Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Сказки

Лев Успенский - Эн-два-0 плюс Икс дважды

Скачать Лев Успенский - Эн-два-0 плюс Икс дважды

ПИР ВАЛТАСАРА
 
     Вот приведены были ко мне мудрецы и обаятели,
     чтобы прочитать написанное и объяснить его
     мне. Но они не могли объяснить значение
     этого...
 
     Даниила, V, 15
 
     Теперь,  друзья,  зовите на помощь воображение: я не Г.--Дж. Уэллс, а у
вас не отнята способность  фантазировать,  вы-то  ведь  никогда  не  слыхали
запаха злосчастного эн-два-о, смешанного с икс дважды.
     Лизаветочкины именины, как я уже сказал, на Можайской, 4, расценивались
как событие  двунадесятое. Помнишь, Сергей Игнатьевич, какую корзину фруктов
ты -- Крез среди нас -- притащил в тот  день?  В  каком  небывалом  галстуке
появился? Не морщись, ие морщись: ты не анкету заполняешь...
     Открывать  секреты  и совлекать покровы так уж совлекать. Ему мало дела
было до семьи Свидерских. Он -- и фамилия-то Сладкопевцев  --  интересовался
тогда  только  колоратурными  сопрано...  Новой Мравиной. Второй Липковской!
Иначе говоря  --  Раичкой  Бернштам,  которую,  кстати,  тот  же  баккалауро
непочтительно  именовал  "сто  гусей"...  Вот  той  самой,  что  к Агнивцеву
ездила... Тем лучше!
     Собирались  на  Можайской  всегда   не   по-петербургски   рано.   Анна
Георгиевна,  вс„  еще  не  снимая  снежного фартучка и кружевной наколки, --
этакая "белль шоколатьер" /"Прекрасная шоколадница" -- известная картина  Ж.
Лиотара./  в  опасном  возрасте, -- докруживалась на кухне. Кухня, фартучек,
наколочка к ней очень шли. Вокруг все еще бегали, суетились,  волновались...
Один  только  Венцеслао,  реализуя  свои,  неведомо  как добытые в этом доме
дворянские привилегии, лежа на моем  диване,  читал  с  отсутствующим  видом
по-итальянски  чудовищный  роман  Матильды Серао. Он ничего не терял от этой
неподвижности. Как пророка Илию, его кормили разными деликатесами вороны. На
головах у них были кружевные наколки...
     Часов в семь начали появляться нимфы и гурии, черненькая  и  вертлявая,
как  обезьянка-уистити,  Раичка  в  том  числе.  Дом  заполнился еще большей
сутолокой,  серебристым  смехом,  контральтовыми  возгласами  Ольги  Стаклэ,
запахом духов и бензина (лайковые перчатки чистились только им), фиоритурами
Джильды и Розины.
     Часом позже в стойке для зонтов и тростей водворилась шашка с орденским
темлячком.  Дядя Костя, генерал Тузов, долго, с некоторым усилием нагибаясь,
лобызал ручку кузины Анечки, поздравляя с торжественным днем.
     Потом  начались  непрерывные  звонки.  Палаша  с  топотом  кидалась   в
переднюю.
 
     Стою, и слышу за дверям
     Как будто грома грохотанье --
     Тяжелозвонкое скаканье!..--
 
