баккалауро" свел знакомство со
столь шумной и пресловутой личностью, о чем тот писал ему в  письме,  почему
прислал  с  полдюжины  своих  фотографий с напыщенными и трудно переводимыми
надписями. Но имя  Венцеслао,  так  же  как  и  звучное  звание  баккалауро,
закрепилось за технологом Шишкиным навсегда.
     Венцеслао  был  юношей  среднего  роста.  Предки-цыгане  наградили  его
тонкой, как у восточного танцора,  поясницей,  при  сравнительно  широких  и
мускулистых  плечах. Руки и ступни ног у него были малы, точно у непальского
раджи, но тонкими пальцами  своими  он,  если  находился  меценат,  склонный
оплатить  дорогостоящий  опыт,  без  особого труда сгибал пополам серебряные
гривенники.
     К смуглому красногубому лицу его -- интересно, что бы сказали о нем вы,
коллега  Берг?  --  по-своему  шла  большая,  угольно-черная,  без   блеска,
ассирийская  борода.  Зубы -- реклама пасты "Одоль", на белках глаз и лунках
ногтей чуть заметный  синеватый  оттенок...  В  те  периоды,  когда  генерал
Болдырев  вспоминал  о  сыне, сын, одетый с нерусским небрежным щегольством,
начинал походить на индийского принца,  обучающегося  в  Кембридже:  изучает
"Хабеас  корпус",  но,  едва  кончив  курс,  вернется  к  своим женам, своим
гуркасам и к священному крокодилу в пруду под  священным  деревом  с  белыми
священными цветами.
     Если  же папаша менял настроение (что случалось чаще), Венцеслао быстро
приходил в захудание. Ободранный, всклокоченный, весь  в  пятнах  от  всяких
реактивов,  он в такие дни проходил сквозь строй студентов, как сквозь толпу
призраков, ему незримых. Он шел и с мотрел вперед глазами маньяка,  случайно
ускользнувшего  из  дома  умалишенных.  При  первой встрече он показался нам
малопривлекательным ломакой. Но скоро выяснилось, что дело обстоит  сложнее.
В  его  матрикуле  царил  удивительный  кавардак.  Там  были -- как и у вас,
коллега Берг! -- "хвосты"  за  самые  первые  семестры,  а  в  то  же  время
профессор Курбатов, далеко не такой кротости ученый, как ваш покорный слуга,
--  зачел  ему сложнейшие работы последних курсов... Я ни на что не намекаю,
нет, нет...
     Случалось, баккалауро являлся мрачным на простейший зачет, высиживал  в
грозном  молчании  час  или  два,  вслушиваясь  в ответы, внезапно вставал и
уходил. "Не подготовлен... Не смею отнимать драгоценное время..." Бывало, он
резался не  на  жизнь,  а  на  смерть  с  самыми  свирепыми  экзаменаторами,
забрасывая  их  парадоксами, дерзил, говорил резкости и уносил вс„ же с поля
боя завоеванную в битве пятерку. И когда его кидались  поздравлять,  сердито
цедил  сквозь  зубы:  "А,  это  все  --  чепуха!"  Его  давно  уже перестали
спрашивать: "А что же -- не чепуха?" Если кто-либо  новенький  задавал  этот
вопрос, Шишкин прожигал его насквозь огненным взглядом. "Закись азота!" -- с
маниакальным  постоянством,  сразу утрачивая чувство юмора, бросал он. Так к
этому и о тносились: "Пунктик!"
     Черты его личности открывались нам постепенно  и  не  вдруг:  так  дети
подбирают  картинки  из  причудливо вырезанных деталей. Узнали, что живет он
где-то у черта на куличках, на Малой Охте или  за  Невской  лаврой,  снимает
угол  у  хозяина.  Нельзя  понять: то ли он за стол и квартиру консультирует
этого хозяина -- гальванопласта и никелировщика, то ли договорился и  в  его
мастерской  проводит  какие-то  собственные  опыты...  И  -- чем дальше, тем
больше -- вс„, что нам  удавалось  узнать  о  нашем  Шишкине,  пропитывалось
дымкой ка кой-то таинственности.
