Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Сказки

Лев Успенский - Эн-два-0 плюс Икс дважды

Скачать Лев Успенский - Эн-два-0 плюс Икс дважды

В ТАВРИЧЕСКОМ ДВОРЦЕ
 
     В истории немало стертых строк,
     которые никогда уже не будут
     восстановлены...
 
     Альфонс Олар
 
     Если у вас есть время, подите в Публичку, спросите  комплект  газет  за
май одиннадцатого года и внимательно, с бумажкой, проштудируйте их.
     Во  всех  крупнейших  газетах  вы найдете подробные отчеты о заседаниях
Государственной  думы  --  думы  третьего  созыва,  столыпинской.  Весной  в
одиннадцатом  году  потихоху-помал„ху  плелась четвертая ее сессия. Почему я
помню это так подробно? Других сессий не  помню,  эту  --  забыть  не  смогу
никогда.
     Так  вот, тянулась эта сессия, с паяцем Пуришкевичем, с розовым ликом и
седым  бобриком  Павла  Милюкова,   с   кадетским   трибуном   Родичевым   и
октябристским Гучковым на рострах... Шли скучные прения по вопросу о земстве
на Волыни. Как тогда стали выражаться: "думская вермишель"...
     Переберите  майские номера какой-нибудь "Речи" в том году. Вы без труда
установите: заседания думы происходили последовательно и мирно в понедельник
второго  мая  (под  председательством  его   сиятельства   князя   Владимира
Михайловича  Волконского-второго),  в  четверг,  пятого  (закрытое заседание
утром), в субботу седьмого числа (в прениях остро выступал Н. Н. Кутлер) и в
понедельник, девятого. Запомнили?
     В  понедельник  этот  состоялось  даже  два  заседания  --  утреннее  и
вечернее;  на  вечернем  председательствовал  сам  Родзянко.  Оно и понятно:
выносили резолюцию соболезнования французской  республике;  в  Ле-Бурже  под
Парижем  произошла  катастрофа  на аэродроме: на группу членов правительства
обрушился самолет, погиб цвет кабинета министров. Франция -- союзник, а  вс„
же  --  республика!  Могла  быть  демонстрация.  Могли  "Марсельезу" запеть!
Понадобился Родзянко.
     В мирной скуке протекало заседание одиннадцатого числа. На  двенадцатое
были  снова  назначены  два  заседания,  на  тринадцатое  --  одно. Ничто не
предвещало конца сессии; ни в одной газете не появилось ни единой, обычной в
таких случаях, итоговой статьи.
     А тринадцатого мая,  в  пятницу,  без  всяких  предупреждений  господам
депутатам думы был зачитан высочайший указ:
 
     "На основании статьи 99-й Основных законов ПОВЕЛЕВАЕМ:
     Заседания Государственной думы прервать с 14 сего мая,
     назначив сроком их возобновления 15 октября сего же 1911
     года... Правительствующий Сенат не оставит учинить к сему
     соответствующего распоряжения.
     НИКОЛАЙ
     12 мая 1911 года в Царском Селе
     Подлинное скрепил Председатель совета министров
     Петр Столыпин".
 
