Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Сказки

Лев Успенский - Эн-два-0 плюс Икс дважды

Скачать Лев Успенский - Эн-два-0 плюс Икс дважды

ПУТЬ В ВЕСТ-ИНДИЮ
 
     Истина часто добывается изучением
     предметов, на взгляд малозначащих...
 
     Д. И. Менделеев
 
     Тут вам надо забыть о сегодняшней науке. Вам  даже  вообразить  трудно,
как мало, как случайно занимались мы в те годы вопросом о прямом воздействии
химических   веществ   на   человека...  Ну  кто  же  говорит,  лечили  себя
медикаментами -- химия! Пили-ели, опять-таки --  химия,  XIX  век,  Либих  и
прочие, не поспоришь! Наркозы стали применять с каждым годом шире. Еще Фохты
и  Молешотты  шум подняли: в человеке вс„ -- сложная вязь химизмов... Что же
повторять банальности?
     Но _выводов_ из этого никто не делал. Никаких, Сереженька! Ни малейших,
заслуживающих этого названия, милая барышня, и  вы,  молодой  человек!  Ведь
если  человек  --  совокупность  химизмов,  то...  Вот об этом-то никто и не
подумал. Кроме _него_! Кем он был в глубине своей -- гением или злодеем,  не
скажу.  Но  прав  Дмитрий  Иванович  Менделеев:  вс„  началось  с  предметов
малозначащих, с ерунды.
     Нет ерунды для людей такой закваски! У  Ньютона  было  яблоко,  у  Вячи
Шишкина -- пузырек с валерьянкой и кошка.
     Еще  мальчишкой, черномазым саратовским гимназистиком, он увидев кошку,
которой подсунули скляночку от валерьяновых капель, только что опорожненную.
Здоровенный свирепый котяга, гроза округи, ловивший зайцев на огородах, стал
вдруг котофеемангелом, ластился к  людям,  похотливо  валялся  на  полу.  Он
обнимал  свой фиал блаженства, валерьяновый пузырек... "Мам, что это он?" --
"Что-что? Мяуну нанюхался, вот и ошалевает..."
     Вот и все, конец. Для Вячки Шишкина это оказалось началом.  Через  пять
лет  отрок  Шишкин уже кончал гимназию. Учитель физики -- скептик, циник, но
настоящий химик, не "свинячий", как у Чехова, -- вздумал  продемонстрировать
классу действие веселящего газа. Да, да, закиси азота, коллега Берг!
     Чудо    созерцало   человек   тридцать   семнадцатилетних   приволжских
Митрофанушек. Веселились все. Но потрясло оно одного только Шишкина. Что  же
это такое? Это-то уже не кот! Что же она с нами делает -- химия? С людьми?
     Вот  Голов, тупица из тупиц, а смотрит с изумлением: "Тремзе! А Тремзе!
В "Аквариум" бы  такой  газок..."  И  "поливановский"  хулиган  Тремзе,  сын
околоточного,   который   зверем   смотрел   на  учительские  приготовления,
осклабясь, как Калибан, качает кабаньей головой своей и хохочет,  и  кричит:
"Михал Ваныч! Коперник! Вы -- победили!"
     Застенчивый может превратиться в рубаху-парня, в удальца. Нежная княжна
Мери --  в  буйную  Клеопатру...  И  вс„  на  тот срок, пока молекулы азота,
соединившегося с кислородом,  молекулы  эндва-о,  кружатся  и  пляшут  в  их
жилах...  Так где же тогда воспитание, характер, личность? Где я, человек? А
черт его знает... Нет личности -- азот и кислород!..
     Тысячи  проходили  мимо  этого  "малозначащего   предмета"   с   полным
равнодушием,  как слепые. А Вяча Шишкин, цыганенок-генеральчонок, вцепился в
него мертвой хваткой. На всю жизнь. Он рассуждал так. Вон  оно  что!  Закись
азота  выводит  человека  из равновесия, "веселит" его. Бромистые соединения
"успокаивают".  Какой-нибудь  датурин  вида   цэ-16-аш-23-о-три-эн   (опять,
заметьте,  о-эн)  доводит  до  состояния  смертельного  исступления: "Белены
объелся!"