     Это  про  нее  кто-то  там  сказал,  Севочка Знаменский, должно быть...
Палаша возвращалась, и по выражению  ее  лица  можно  было  определить,  кто
пришел:  иной  раз  на  нем  была  написана удовлетворенная корысть, иной --
женская суетность. Приходили ведь  в  беспорядке,  и  тароватые  старшие,  и
веселые студиозы, от которых проку мало, одно настроение...
     Прибыли,    как    всегда,    два    Лизаветочкиных   дальних   родича,
провинциалы-вологжане,   студенты-лесники,   Коля   положительный   и   Коля
отрицательный, фамилий их как-то никто никогда не употреблял.
     --  Гм...  толково! -- сильно напирая на "о", отреагировал на накрытый,
уставленный бутылками и закусонами стол Коля положительный.
     --  Э...  коряво!  --  с  тем  же  северным  акцентом  отозвался   Коля
отрицательный,  разглядев аккуратные записочки с именами гостей, разложенные
у  приборов.  Такое  ограничение  свободной  воли  застольников  никогда  не
устраивало его.
     --  Коля,  подите  сюда!  -- тотчас же взялась за него Раичка Бернштам.
Сейчас же объясните, что означает это ваше вечное "коряво"? Что  за  нелепое
выражение?
     --  Ну... Во всяком случае, _нечто_отрицательное_, -- еще раз забыв про
подвох, как всегда, ответил Коля и махнул рукой на общий смех...
     Вс„ было, как заведено, как каждый год. Ничто не менялось...
     Было у Лизаветочкиных именин одно негласное преимущество: в эти  недели
между  пасхой  и  вознесеньем полагалось _христосоваться_, "приветствуя друг
друга _троекратным_ лобзанием". "Не понимаю, почему только троекратным?"  --
удивлялась  Раичка.  Вот  и  христосовались,  иные  по забывчивости дважды и
трижды.
     Почтальоны  несли  телеграммы.  Кому-то  уже  облили  платье   белками:
"Химики, что нужно делать? Белки!"
     Один  мазурек  сел,  другой стал пригорать. И химики и чистые технологи
рванулись было туда, но Федосья Марковна  была  на  страже:  "Ахти  матушки,
Георгиевна, не стольки оны помогать, скольки к миндалю-изюму соваться..."
     Один  только  Венцеслао хранил величественное спокойствие. Конечно, и у
него были свои заботы: перед зеркалом со страшным лицом он с полчаса  вдевал
запонку в крахмальный воротник, пока хозяйка дома, махнув рукой на приличия,
не пришла к нему на помощь.
     Часов в девять наконец все сели за стол...
     Ну,  с  классиками  соперничать  не стану: вс„ и теперь происходит, как
тогда. Бутылки веселили цветными бликами. Рюмки позванивали.  Ольга  Стаклэ,
будущий  агроном,  пила  водку,  как  хороший  гусар,  к восхищению генерала
Тузова. Колоратурная Раичка умоляла соседей: "Не спаивайте меня, я  за  себя
не ручаюсь..." Я же исподтишка поглядывал на баккалауро.
     Он с достоинством восседал рядом с Анной Георгиевной. Черная борода его
казалась  еще чернее рядом с манишкой, рукавчиками, белоснежной скатертью...
Он, безусловно, был достойным Валтасаром этого пира, и я сам себе удивлялся:
как это мы до сих пор не уразу мели, что перед нами -- не  такой,  как  все,
человек?  Кто  именно Не знаю: может быть, капитан Немо, он же принц Даккар,
благородный индиец... А на  худой  конец  тот  полуиндус,  мистер  Формалин,
который  превратил  в  жирный  аэростат мистера Пайкрофта в смешном рассказе
Уэллса...
     Мистер Формалин, однако, вел себя  сегодня  очень  мило.  Он  посветски
ухаживал  за  соседками, хвалил кушанья, перебрасывался свободными репликами
со старшими, так же, как и со своими ровесниками... Да шут его знает: у него
как-то не было точного возраста... Чей он был ровесник?
     Он вызвал сенсацию, случайно  вынув  из  кармана  крошечную  книжку  --
"Фиоретти"  --  прославленные "Цветочки", сборник лирикорелигиозных излияний
святого Франциска  Ассизского.  Книжку  заметили.  Он,  не  ломаясь,  прочел
несколько  строк  по-итальянски.  "Я  всегда  ношу  ее  с  собой..."  А  кто
поручится: вполне возможно -- и впрямь носил... Но в то же время он не терял
из виду и ту цель, которую перед собой поставил.
     Когда после первых  здравиц  наступил  обычный  и  обязательный  период
общего  молчанья,  он нашел возможность заговорить негромко со своими дамами
справа и слева,  --  слева,  поглядывая  в  двери  и  распоряжаясь  взорами,