     На  моем  личном горизонте он некоторое время маячил вдали, "в просторе
моря  голубом".  И  вдруг,  в  роковой  день,  крайне  заинтригованная  Анна
Георгиевна прошептала мне в прихожей:
     -- Павлик, вас там кто-то дожидается... Кто это? Я заглянул в щелку:
     -- Это? Баккалауро... Шишкин!
     Ее  глаза  недоуменно округлились, но ведь сверх сего я и сам ничего не
знал.
     Венцеслао сидел на утлом диване моем, пребывая  в  перигелии,  в  лучах
отеческой   любви.   На   столе  стояла  корзинка  от  Елисеевых  с  разными
"гурмандизами". Рядом красовалась бутылка хорошего вина,  а  владелец  всего
этого  изобилия,  аккуратно  сняв  ботинки,  оставшис ь в новеньких шелковых
носках, уронив на пол газету Речь". дремал в задумчивой позе с таким  видом,
точно привык тут дремать уже много лет.
     С  этих пор его постоянно можно было встретить у меня: на Можайской, 4,
он стал... Ну нет, это было бы неверное утверждение: своим он стать  не  мог
нигде.  Таким  своим  может  оказаться разве лишь страус в стаде быстроногих
антилоп: бежим вместе, но вы млекопитающие, а я -- птица!
     Среди нас он выглядел  марсианином.  Анна  Георгиевна  скоро  пришла  к
мысли,  что  он пришелец из мира четвертого измерения: она почитывала романы
Крыжановской-Рочестер, не к ночи будь таковая  помянута...  Мило  общаясь  с
нами  на некоем определенном уровне, он ни когда не позволял с собой никакой
фамильярной близости.
     Скоро  с  разных  сторон  до  нас  стали  доходить  самые  странные   и
маловероятные  россказни  о  нем,  о Шишкине. Он не подтверждал и не отрицал
даже самых неправдоподобных сплетен. Но странно, если недоверчивые  скептики
брались  от  случая  к  случаю  проверять любую та кую околесицу, всякий раз
оказывалось: да, так оно и было! По меньшей мере -- вроде того...
     В институтской канцелярии, как во всех  институтах,  и  тогда  работали
дамы.  Через них стало известно: Венцеслао Шишкину сам Дон-Жуан де Маранья в
подметки не годится.
     Вот, скажем, лишь год назад кто-то по оплошности порекомендовал его  на
лето  репетитором  в  чопорную  баронскую  семью Клукки фон Клугенау. Против
желания баронессы, заменив собою внезапно заболевшего учителя из Петер-шуле,
он отправился куда-то под Пернау, в баронский майорат. Фрау баронин поначалу
видеть не желала этого неаполитанского лаццарони: "Эр ист цу малериш фюр айн
Л„рэр..." /Он чрезмерно живописен для репетитора (нем.)/
     А месяца через два --  взрыв.  И  фрау  баронин,  и  восемнадцатилетняя
баронэссерль  --  Мицци  без  памяти  влюбились  в этого страшного человека.
Фрейлейн бегала на набережную  с  намерением  утопиться.  Матушка  будто  бы
приняла яд, но баккалауро недаром был химиком: он спас ее каким-то подручным
противоядием.  Генерал  Клукки  рвал и метал, но не на "негодяя", а на своих
дам: негодяй, по его словам, вел себя, как подобает дворянину,  хотя  в  чем
это выражалось, до нас не дошло.
     Утка?  Да  как  сказать?  Не  на  сто  процентов.  Нам  всем был знаком
массивный и  по-немецки  аляповатый  золотой  портсигар  Венцеслао,  в  виде
этакого  полена,  в  трудные  дни он охотно предоставлял его нуждающимся для
залога в ломбарде.
     Так вот, внутри этой штуковины готическим шрифтом  были  под  баронской
коронкой награвированы два имени -- "Катаринэ". и "Мицци"...