     Изумленные   газеты   не   нашли   даже  слов,  чтобы  хоть  как-нибудь
прокомментировать этот указ. Всегда в таких случаях они  поднимали  шум;  на
сей  раз  последовало недоуменное молчание. Сдержанное брюзжание послышалось
лишь несколько дней спустя. "В Государственном совете, --  писала  кадетская
"Речь",  --  недоумевают  по  поводу  внезапного  роспуска думы на каникулы.
Странным кажется и то, что последнее заседание сессии но затянулось, как  то
обычно  бывало,  допоздна,  но  даже  закончилось  несколько  раньше  срока,
законных шести часов вечера..."
     В других газетах -- я  говорю,  конечно,  о  газетах  оппозиционных  --
завершение  работ Думы именовалось где "нежданным", где "преждевременным или
даже "вызывающим всеобщее недоумение". Но любопытно,  что  дальше  этого  ни
одна из них -- ни "Речь", ни "Русское слово ", ни "Биржевые ведомости" -- не
пошла.
     Примечательно,  юные наши друзья, и вот еще что. Никто нигде никогда не
задал вопроса по поводу одного весьма странного  обстоятельства:  почему  не
был  опубликован  отчет  о заблаговременно назначенном и никем не отмененном
дневном заседании думы в четверг 12 мая? Оно не состоялось? Но  ведь  о  его
отмене  никто  не  был  извещен. Оно произошло? Но тогда что же на нем могло
случиться такого, что никаких  не  то  что  стенограмм,  даже  самых  сжатых
репортерских заметок о нем вы нигде по найдете?!
     Может  быть,  оно было предуказано заранее по ошибке? Да полно: о такой
ошибке вся печать трубила бы полгода! Были бы опубликованы  сотни  карикатур
на   забывчивого   Родзянку,  на  депутатов,  ожидающих  у  закрытых  дверей
Таврического, на стенографисток, на кого угодно... Ничего этого вы нигде  не
обнаружите. Этого и не было.
     Не  было  потому,  что  то  заседание  вс„-таки состоялось. Точнее: оно
началось в обычное время; оно продолжалось примерно до половины пятого дня и
закончилось совершенно внезапно.
     Спустя какой-нибудь час по его окончании Петр Аркадьевич  Столыпин  (он
не  присутствовал в тот день во дворце) в неистовой ярости и полном смущении
экстренным поездом выехал в Царское Село на всеподданнейший доклад.
     К ночи редакторам  всех  газет,  независимо  от  их  направления,  было
внушено  изустно  и поодиночке специально направленными к ним чинами, что не
только ни единого намека на случившееся не должно просочиться в  повременную
печать, но полиции отдано распоряжение наистрожайшими мерами пресекать любые
слухи и устные сплетни, восходя даже до заключения виновных под стражу.
     Возник  единственный  в истории случай: состоявшееся заседание русского
парламента  было,  по-видимому,  "высочайше  повелено"  _полагать_небывшим_.
Стенограммы  его  --  об  этом  тоже,  очевидно, запрещено было упоминать --
подверглись  уничтожению  в  присутствии  особо  --   уполномоченных   чинов
министерства внутренних дел. Вс„ было затерто как гуммиластиком.
     В думе 12-го, совершенно случайно, только лишь в качестве кавалеров при
знакомых   дамах,  присутствовали  два  представителя  аккредитованного  при
Санкт-Петербургском дворе  дипломатического  корпуса  --  фигуры  далеко  не
первого  ранга  -- военный атташе Аргентины го сподин Энрико Флисс и морской
атташе Великобритании Гарольд Гренфельд. На следующее утро обоих навестил --
вот уж сейчас не упомню, кто тогда был мининделом --  уже  Сазонов  иди  еще
Извольский?  -- кто-то из самых высших лиц. Побеседовав с обоими, сановник и
сам  убедился,  и  их  убедил  без  труда,  что  при  создавшемся  положении
единственная  возможная  политика  для всех -- хранить гробовое молчание обо
всем, что они видели, слышали, и -- главное! -- что сами говорили  и  делали
вчера. Это было строго выполнено всеми участниками.
     После  этого  фантастическое  --  состоявшееся, но никогда не бывшее --