восседала Анна Георгиевна. Это было недалеко от меня, и я прислушался.
     --  Именины Лизаветы Илларионовны, -- вкрадчиво ворковал баккалауро, --
останутся мне памятны и по личной причине. Дело в том, что сегодня я  и  сам
как бы именинник... Да вот, работу одну закончил, и еще какую! А представьте
себе  --  мне  удалось сделать одно чрезвычайное открытие... Когда оно будет
реализовано, оно вызовет чрезвычайные последствия и в  наших  понятиях,  да,
возможно,  и  в  течение  жизни человечества... Но, простите: сейчас неловко
входить в подробности, вот потом Павлик...
     Он действовал с тончайшим психологическим расчетом, Шишкин.  Шли  самые
первые  годы  еще  не определившегося нового этапа во взаимоотношениях между
наукой и жизнью. Наука, как Илейко Муромец, просидев свои тридцать лет и три
года на печи, начала покряхтывать и примериваться, как бы ей сойти в красный
угол человеческой горницы... Людей со дня на день живее  и  острее  начинало
занимать  вс„,  исходившее из лабораторий ученых и из мастерских техников...
Общество начинало вс„ пристальней посматривать на  ученого,  с  уд  ивлением
замечая,  что чудес-то, наслаждений-то, восторгов приходится ждать скорее от
него, чем от старых корифеев -- писателей, поэтов, музыкантов...
     Раньше  черт   знает   какие   приключения   происходили   со   всякими
международными  авантюристами,  с Казановами всякими, с искателями кладов, с
масонами,  волшебниками,  гипнотизерами...  А  теперь  вниманием  овладевали
совсем   другие  персонажи:  Томас  Эдисон,  придумавший  фонограф,  молодой
итальянский аристократ, теннисист  и  щеголь,  Гульельмо  Маркони,  сумевший
вырвать   патент  у  бескорыстного,  как  все  русские  профессора,  Попова,
изобретателя  "беспроволочного  телеграфа".  Люди,  еще   вчера   казавшиеся
скучными  педантами,  грубыми  мастеровыми -- чудаки с перхотью на плечах, с
дурными манерами и пустыми кошельками, -- вдруг начали выходить в герои дня.
Дамы -- они всегда первыми реагируют на сдвиги общественного  сознания.  Что
больше  всего  привлекает  женщин?  Сила, мощь, власть... Не вс„ ли равно --
власть чего? Сила оружия или сила таинственных лучей?
     А тут еще и  особый  раздражитель:  "Павлик  объяснит..."  Как  Павлик?
Почему раньше Павлику? А почему не прямо мне?
     Очень хитро пометал свои сети в воду этот баккалауро!
     Анна Георгиевна и Раичка, хотели они того или не хотели, сделали вс„ от
них зависящее, чтобы привлечь к сидевшему меж них Шишкину максимум внимания.
Он же  был  не  из смущающихся. Я на несколько минут отвлекся от него, чтобы
шепнуть два-три слова Лизаветочке, и когда снова повернулся в  сторону  Анны
Георгиевны, он уже как бы читал лекцию окружающим. Вдохновенную лекцию: "Я и
эндвао..."
     Но  теперь  получалось,  что  им  изобретено что-то вроде алхимического
эликсира жизни...  Правда,  он  еще  не  овладел  искусством  закреплять  на
длительный срок действие своего снадобья, но одно ясно: тот, кто вкусил его,
испытывает  блаженство,  трудно  поддающееся  описанию... Усталости, печали,
любого недовольства и боли, физической и душевной, -- как  не  бывало!..  Вы
знаете,   что   называется   эвфорией,  сударыня?  Эвфория  --  это  чувство
абсолютного довольства жизнью... Люди пожилые  (дядя  Костя  Тузов  приложил
руку  к уху) о щущают прилив молодой энергии, юноши становятся вдвое, втрое,
может быть вдесятеро, крепче, выносливей, энергичней, деятельней...  Сказка?
Нет,  это  еще не сказка... Сказка началась бы в том случае, если бы удалось
провести, так сказать, всечеловеческую ингаляцию моего  газа...  Ввести  его
как бы в постоянный дыхательный рацион жителей земли...
     Я  не пророк, но подумайте сами: ведь мир может стать иным -- терпимым,
оптимистичным, доброжелательным, правдивым, прогрессивно мыслящим...
     В ахиллесову пяту общества он пустил вторую стрелу. "Прогресс!" -- было
лозунгом  и  успокоением  тогдашнего  либерализма.  Его  алкоголем   и   его
хлороформом.  Его  опиумом!  Прогресс,  а  не революция, улучшение мира не в
крови и борьбе, а  вот  так,  как  он  говорит:  вдыханием  газа,  принятием
таблеток гераклеофорбии,-- "Пищи богов" Уэллса, -- посредством таинственного