     Уверяли,  будто  однажды, посреди чемпионата французской борьбы в цирке
"Модерн", когда не то Лурих, не то финн Туомисто вызвали  желающих  испытать
счастья,  из  рядов  поднялся  чернобородый студент-технолог и принял вызов.
Матч Лурих -- студент в  маске  будто  бы  состоялся  и  закончился  вничью.
Купчихи  в  ложах  сходили  с  ума,  Николай  Брешко-Брешковский напечатал в
"Биржевке" хлесткий фельетон "Стальной бородач", а скульптор Свирская  долго
умоляла  Венцеслао  позировать  ей  для  вакхической группы "Нимфа и молодой
сатир "... Баккалауро отказался.
     Мы бы рады были не верить такой ерунде, но вот однажды...
     Мы -- я, Сережа (вот он!), еще двое-трое студиозов,  баккалауро  в  том
числе,  -- шли теплым весенним вечером по Милльонной к Летнему саду. Дурили,
эпатировали буржуазию, смущали городовых.
     Внезапно нас догоняет великолепный  темно-синий  посольский  "фиат",  с
итальянским  флажком  на  радиаторе. И маркиз Андреа Карлотти ди Рипарбелла,
министр и чрезвычайный посол Италии в СанктПетербурге,  улыбаясь  прелестно,
машет оттуда роскошной шляпой белого фетра.
     Машет  --  нам?! Мы удивились, Шишкин -- нет. Вонцеслао передал кому-то
из нас фунта три ветчинных обрезков, которые в пергаментной  бумажке  нес  в
руке  (мы  имели  в виду поехать на Елагин на финском пароходике), подошел к
остановившемуся поодаль "мотору", обменялся нескольки ми негромкими  словами
с  его  владельцем,  сел  рядом  с любезно приподнявшим в нашу сторону шляпу
маркизом, крикнул: "Завтра на Можайской!" -- и  был  таков...  Куда,  зачем,
почему с Карлотти?
     Мы  даже  не  пытались  у  него  спросить  об этом. На подобные вопросы
баккалауро никогда никому не отвечал... Да мы уже и привыкли: марсианин!  Мы
--  вроде  планет  -- ходим по эллипсам, а он движется по какой-то параболе.
Откуда-то прибыл, куда-нибудь может уйти...
     ...Нет,  отчего  же?  Он  превесело  танцевал  с  барышнями  на   наших
вечеринках,  принимал  участие  в  наших  спорах (а принимал ли? Больше ведь
слушал!), мог даже подтянуть "Через  тумбу-тумбураз!"  или  "Выпьем,  мы  за
того,  кто "Что делать?" писал..." Но ведь никогда он не соблазнялся распить
по бутылочке черного пивка в  "Европе"  на  Забалканском,  16,  не  орал  до
хрипоты  "Грановская!"  в  "Невском  фарсе",  не  был  приписан  ни к какому
землячеству... И весной, когда мы  все  перелетными  птицами  после  долгого
стояния  в  ночных  очередях  у билетных касс на Конюшенной (помнишь, Сергей
Игнатьевич? "Коллега из Витебска! Список 82 у коллеги из Нижнего в чулках со
стрелкой") разлетались кто на Волгу, кто на Полтавщину, -- он не волновался,
не записывался у коллеги со стрелкой, не хлопотал.
     Каждую весну он одинаково спокойно  приобретал  заново  в  магазине  на
Сенной  обычное ножное точило, с каким "точить ножиножницы!" ходили тогда по
Руси бесчисленные мужики-кустари. С ним он садился  в  поезд  на  Варшавском
вокзале,  доезжал  до Вержболова (а в другие годы -- до Волочиска) и оттуда,
со своей немудрящей механикой за плечами, с заграничным паспортом в кармане,
уходил пешком за царскую границу.
     Там, в Европах, представьте себе, не было таких "точить  ножиножницы!".