заседание Государственной думы от 12 мая одиннадцатого года  навеки  ушло  в
небытие.
     Сами  сообразите:  какие  можно сделать заключения по этому поводу? Что
могло произойти  в  думе?  В  повестке  не  значилось  пунктов,  требовавших
"закрытых  дверей",  речи не шло ни о "государственных тайнах", ни о морских
программах, ни о реорганизации армии. А  те  м  не  менее  стряслось  что-то
такое,  что  лишило языка всех_решительно_депутатов_всех_до_единой_ партий и
фракций думы. Значит, произошло нечто, в чем  каждый  ощущал  себя  если  не
виновником,  то соучастником, и причин чего он никак не мог даже самому себе
объяснить. Во всех других случаях, разумеется, Марков или  Пуришкевич  никак
не  упустили бы сообщить о том, что стряслось с Гегечкори или Чхеидзе; точно
так же -- любой кадет не утаил бы ничего  скандального,  если  бы  оно  было
сотворено  "крайним  правым". Но, видимо, в _этом_ случае даже самые длинные
языки укоротились...
     Это могло означать одно: сами участники заседания не в  состоянии  были
найти  причину  случившемуся с ними со всеми. Оно и естественно: причину эту
знали только мы. Имя ей было ВЕНЦЕСЛАО ШИШКИН, БАККАЛАУРО!
     Вот как это вс„ у него получилось.
     Восьмого или девятого мая по какому-то  поводу  у  нас  в  квартире  не
осталось  никого,  кроме  Палаши.  Она-то  вечером и передала мне записку от
Шишкина: он приходил, никого не застал и ушел недовольный.
     На сей раз Шишкин  писал  на  какой-то  дамской  раздушенной  бумаге  с
игривыми  рисуночками вверху; писал он огрызком химического карандаша и, как
всегда, по-русски, но латинскими литерами и с собственной орфографией:
     "Дорогой Павлик, -- писал он, -- nastupajut rechitelnye dni! Ja bezumno
zaniat, vibratca k vam nie smogu. V to  ge  vremia  vy  mnie  neobhodimy.  В
четверг  двенадцатого  состоится  очередное  заседание  думы. Предполагается
резкое выступление Шингарева -- неважно о ч ем.  Отвечать  должен,  кажется,
Марков-Валяй,  опять-таки -- наплевать. Важно, что там буду Я. Ты понимаешь,
что это значит?!
     Мне надоело ждать: покажу когти, и они  станут  поворотливее.  К  черту
положение  просителя;  у меня есть все основания диктовать свою волю. Дураки
сорвали мне умно задуманный опыт в Техноложке; вс„ было должно идти не  так;
век  живи, век учись, -- сам виноват. Неважно: дума исправит дело. Кстати, я
создал бесцветный и лишенный запаха вариант.
     Не сомневаюсь в успехе. Тем не менее: ты наймешь на часы  таксомотор  и
будешь  держать его с часа до четырех у подъезда дома 37 по Таврической. Это
-- угловой дом, по Тверской он -- 2. Мотор  должен  быть  наготове.  Сергеев
мотор  не  пригоден:  слишком  заметен.  Ты -- рядом с шофером. Я прибегну к
твоей помощи лишь в крайнем случае. Если вс„ кончится по плану,  как  только
разъезд  из  дворца  придет  к  концу,  --  поезжай домой не ожидая меня. Ja
zajavlius priamo na Mogajskuju i my potorgestvujem cort voz'mi!"
     Privet vsem! Tvoj Venceslao
     Был там и постскриптум,  тоже  латиницей:  "Не  пытайтесь  мешать  мне,
хорошего ничего не получится".
     Вот  видите  как?  Он  ни  о  чем  не  просил  --  он приказывал. Он не
сомневался в нашем  повиновении  и  был  прав.  Мы  долго  спорили,  шумели,
возмущались,  а ведь сделали, как он велел: мы были в безвыходном положении.
Ну как же? Пойти, сообщить властям  предержащим?  Мы  же  как-никак  русские
студенты...
     Четверг тот выдался тихим, теплым, безветренным и влажноватым. Бывают в
Питере  такие дни: весна идет-идет, да вдруг задумается: "А что же это, мол,
я делаю? Не рано ли?" От мостовых и стен веяло душной сыростью, пахло "топью
блат". На западе, над заливом, как будто собиралась гроза...
     Точно в час дня я на  таксомоторе  занял  предписанную  позицию.  Место
оказалось  приметное: в этом самом доме на верхнем этаже помещалась квартира