облучения   эманацией   его  чудодейственных  комет...  Что  могло  бы  быть
вожделеннее, о чем еще можно было мечтать? К  этому  звали  Уэллсы,  на  это
надеялись философы-интуитивисты...
     На баккалауро обрушился перекрестный огонь: "Простите, молодой человек,
но...  ваше открытие -- уже проверенный факт?", "Венцеслао, друг, как же это
получилось, как ты до этого додумался?", "Коллега  Шишкин,  один  вопрос:  а
нельзя  ли  какнибудь...  ну,  попробо вать, что ли... действие этого вашего
вещества?", "Венцеслао, а Венцеслао?! -- это уже Раичка, конечно: -- А  этот
ваш... углекислый газ? Он что? Он -- вкусный?"
     Коллега  Шишкин охотно отвечал всем и каждому, как самый опытный "кумир
толпы"... Ну что же? Если угодно, можно назвать  его  и  "вкусным",  дорогая
Раиса Борисовна! Вред? Он испытывал его многократно на себе, но, как видите,
никаких  признаков вредоносности... О, вот об этом пока говорить трудно... В
лабораторных условиях вещество получается крайне дорогим... Ну, скажем  так:
пока что оно ценится _на_вес_золота_".. В дальнейшем?..
     Нет, почему же! В настоящий момент он располагает несколькими десятками
кубических  метров  газа...  Ну у может быть, чуть больше... Где? Хранятся в
специальном портативном газгольдере. Ну что  вы-просто  такой  толстостенный
сосуд...  Совершенно  точно, этот самый, Лизавета Илларионовна... Да просто,
знаете, я не рискую оставлять его без присмотра...
     Вы понимаете, чего он достиг? Он никому не предлагал ничего. Никого  ни
о  чем  не  просил, ни лично, ни через мое содействие. Он, собственно, ровно
никого даже и не обманул в тот вечер.  Он  допустил  одну  неточность,  одну
"фигуру умолчания", как учат в курсах словесности, он не назвал свой газ его
настоящим  именем.  Не сказал, что это -- _газ_правды_... Только и всего. Но
ведь его никто об этом и не спрашивал...
     И когда  на  него  накинулись  с  уговорами,  упреками,  мольбами,  ему
осталось     малое:    слегка    поломаться,    поосторожничать,    проявить
нерешительность... "Ах, это невозможно!" Вс„ это он проделал на самом высшем
уровне, как теперь стали говорить.
     Ты помнишь, какой  поднялся  кавардак?  "Какая  прелесть!  Человечество
станет  _гуманнее_!" "И мы испытаем это первыми!.." "Лизанька, ты подумай: я
же буду во всей консерватории единственная!" "И этот человек --  среди  нас.
Какая  удивительная  личность!  Какой благородный профиль! А -- борода? А --
глаза!.. Нэтти, почему ты его никогда раньше не показывала?!"
     Убеждать? Не он убеждал, его убеждали! Даже  Лизаветочка,  с  ее  видом
Лизы  Калитиной,  даже  она  трогала  пальчиком рукав баккалауро через стол:
"Вячеслав Петрович! Ну сделайте мне именинный подарок!.." Коля положительный
сурово высказался насчет того, что видеть такой опыт было бы "толково".  Сам
генерал   Тузов   проворчал:  "Прошу,  прошу,  господин  технолог...  Весьма
любопытно..."
     Технолог Шишкин не спешил. Спокойно, как 6ы  вс„  еще  ведя  внутренний
спор  с  самим  собой,  глядя  в  себя,  он  докурил  папиросу, потом сделал
неопределенный жест умывающего руки Пилата, резко встал и вышел из комнаты.
     Думается, в этот миг некоторым застольникам вдруг стало не по себе.  До
того  многие  как-то  не  вполне  себе представляли, что ведь _штука-то_ эта
где-то тут же, рядом... Что _эксперимент_ может начаться не через год, а вот
сейчас... И над ними! Но пойти вспять у же никто не решился...
     Баккалауро вернулся мгновение спустя. Матово-черная  мрачноватого  вида
бомбочка  стала на своих кривых крокодильих лапках на нарочито придвинутый к
обеденному столу самоварный столик с толстой,  искусственного  коричневатого
мрамора, фигурной доской.
     Я  смотрел  на  это  вс„,  но даже я не понимал, что нашей обыденной --
такой милой, такой мирной! -- жизни отведены  последние  _считанные_минуты_.
Место  тамады  на  добродушном  пиру  Лизаветочкиных  именин,  в квартире на
Можайской, нежданно, непрошеный и незваный, занял сын садовника и  горничной
из  имения  Ап-Парк  в  Кенте  Герберт  Джордж Уэллс. И если никто из нас не
увидел на стене надписи "мэнэ тэкэл фарэс", то не  потому,  что  ее  там  не
было, а по слабости зрения. Она -- была.
 
 
Страница сгенерировалась за 0.0583 сек.