Там  по отличным шоссе ездили громоздкие точильные мастерские на колесах. Но
им было не проникнусь в глухие углы Шварцвальда, не забраться в Пиренеях  на
склоны  Канигу,  не спуститься в камышовые поймы Роны или По... А баккалауро
все пути были открыты. И к осени, обойдя весь старый материк с севера на  юг
или  с  востока  на  запад,  он возвращался домой, провожаемый многоязычными
благословениями, не только не "поиздержавшись в дороге", но, на против того,
с некоторой прибылью в  кармане...  Как  он  до  этого  додумался?  Кто  ему
ворожил?  Как  и почему он всегда получал паспорт? Не знаю и гадать не хочу.
Фантазируйте как вам будет угодно.
     Долго ли,  коротко  ли,  через  год-другой  вся  Техноложка  знала:  от
Вячеслава  Шишкина  можно  ждать  чего  угодно,  даже не скажешь -- чего. Мы
отчасти гордились им: вон какой у нас  особенный!  Таких  не  знавали  ни  в
Политехническом, ни в Путейском. А у нас -- есть!
     Так   и   относились   к  нему,  как  к  причудливому,  но  безобидному
человеку-анекдоту. К оригиналу. К Тартарену, но не из Тараскона, а из Химии.
Относились до самого рокового  дня,  двадцать  четвертого  апреля  девятьсот
одиннадцатого  --  да,  Сереженька,  теперь  уж -- им енно одиннадцатого! --
года.  В  этот  день,  двадцать  четвертого  по   Юлианскому,   естественно,
календарю, по святцам был день Лизаветочкиных именин.
 
ИМЕННЫ
 
     Так позвольте ж вас
     проздравить
     Со днем ваших именин !!.
     Куплеты
 
     Теперь  именины  --  пустяк,  предрассудок.  В  те  наши  дни  это  был
_день_ангела_, не что-нибудь другое. А в тот  раз,  за  некоторое  время  до
"Елвсаветы-чудотворицы",  мы  стали  примечать: с Венцеслао что-то не вполне
благополучно.
     Венцеслао начал  периодически  скрываться  невесть  куда.  Он  пропадал
где-то  неделями,  появлялся как-то не в себе: то возбужденный, то, напротив
того, как бы в меланхолии. Сидит, бывало, в  углу,  смотрит  перед  собой  и
напевает: "О, если правда, что в ночи..."
     В великом посту он сгинул окончательно.
     Пасха  в  том  году  оказалась  не  слишком  ранней -- десятого апреля.
Венцеслао не явился разговляться, и Анна Георгиевна, сорокапятилетнее тайное
пристрастие которой к баккалауро уже заставляло нас обмениваться понимающими
взглядами, была этим немного огорчена и немного обеспокоена.
     Прошла фомина неделя.  Шишкин  не  объявлялся.  Правда,  Ольга  Стаклэ,
могучая  стебутовка,  видела его на углу Ломанского и Сампсониевского, но он
ее не заметил, вскочил на паровичок и уехал в Лесной...
     Лизаветочкин день ангела из  года  в  год  отмечался  пиром,  подобного
которому студенчество не видывало.
     Задолго  до  срока  вс„ в квартире становилось вверх дном. Переставляли
мебель.  Полотеры  неистовствовали.  Кулинарные  заготовки  производились  в
лукулловских  масштабах.  На  моей  этажерочке теперь то и дело я находил то
коробку с мускатным орехом, то пузырек, по лный  рыжих,  как  борода  перса,
пряно  и  сладко  пахнущих  волокон:  шафран!  Можно  было  увидеть  здесь и
лиловато-коричневый стручок ванили,  как  бы  тронутый  инеем,  в  тоненькой
стеклянной пробирочке.
     Из  неведомых  далей  --  не  с горы ли Броккен на помеле? -- прибывала
крючконосая Федосьюшка, "куфарка за повара", и получала самодержавную власть
над кухней. Портнихи -- рты, полные булавок, -- часами  ползали  на  коленях
вокруг  именинницы  и  ее матушки. На плите что-то неустанно и завлекательно
урчало, кипело, пузырилось, благоухало. Уже на лестничной площадке  чуялось.