     Ну хорошо, пусть! Но,  во-первых,  почему  "пусть"?  А,  вовторых,  раз
"пусть", так, очевидно, рядом с датуринами и бромидами должны существовать в
мире  тысячи  неведомых  и доныне не испытанных соединений, которые способны
превратить хомо сапиенса во что угодно. В гориллу и в  тигра.  В  кролика  и
соловья.  В  сатира  и  ангела.  И  кто  сказал,  что это превращение нельзя
закрепить  надолго,  сделать  стойким.  Нужно  --  произвольным,   надо   --
насильственным?  А  если  так,  то  не  стоит  ли всю свою жизнь, всего себя
посвятить поиск ам подобного эликсира. Подобного зелья, черт  возьми!  Такой
отравы!
     "Мир  исполнен  возможностей,  никогда  не  осуществленных!" -- говорил
Леонардо. Отыскать в грудах вещей  и  явлений  хвосты  этих  возможностей  и
ухватиться  за  них может только гений. Я не могу разъяснить вам, как Шишкин
нашел свой норд в мире химических явлений. По-видимому, он и был гением...
     -- Газ! -- сказал он, стоя у стола,  под  которым  присел  на  короткие
лапки,  как  таинственная  черепаха,  обыкновенный  лабораторный газгольдер,
хозяйственно  и  наивно  перевязанный  желтыми  чемоданными  ремнями,  точно
толстый  мопс  сбруйкой.  --  Да, газ... Состав? Да вот: эн-два-о... Ну и...
плюс икс дважды, скажем пока так. Плюс два атома еще  одного  элемента.  Под
воздействием света (и в присутствии воды) быстро разлагается на газообразные
кислород   и   азот...   Икс  дает  отчасти  соединение  с  аш,  отчасти  --
улетучивается: Обнаружить его после реакции практически невозможно. Потому и
икс. Вот такой газ, Коробов! В этой бомбочке он под приличным  давлением  --
его... порядочно. Представляешь себе?
     --  Это  я  представляю  себе  очень просто, -- не желая показать своих
чувств, сухо сказал я. -- Но представления не имею -- что  это  такое?  Кому
оно нужно и зачем... Газов много.
     Бакалавр  Шишкин, слушая, остановился перед моим стулом. Он был сегодня
какой-то парадный: руки мыты с пемзой, борода подстрижена. Что такое?
     -- Скажи мне, Коробов, скажи, есть у тебя хоть столько воображения, как
у профессора В. Тизенгольдта? Или  ты  --  "всегда  без  этого"?  Можешь  ты
представить  себе...  ну,  хоть  жидкость... Какую-нибудь там несмачивающую,
пенящуюся,  золотисто-желтую   маслянистую   дрянь...   Пусть   она   слегка
припахивает  жасмином,  туберозами,  если  ты их предпочитаешь. Пусть слегка
фосфоресцирует в проходящем свете... Ты вводишь ее в вены  самого  тугоухого
из твоих друзей, ну хоть Сергею Сладкопевцеву (ейбогу, Сергей Игнатьевич, не
морщись,  так и было сказано!), и -- на то время, пока это вещество остается
в его организме, он становится  гениальным  музыкантом.  Играет,  подбирает,
напевает...  Сочиняет сонаты. Бредит мелодиями. Не может без этого. Способен
ты вообразить такое?
     -- Ты что, баккалауро, стал сотрудником "Мира приключений"?  С  Уэллсом
хочешь соперничать?