поэта Вячеслава Иванова, знаменитая "Башня"; баккалауро все продумал: машина
у такого подъезда не должна была привлечь внимания. Шофера же подобрал я сам
-- мрачного, ко всему, кроме чаевых, равнодушного  субъекта.  Уткнув  нос  в
кашне,  он  немедленно  заснул,  я  же  занялся  какой-то  книгой, вс„ время
поглядывая на часы.
     Я не знал, когда начинаются, когда кончаются думские бдения, -- кого из
нас это интересовало? Время тянулось еле-еле... Наконец впереди на Шпалерной
замелькали взад-вперед автомобили: дело идет к концу? Никогда  не  случалось
мне  выполнять  подобные задания, я насторожился. Но... четверть часа, сорок
минут, час... Движение стихло. Венцеслао не появился. А в то  же  время  мне
стало казаться, что там, внутри дворца, произошло что-то чрезвычайное...
     С   Тверской   пришел  на  рысях  полуэскадрон  конных  городовых.  Они
проскакали мимо меня и вдруг быстро окружили дворец:  два  всадника,  спустя
минуты, оказались даже в саду, за его решеткой... Один остановился саженях в
двадцати  впереди  меня; буланая сытая кобыл ка его приплясывала, переступая
красивыми ногами; седок хмуро поглядывал туда-сюда... Венцеслао не было.
     Потом туда же, к дворцу, торопливо прокатилось несколько  карет  скорой
помощи, -- убогие, с красными крестами... Что такое?... Прошло еще некоторое
время,  и вот ручеек людей в штатском -- пешком, извозчиков туда, что ли, не
пропустили? -- двинулся и по Шпалер ной и по Таврической...  Да,  это  были,
безусловно, депутаты думы -- "чистая публика", в котелках, в мягких фетровых
шляпах.  Могли  среди  них быть и посетители "гостевых лож", и журналисты...
Странно: никто из них не ехал ни  на  чем:  все  они  торопливо  шли  --  те
порознь,  эти  --  маленькими  группками, в какомто странном возбуждении, то
непривычно громко разговаривая, то хватая друг друга за пуговицы, то как  бы
со  страхом  шарахаясь друг от друга... Нет, это ничуть не было похоже ни на
какой обычный думский политический скандал;  это  _очень_походило_на_...  Но
его-то, Венцеслао-то, не было!
     Выйти  из  автомобиля,  остановить  первого  встречного,  спросить, что
произошло? Не знаю, что бы мне ответили, и ответили ли бы, -- почем я  знал,
какое  действие оказывает новая фракция шишкинского газа? Но не в этом дело,
-- я не рисковал ни на миг оставить сво е место: а что, если  именно  в  это
мгновение?..  Терзаясь  и  мучаясь,  я  сидел в "лимузине". Шофер проснулся,
поглядел на часы, уперся глазами в газету "Копейка"... Стало смеркаться.
     Наконец вс„ вокруг успокоилось. Скорая помощь уехала. Снялись со  своих
постов  конные  городовые,  безмолвные,  мрачные, в круглых меховых шапках с
черными султанчиками. Улицы опустели... Где Венцеслао?
     Дольше ждать не было смысла. Я приказал везти  меня  к  Царскосельскому
вокзалу,  к  поезду.  Так -- мне показалось -- осторожнее. На Можайской меня
ждали: вот он и Лизаветочка. О Венцеслао и тут никаких сведений.
     Вс„ сильнее тревожась, мы перебирали  тысячи  возможностей.  Но  прежде
всего  следовало  узнать,  что  же  было сегодня действительно в Таврическом
дворце... Как это сделать?
     Решили начать с  самого  простого:  почему  бы  не  позвонить  прямо  в
канцелярию -- закончилось ли уже заседание думы?
     Сердитый  баритон  крайне  резко  ответил  нам, что сегодня никакого --
ни-ка-ко-го! -- заседания не было... "Да, не было! А вот очень просто как --
не было! Оно... Оно отложено до понедельника... А? Чем еще могу служить?"
     Мы переглянулись. Как же не было? Я-то знал, что оно было!
     В шесть часов Анна Георгиевна покормила нас... Ведь как запоминаются  в
большие  дни  всякие  малые  мелочи,  ерунда... Вот сказал -- "покормила", и
точно: запахло вокруг рассольником с почками...
     В девять вечера мы пили чай, тоже вчетвером. Венцеслао не  являлся,  не