То  припахивает  словно миндальным тортом, а то вот теперь повеяло вроде как
"Царским вереском"  или  "Четырьмя  королями"...  Ветер  сквозь  только  что
выставленные  окна  листал  пропитанные  всеми  жирами  и  сахарами страницы
"Подарка молодым хозяйкам"  Елены  Малаховец...  Мелькали  озабоченные  тети
Мани,   тети   Веры,   шмыгали,   шушукались,   жемчужным   смехом  хохотали
Лизаветочкины подруги, важно восседали в креслах, консультируя  закройщиц  и
швей, полногрудые приятельницы Анны Георгиевны...
     В  этой кутерьме и для меня находилось дело. Конечно, от студента проку
мало, но все же  --  только  мужчина  должен  ехать  к  кондитеру  Берэн  за
сливочными меренгами, в этих кондитерских можно встретить таких нахалов!
     Или  --  боже  мой!  --  а  гиацинты-то?!  Сколько Лизочке лет? Значит,
двадцать гиацинтов должны стоять на столе, так всегда бывало!..  Ехалось  на
Морскую, 17, к Мари Лайлль ("Пармских фиалок не желаете-с?"). Вот так!
     И  я, и мои друзья целыми днями крутили мясорубки, меленки для миндаля,
растирали желтки, взбивали белки, кололи простые и грецкие орехи, с  важными
минами  пробовали  вперемежку  и сладкое, и кислое, и соленое .. Эх, чего не
попробуешь, когда тебе двадцать с небольшим, а ложку к твоим губам  подносят
милые,  выше  локтя открытые девичьи руки, все в муке и сахарной пудре, и на
тебя смотрят из-под наспех повязанной косынки большие, умные, вопросительные
глаза... Впрочем, это уже лирика, простите старика: расчувствовался...
     В том году я оказался в особом  разгоне  в  самый  канун  торжества,  в
егорьев  день.  Ох,  то  был  денек: все Юрочки и все Шурочки именинницы! На
улицах --  флаги:  тезоименитство  наибольшей  "Шурочки"  --  императрицы...
Тортов -- не получить, извозцы дерут втридорога...
     ...Я  сломя  голову  летел  вниз  по  лестнице, и с разгона наскочил на
Венцеслао. Господин Шишкин неторопливо поднимался к нам. Какие там  дары:  в
одной  руке он нес коричневую, обтянутую кожей тубу, в каких и тогда хранили
чертежи,  другую  руку  оттягивал  предмет  неожиданный:  средних   размеров
химическая  "бомба" -- толстостенный чугунный сосуд для сжатых под давлением
газов. _Эта_ бомба была приспособлена для переноски, как у чемодана,  у  нее
была наверху кожаная ручка, прикрепленная к рыжим ремням, на одном из концов
цилиндра я заметил краник с маленьким манометром, другой был глухим.
     Баккалауро  небрежно  нес  свой вовсе не именинный груз, но на лице его
лежало странное выражение не мотивированного ничем торжества, смешанного  со
снисходительным   благодушием.   Он  поднимался  по  лестнице  дома  4,  как
какой-нибудь ассирийский сатрап, как триумфатор! Это раздосадовало меня, тем
более что я торопился.
     -- Свинья ты, баккалауро! -- на бегу бросил я. -- Хоть бы  по  телефону
позвонил... Да в том дело, что Лизаветочка именинница завтра, а ты...
     0н даже не снизошел до оправданий.
     -- А... Ну как-нибудь... -- совсем уже беспардонно пробормотал он.
     И  я  --  помчался.  И  по-настоящему  столкнулся я с ним только поздно
вечером, ввалившись наконец в свою комнату.