     --  Я хочу соперничать не с Уэллсом, а с господом богом! -- с внезапным
раздражением и досадой рявкнул Венцеслао. -- Если тебе угодно  играть  шута,
играй:  но,  ей-богу,  стоило  бы  стать  посерьезней...  Нет  такой  желтой
жидкости.  Есть  газ!  _Мой_газ_!   Газ   Шишкина!   Голубоватый   в   малых
концентрациях, изумруднозеленый в больших. Подожди -- увидишь! Слегка кислит
на   вкус   (как   когда   раздражаешь   язык   слабым   током),  в  темноте
фосфоресцирует...  Странное  такое   лиловатое   свечение...   В   замкнутом
пространстве  очень  стоек.  Соприкасаясь  с аш-два-о, даже при слабом свете
разлагается быстро, в темноте -- медленно.  Добыть  его...  Проще  простого,
потому   что   икс  дважды  --  это  идиотски  вездесущее  вещество.  Отброс
производства. Мусор.
     -- Слушай, Шишкин! -- рассердился наконец и я. -- Ты химик, но и  я  --
химик.  Что  ты  меня  вокруг  да  около  водишь? Свойства, свойства... Меня
интересует _действие_. Действие на человека, на металлы, на минералы, на что
-- в конце концов?
     -- Действие? А вот какое у  него  действие.  --  Вдруг,  резко  понизив
голос,  Шишкин  сел  рядом  с моим стулом на кровать. -- Действие -- одно...
Нет, прости, два. Первое: он энергично  возбуждает  центры  Брока...  Ну  --
мозговые   центры   речи,  говорения.  Заметил?  Вовторых,  он  одновременно
(слышите? -- одновременно!) нацело парализует  центры  фантазии...  Если  ты
не... Должен же ты, наконец, понять, что это значит!..
     В  тот  вечер  я  очень  устал,  еле  на  ногах  держался.  Я не был ни
студентом, ни химиком. Я видел  его  возбуждение,  чувствовал,  что  за  ним
что-то  есть,  но никак не мог начать резонировать на его колебания. Хорошо,
любопытно, но -- чем же тут так уж особенно восторгаться? Еще один наркотик,
еще одно анестезирующее средство... Эх, Сереженька! Приходится признать:  не
умели мы с тобой проницать в будущее...
     -- Ну что ж, -- сказал я ему тогда миролюбиво, -- считай меня оболдуем:
не пойму, что тебя выводит из себя...
     --  Что  ты  оболдуй -- всем и так ясно, -- сердито фыркнул он -- но до
какой же  степени?  Ладно,  слушай!  Вот  ты  вдохнул  достаточный  объем...
_этого_газа_.   Центры   речи  твои  возбуждены.  Ты  начинаешь  _говорить_.
_Ты_не_можешь_не_говорить_._Ты_говоришь_непрерывно_.  Но  ведь   фантазия-то
твоя  в  это  время угнетена, воображение-то не работает! Ты полностью лишен
способности выдумать что-либо. Полностью!  Абсолютно.  Значит,  говорить  ты
можешь  лишь то, что действительно видишь, думаешь, чувствуешь. А думаешь ты
тоже лишь  о  реально  существующем.  Понял?  Следовательно,  ты  _говоришь_
_правду_. Только правду. И -- всю правду, до конца...
     Он вгляделся в меня, и ему показалось, что этого не достаточно.
     --  Если  ты  ненавидишь своего соседа по квартире, ты звонишь к нему и
выкладываешь ему вс„, от "а" до "зет". Если ты непочтительно мыслишь о  ныне
благополучно  царствующем,  ты  не  будешь  молчать. Если ты -- муж, а вчера
побывал в веселом доме в Татарском переулке,  ты,  возвратившись  домой,  на
вопрос  супруги  так  и  отчеканишь:  "В Татарском переулке, милочка, и не в
первый раз..."
     -- А, да ну тебя! -- вскричал я,  довольно  искренне  вознегодовав.  --
Хорошо, что это хоть -- твоя фантазия...
     --  Хочешь  --  открою? -- внезапно проговорил баккалауро, наклоняясь и
живо протягивав маленькую смуглую руку свою к бомбочке. Он  коснулся  крана.