звонил... В полночь Сергей вызвал из дома свой мотор и уехал. Мы легли спать
в самом смутном состоянии духа; Анне Георгиевне так ничего и не сказали...
     Утром  тринадцатого  Сладкопевцев  примчался  ни свет ни заря, и на нас
обрушились новые непонятности.
     Его отец, по его просьбе,  позвонил  своему  доброму  другу  Александру
Ивановичу  Гучкову  --  так  просто:  спросить, что вчера любопытного было в
думе?  "Александр  Иванович  изволили  отбыть  на  неопределенный   срок   в
Москву-с!" Отбыл? Так-с... А если -- к Капнистам? "
     Их  превосходительство  не  вполне  здоровы...  А ее превосходительство
поехали на дачу... Не откажите позвонить на той неделе..."
     Между тем по городу,  несмотря  ни  на  что,  побежали  всякие  смутные
шепотки.  Шушукались, будто вчера в думе разыгралось чтото вовсе неслыханное
и  несообразное...  Депутату  Аджемову  как  будто  бы   сломали   ребро....
Которого-то  из  двух  Крупенских  отвезли  в Евгеньевскую общину... Наталья
Александровна Усова хотела узнать подробности по телефону у  Анны  Сергеевны
Милюковой,  но та вдруг ужасным голосом прошептала: "Душечка, ничего не могу
вам сказать: свист и кнут! Правда, затем выяснилось: Анна Сергеевна сказал а
не "свист и кнут", а "л„ сюис экут" -- "швейцар подслушивает", но это же еще
ужаснее!..
     Пронесся слух: кто-то из дипломатов, бывших в зале,  внезапно  сошел  с
ума,  начал  всех разоблачать, кричать с места такие ужасы, что об этом даже
намекать запрещено. Болтали -- правда,  в  редакции  "Земщины",  --  что  на
заседание пробрался гипнотизеродессит Шиллер-Школьник, тот, который печатает
объявления  во  всех газетах, кроме "Земщины" и "Русского знамени". Устремив
еврейский  взгляд  на  Маркова-второго,  он  принудил   его   признаться   в
двоеженстве...  Да  нет,  при чем тут двоеженство: в том, что он -- выкрест!
Марков-второй?.. Какая подлость!
     Вс„ это -- кругами,  кругами  --  сходилось  для  нас  к  одной  точке:
_к_нему_!..  Но  _его-то_  и не было... И то, что донесли до нас эти смутные
сплетни, эти бабьи разговоры, -- единственно и осталось как известное о нем,
с того временили до нынешнего дня...
     Ну что? Ожидали другого конца, милые друзья? Рад бы закончись по-иному,
но ведь я рассказал вам не сказку -- правду. А правда наша кончилась  именно
так.
     Вячеслав Шишкин, баккалауро, один из замечательнейших экспериментаторов
века,  так  и  не  пришел  ни  к  нам на Можайскую, ни в Технологический, ни
куда-либо в том мире, из которого мы как-либо могли бы получить  сведения  о
нем.  Он исчез, растаял бесследно. Растаял так, как таял под действием света
и в присутствии аш-два-о его удивительный зеленый газ.  Так  бесследно,  что
доказать   даже   самим  себе,  что  он  вс„-таки  _был_  когда-то,  что  он
_существовал_, приходил к нам, спорил с нами, пил, ел, изобретал,  мы  можем
только при помощи своих воспоминаний. Только!
     Ну  нет,  что  вы! Как же не пытались? За кого вы нас принимаете?! Было
сделано вс„, что в наших силах; хотелось найти  хоть  какиелибо  его  следы.
Недели  через три, сочтя, что теперь-то уж можно, мы и в полицию обращались,
и на более серьезные кнопки нажимали... Как раз у батюшки Сергея Игнатьевича
возможности в этом смысле были... Но...
     Шишкин? Шишкиных в Петербурге обнаружилось много:  сорок  два  человека
пола  мужеска,  сорок  дам,  среди оных четыре ШишкиныхЯвейн... Нашелся даже
Вячеслав Шишкин, только,  увы,  Степанович...  А  вот  нашего  Венцеслао  не
оказалось  в  том  числе... Да, вот такая странность: не проходил по полиции
таковой, с таким паспортом.  Зато  в  делах  Технологического  института  он
значился  с  отметкой: "По копии метрического свидетельства"... Почему, как,
каким образом? Ничего не могу вам больше сказать... Ничего!  И  вижу  --  не
нравится вам эта история...
 
 
Страница сгенерировалась за 4.1948 сек.