     Венцеслао был  там.  Лежа  на  диване,  он  курил,  стряхивая  пепел  в
поставленный  на  пол  таз  из-под  рукомойника. Не будь окно распахнуто, он
давно погиб бы от самоудушения. Та самая туба для чертежей валялась на  моей
кровати,  а  газовая  бомба, раскорячив короткие, как у таксы, кривые ножки,
стояла под столом у окна.  На  стуле  у  дивана  виднелись  тарелки,  пустой
стакан.  Лежала  развернутая книга. Приспособить баккалауро к делу, конечно,
никому и  в  голову  не  пришло,  а  вот  покормить  его  вкусненьким  вдова
полковника Св идерского, разумеется, не преминула.
     Обычно  Венцеслао,  встречаясь,  проявлял некоторую радость. На сей раз
ничего подобного не последовало. Бородатый человек лежал недвижно и  смотрел
в  потолок,  и  только  красный  кончик  крученки  (он не признавал папирос)
описывал в темноте причудливые эволюты и эвольвенты.
     -- Баккалауро, ты что? Нездоров?
     Он и тут не соблаговолил сразу встать. Он  вс„  лежал,  потом,  спустив
ноги  с  дивана, сел. Я щелкнул выключателем. Он смотрел на меня с тем самым
выражением  монаршего  благоволения,  которое  бросилось  мне  в  глаза   на
лестнице.  Потом  странная  искра  промелькнула в его угольно-черных глазах.
Неестественный такой огонек, как у актера, играющего Поприщина...
     -- Павел, я вс„ кончил! -- произнес он незнакомым мне голосом.
     Было  странно,  что  за  этими  словами  не  прозвучало   торжественное
"Аминь!".  Таким  тоном  мог  бы  Гете  сообщить  о  завершении второй части
"Фауста".  Наполеон  мог  так  сказать  Жозефине:  "Я  --  Первый   консул".
Чернобородый лентяй Венцеслао, пускающий дым в потолок студенческой комнаты,
права не имел на такой жреческий тон.
     --  Да  неужели? -- как можно ядовитее переспросил я, вешая пальтецо на
скромный коровий рог у притолоки двери, заменявший на Можайской  турьи  рога
родовых замков. -- Ты _вс„_кончил_? А нельзя ли узнать что именно? И -- как?
     --  Вс„!  --  ответил  он мне с античной простотой. -- Теперь я могу...
тоже -- вс„. Как бог...
     Вы, может быть, удивитесь, но я запнулся, слегка озадаченный.  Вдруг  в
самом тоне его голоса мне почудилось что-то такое... Я насторожился.
     --  А  без  загадок  ты  не  способен?  _Что_, собственно, ты _можешь_?
Почему?
     -- Я тебе сказал -- вс„! -- повторил он  уже  не  без  раздражения.  --
Почему?  Потому,  что  я  нашел  ее...  Ну  закись...  Эн-два-о...  плюс икс
дважды... Вон она стоит, -- он указал на бомбочку.
     -- А, закись... -- махнул я рукой. -- Да, тогда, разумеется...
     И вот тут он очень  спокойно  улыбнулся  мне  в  ответ  улыбкой  Зевса,
решившего  поразить  чудом какого-нибудь погонщика ослов, не поверившего его
олимпийству.
     -- Спать не хочешь? Тогда сядь и послушай... "Наткнулся на интересное?"
-- спрашиваешь (я не спрашивал: "Наткнулся на интересное?"  --  он  возражал
самому  себе).  Ни  на  что  я  не  натыкался. Я искал и нашел... Колумб вон
тоже... наткнулся на Америку... На, кури...
     Я вдруг понял, что ничего не поделаешь, сел и закурил. Гипноз, что  ли?
Он милостиво разрешил мне сесть на мой собственный стул. И я сел. А он встал
и,  не  зажигая  света,  заходил  по  комнате.  И заговорил. И с первыми его
словами  остренький  озноб  прозмеился  у  меня  между  лопаток.  Позвольте,
позвольте,  как же это? Что-то непредвиденное и очень большое обрисовалось в
тумане передо мной...
 
 
Страница сгенерировалась за 0.0964 сек.