Послышался и тотчас же смолк тоненький острый свист. Я вздрогнул.
     --   Какая   же   это  фантазия,  --  пожал  он  плечами,  --  зажги-ка
электричество...
     Я щелкнул выключателем. Маленький хлопок  зеленоватого  тумана,  быстро
редея  и  голубея,  плыл  над  столом  к  окну.  Венцеслао смотрел на него с
непередаваемым выражением.
     -- Эн-два-о плюс икс дважды! -- строго, по слогам, произнес  он,  когда
облачко  окончательно  рассеялось.  --  Запомни,  Коробов,  навсегда  и  это
название, и сегодняшнее число...  И  стол  твой  этот  дурацкий...  С  этого
начинается новая эра.
     Простить  себе  не  могу:  мне и тут еще казалось -- шуточки. Глуповата
бывает порою молодость, не сердитесь, коллеги!
     --  Забавно!  --  спаясничал  я.  --  Ты  --  пробовал?  Ну,  и?  Режут
правдуматку?..
     Воображаю, каким ослом я показался в тот миг ему!
     --  Уморительно,  не  правда  ли?  --  в  тон  мне  ответил он. -- Я-то
пробовал,  но...  К  сожалению,  одиночки  --  не  показательно.  Мальчишки,
девчонки  заставские.  Неинтересный  матерьял.  Мне  нужна  целая подопытная
группа. Несколько вполне  интеллигентных  индивидов...  Что  бы  каждый  был
способен  отдать  отчет в ощущениях, проанализировать, письменно изложить...
Мечты, мечты! Где таких найдешь!
     Одна смутная мыслишка в этот самый миг мелькнула передо  мной...  Когда
между  людьми  почти  вс„ сказано, не находится только решимости переступить
какую-то черту... Тогда -- такое вот эндва-о... Но  нет,  я  даже  не  успел
прислушаться тогда, к самому себе, мне кажется...
     --  Скажи-ка,  а  газ-то твой не ядовит? Могут же быть всякие косвенные
последствия... И на какой срок действие? Навсегда?
     Венцеслао встал с кровати и пересел на подоконник. Сел и  уставился  на
меня  своими  глазами  гипнотизера: в газетах тогда помещал объявления некто
Шиллер-Школьник, чародей, у него из очей на рекламной картинке текли молнии.
Вот такие были сейчас глаза и у баккалауро.
     -- Хотел бы  я,  --  мечтательно  заговорил  он,  --  хотелось  бы  мне
услышать,  что  мне  сказал бы какой-нибудь Арсен Люпен, если бы я предложил
ему, для пользы его допросов, установить в ящике письменного стола  примерно
такую  вот  бомбочку...  Преступник запирается. Следователь нажал рычажок...
Запахло духами... Этото ты понимаешь?.. Или ты -- Морган, или Рокфеллер.  Ты
пригласил  на обед с глазу на глаз Вандербильта или Дюпона, хочешь выяснить,
как смотрят они на положение на бирже...  В  стене  отдельного  кабинета  --
газгольдер с эн-два-о (плюс икс дважды, само собой)... Ведь, пожалуй, стоило
бы Моргану заплатить неплохое вознаграждение тому, кто ему этакий газгольдер
заполнит  газом...  Да  что -- Дюпоны?... Вон я возьму да и предложу в нашем
Главном штабе... "А что ваши пр евосходительства? Вот ваши люди имеют  порой
конфиденциальные   беседы   с   разными   там   австрийскими  или  прусскими
штабистами... А не заинтересует ли  вас  этакий,  мягко  выражаясь,  фимиам?
Пахнет  не то ландышами, не то черемухой, чемто весьма приятным,.. Что, если
такой запах будет клубиться  в  каком-нибудь  дамском  будуаре,  куда  такой
полковник  Эстергази  привык заглядывать? Ведь это только приятно... Запахло
так в номере гостиницы, в кузове автомобиля... Так, на один момент...
     Видишь ли, Павел, я уже сказал тебе: на свету... Я  составил  диаграмму
его распада... Минутное дело, через полчаса -- никаких следов...
     И  вот  представь  себе:  ты в комнате, в которую я впустил некий объем
газа... Удельный вес его равен весу воздуха. Диффундирует он мгновенно. Свет
в помещении обычно слаб, минут десять газ будет жить.  За  десять  минут  ты
вдохнешь  восемьсот,  тысячу  литров  воздуха... Вполне достаточно! Что же с
тобой произойдет? Сначала приятное быстрое опьянение, этакий легкий хмель...
Дамы  будут  в   восторге:   нежное   головокруженье,   этакое   блаженство,
зеленоватосиреневый  туман в глазах, запах цветов... Потом -- секунд на пять
-- семь, не более! -- полная потеря сознания. Очень  любопытно:  выключается
только   одна   какая-то   часть   мозга,   координация  движений  полностью
сохраняется. Ну да об этом потом: томы наворотят физиологи!
     Затем -- обморок мгновенно проходит... Очень  легко  дышится,  чудесное
ощущение...  Никаких  видимых  следов  опьянения. Но ведь тот газ, который в
тебе, он-то -- не на свету... Он не распадается так  быстро...  По-видимому,
он  остается в организме несколько часов, у разных лиц по-разному... От двух
до десяти... И все эти часы вс„ это время, ты, мой друг  Павлик,  _говоришь_
_правду_...
     Подумай  над  этим!  Ты чувствуешь себя бодро приподнято... Ты никак не
можешь ничего  заподозрить  --  просто  у  тебя  чудесное  настроение.  Тебя
обуревают   необыкновенно   ясные   чувства   и  мысли.  Они  значительны  и
неопровержимы. Нельзя же их утаивать от мира. Тебе хо чется сообщить  о  них
людям. Молчать становится нестерпимо...
     Тебе двадцать лет? Ты не можешь ни прибавить ни убавить их даже на год.
Ты полюбил  девушку?..  Ты  немедленно расскажешь об этом и ей, и всем, кого
встретишь. Если ты писатель, ты -- погиб. Толстой,  не  смог  бы  изобразить
Наташу:  ведь  она  --  ложь,  ее  не было. Беда, если ты дипломат или князь
церкви:  стоит  тебе  открыть  рот,  и  ты  наговоришь  такого...  Начинаешь
понимать, что такое мой эн-два-о? Соображаешь, к чему ведет владение им?
     Баккалауро,  всегда  лаконичный,  превратился  в Демосфена. Способность
убеждать, у него всегда была, и мы  даже  поговаривала  --  нет  ли  у  него
свойств  гипнотизера...  Впрочем, кажется, я начинаю искать оправданий... Не
хочу этого!..
     ...В окне брезжило утро, Венцеслао, бледный,  усталый,  говорил  уже  с
трудом,   куря  круч„нку  за  круч„нкой.  Я  открыл  фортку,  за  ней  густо
заворковали первые голуби... Я слушал их и думал: а  что,  если  это  так  и
есть? Если он и впрямь добился всего этого?
     Не  буду  хвастать: всего значения этого открытия -- ведь только теперь
наука подошла к решению проблемы Шишкина -- я еще не  мог  осознать.  Но  на
меня  как бы повеяло, пахнуло необычным. _Я начал верить_. И что ж говорить,
в таком мире мы жили... Мне не пришло в  голову  видеть  за  этим  открытием
великие  и светлые перспективы. Во мне возникло не желание овладеть _Новым_,
чтобы это _новое_ отдать  человечеству.  А,  что  там  еще:  мне  захотелось
сделать  из  того, что я узнал, маленькое, не слишком честное, эгоистическое
употре  бление.  Искусственно  добиться  откровенности,   добыть   признание
человека,  который... Плохо, отвратительно, не хочу продолжать: сегодня-то я
не дышал  его  проклятым  газом,  выкладывать  вс„  начистоту  для  меня  не
обязательно...
     --  Слушай-ка,  баккалауро,  -- далеко не решительно проговорил я в тот
рассветный час, движимый этими невнятными побуждениями, -- а  ведь  в  самом
деле... Это необходимо проверить. Экспериментально!
     Он махнул рукой с досадой:
     -- Необходимо!.. А где и как? Мне ведь нужна не группа энтузиастов, вс„
понимающих, но готовых ради науки на подвиг....
     Предварительная осведомленность вс„ исказит, сам понимаешь... Мне нужно
не везение.  Нужны  павловские  собачки.  Я  должен  без  их  ведома сделать
кроликами людей, и притом -- людей интеллигентных... Которым --  _потом_  --
можно  вс„ объяснить, и которые поймут, как важно сохранить пока этот опыт в
тайне. _Поймут меня_... А где я их возьму?
     И вот тут-то -- не он -- я! -- произнес решительные слова.  Зачем?  Мне
захотелось  услышать  хоть один раз правду, всю правду из уст Лизаветочки...
Плохо? Конечно, хуже нельзя, -- мерзко!  Все  равно  что  вырвать  признание
гипнозом, напоить девушку пьяной... А вот...
     --  Ну,  ерунда! -- пожал я плечами. -- Ты ручаешься, что это безопасно
для "кроликов"? Так  тогда...  Забыл,  какой  завтра  день?  Соберется,  как
всегда,  человек  двадцать,  как  раз  то,  что тебе нужно. Либо благородные
старцы, либо -- студенчество... Никаких гробовых тайн, разоблачение  которых
было  бы  трагедией...  Может  быть,  только  эта  ходячая  кариатида Стаклэ
замешана в какой-то там политике, так это и так  всему  миру  известно...  У
Раички,  конечно,  кое-что  за душой есть, говорят, она к поэту Агнивцеву на
дачу одна е здила. Но Раичка и без твоего газа каждому все расскажет, только
попроси. Да и вообще -- газетных репортеров у нас не будет... Почему бы тебе
не попробовать?..
     Венцеслао не шевельнулся на стуле. Он  колебался.  Теперь-то  я  думаю:
нечего  он  не колебался, -- он очень ловко разгадал меня и сыграл со мной в
прятки. Но вид был такой: размышляет в нерешительности.
     -- Не знаю, Коробов, -- произнес он наконец  в  тяж  ком  сомнении.  --
Конечно,  с  филистерской точки зрения превращать людей в подопытных морских
свинок -- ужасно. Но ты представь себе, что Пастер  бы  не  рискнул  привить
свою сыворотку в первый раз _человеку_... Ты же первый осудил бы его...
     Он   произнес   слово   "филистер".   Большего   оскорбления   молодому
интеллигенту тех дней и придумать было нельзя. Да каждый из нас любую  пытку
бы  принял, лишь бы снять с себя такое обвинение. Лучше "отца загубить, пару
теток убить", лучше по Невскому, бичуя себя , нагишом бежать,  чем  прослыть
филистером...
     Мы  все-таки  решили,  хоть для приличия, заснуть: я на кроватке своей,
Шишкин -- на коротком диване. Гений закрылся пледом, и  ноги  его  в  носках
торчали  по ту сторону валика. В окно уже тек свет Лизаветочкина "ангела", и
прикармливаемые ею жирные голуби уже топотали по ржавому железу, стукаясь  в
стекло розовыми носами.
     Когда я уже задремывал, мне пришел в голову еще один вопрос, может быть
и существенный.
     --  Баккалауро!  -- окликнул я. -- А противоядия от этой прелести ты не
знаешь? Ты-то сам можешь избежать ее действия?
     Венцеслао лежа курил, пуская дым в потолок.
     -- Пока нет! -- ответил он после некоторой паузы и весьма лаконично.
     Мне не пришло в тот миг в голову, что по крайней мере сегодня Шишкин не
вдыхал еще газа правды. У меня не было оснований ни  верить,  ни  не  верить
 
 
Страница сгенерировалась за 0.0386 сек.