Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Василий Белов - Плотницкие рассказы

Скачать Василий Белов - Плотницкие рассказы

 
10
 
     Олеша сдержал слово: после  обеда он  пришел ремонтировать  баню. Мы не
спеша стукали  топорами. Погода за полдень потеплела. Солнце было огромным и
ярким, снега искрились вокруг.
     -  Не клин  бы да  не мох, так и  плотник  бы сдох,  -  сказал  старик,
вытесывая клин.
     Из новых Олешиных бревен мы уже вырубили один ряд. И вдруг старик между
делом спросил, не рассказывал ли вчера Авинер про свою женитьбу.
     Козонков про женитьбу не рассказывал.
     - А что?
     - Да ничего. Он, бывало, поехал со мной свататься.  Я ему говорю: давай
запряжем  мои  сани.  Нет,  заупрямился,  запряг  свои  розвальни. Приехали,
бутылку на стол, так и так, дело сурьезное. Деревня за десять верст. Невеста
за перегородку  ушла, а  отец у  ее  и говорит: "Подождите,  ребята, я вашей
лошади  овса сыпну, а потом уж и  будем о деле судить-рядить". Винька в избе
остался, а я тоже вышел на улицу, думаю, как там лошадь-то.  Гляжу, невестин
отец несет нашей лошади лукошко овса. Высыпал  да и глядит на завертки. Одну
поглядел,  другую.  "Чьи,  -  говорит,  -  розвальни-то, твои,  парень,  аль
жениховы?" Я не знаю, чего и сказать. Сказать, что мои,  подумают, что жених
в чужих розвальнях приехал, да и врать вроде нехорошо. "Жениховы", - говорю.
Зашли в избу, невестин отец  и говорит Козонкову: "Нет, парень, пожалуй, нам
не сговориться.  Не отдам  я  тебе дочку".  -  "Что  же, почему?" - Козонков
спрашивает. "А вот, - это невестин отец, - вот повезешь мою девку к венцу, а
у тебя на  первой горушке завертка и лопнет. Девка-то,  - говорит, -  у меня
ядреная, а у тебя завертки веревочные..."
     - Так и уехали?
     - Так и уехали. До того, друг мой, стыдно было, что хоть давись.
     Я осмелел и спросил у Олеши, как женился он сам и вообще была ли у него
в жизни любовь. Олеша, поворачивая бревно, отозвался:
     - Любовь-та?
     - Да.
     - А как же. Была  у меня  и любовь,  и  корешковые сани были.  Чтобы  о
масленице ее катать. Только она, моя любовь-то, за Печору от меня укатила.
     - Что, сама уехала?
     -  Как тебе сказать...  Пожалуй, не больно  сама.  И насчет масленицы -
дело десятое оказалось.
     И вдруг Олеша оживился, воткнул топор:
     - Ты  Ярыку-то помнишь?  Здоровый был  мужик, изо всего  лесу.  Он мне,
бывало, говаривал:  "Ты, Олешка, девок только не бойся. Будешь девок бояться
-  ничего  путного из тебя не  получится. Наступай,  -  говорит, - с первого
разу. Она пищать  будет,  заверещит, а ты вниманья не  обращай. Пожалеешь  -
пропало  все  дело, эта уж не твоя. Омманывать, - говорит, - не  омманывай -
это  дело худое, любой девке уваженье требуется. А и  назавтра не оставляй".
Я, бывало,  слушаю,  а сам  краснею,  и стыдно, и  послушать  охота.  Только
слушать  одно, а на практике  другое, практика эта мне не давалась... Помню,
ходил в бурлаки.  Зимогорить  не  остался,  пришел из  работы  через  девять
недель.  Деньжонок  отцу  принес  да  себе  кумачу  на  рубаху.  Иду  домой,
сердечишко воробьем скачет, скоро на гулянку  явлюсь. Таньку увижу. А  какая
Танька у Федуленка была? Уж  я тебе скажу...  Помню,  еще маленькие ходили в
мох по ягоды. И Танька с нами. Мы, значит,  с Винькой брусницы не насбирали.
Только гнездо нашли да по клюшке выломали. А Танька той порой знай собирает,
набрусила корзинку будто шуткой. Домой пошли,  Винька  меня и подговаривает:
давай ягоды у  ее отымем да съедим. Ежели мы пустые домой идем,  так пусть и
она не хвастает. Танька в рев. Винька хохочет филином, ягоды отнимает, а мне
хоть  и жалко Таньку, все  равно - в грабеже участвую. Съели мы эти Танькины
ягоды, не съели, больше в траве рассыпали, и  до того  мне ее жалко стало...
Таньку-то. Она, помню, идет за нами, дистанция порядочная,  идет да ручонкой
слезы размазывает.  А  Винька  дразнит ее. И вот, друг мой, до того мне жаль
ее, что охота этому  Вине  в  ухо треснуть?  А  как треснешь, ежели и  сам в
евонной компании? С этой поры Танька мне больше всего и запомнилась, а когда
у бани подглядывал, это уж дело новое.
     Ну, к той поре, когда мы бурлачить начали, Танька стала сама как ягода.
Выросла за одно  лето, откуда что и  взялось. Коса густая,  ниже пояса.  Уши
белые. Глаза у ее были, я тебе скажу, - не глаза, а два омутка, то синие, то
черные,  глядят куда-то сквозь тебя, и  не поймешь, что думают, будто забыли
чего,  а вспомнить не  могут.  Ростиком  была  чуть  пониже  меня,  походкой
легонькая:  глядишь и не знаешь, то ли Танька  идет,  то ли бегом бежит.  До
травки-муравки будто из  милости  ногами  дотрагивается. И  никогда назад не
оглядывалась. Все у нее выходило само собой, неизвестно, когда  петь-плясать
научилась,  когда  ткать-вышивать,  плести  кружева.  На  белый  свет  будто
вытаяла... Косить, бывало, пойдет либо суслоны жать, не идет - птахой летит,
что с поля, что в поле. А песни эти дак у  нее сами так и сыпались, ее будто
не спрашивались, и каждая  на своем месте. Бывало, на беседе нитку прядет...
Да, это... Значит, пришел я из работы. На гулянку не иду,  жду,  когда матка
рубаху  сошьет. На второй день рубаха сметана,  на третий  пуговицы осталось
пришить. Округ матки,  как поп округ  аналою...  Вот,  помню, успеньев день,
пошел в гости к божату в Огарково. Иду, ног под собою  не чую, только цветки
тросткой  сшибаю.  До  деревни не дошел, встал, прислушался.  А как ветер-то
дунет, так меня весельем-то деревенским и обдаст, чую: в Огаркове уже гуляют
вовсю, гармонь играет, девки за гармоньей  по  улице  идут,  поют. Федуленок
тоже с моим божатом гостился, знаю, что Танька уж тут, боюсь в гости идти. В
деревню зашел  задами, подошел к божатому взъезду. Руки-ноги будто отнялись,
а сердце в грудине готово ребро выломать, вот стукает на весь белый свет.
     Ну, смелости насобирал, захожу  в  избу. Там уж  пляска  идет. Смотрю -
Танька тоже на кругу. Как глянул... Мать  честная, умирать  буду, тот момент
вспомню! Плечи у нее в красной фате, сарафан ласковый. Идет по кругу, ноги в
полусапожках; меня будто и не заметила.  А божатушка уж ко мне бежит за стол
усаживать, божат  пиво  из  ендовы  наливает.  Застолье роем гудит, гармонья
играет,  бабы  пляшут. Поздоровался, взял стакан  с пивом. "С  праздником, -
говорю,  - гости хозяйские". Пью, а сам чую,  как Танька  поет: "Веселее  бы
попела, кабы дроля поиграл. Терпеливый ягодиночка, завлек и не бывал". Эх!..
А  играл-то  Федуленок,  еЈнный отец, худенько  играл.  Мне  до  того  охота
гармонью в руки,  что не могу. А надо посидеть, гостей с хозяевами  уважить.
Ну, налили первую рюмку, дождался второй рядовой, а бабы пляшут кружком, все
вместе, Танька...
     Весь вечер  я, как в огне, сам себя  не помню, не помню, как на улицу с
гармоньей ходили,  как  плясал  - не  помню.  Она меня  нет-нет да и обожгет
глазами. Провалиться на этом месте,  один  этот момент  и был за  всю жизнь,
больше такого и  не бывало. Как погляжу на нее, будто меня ошпарит чем, ноги
плясать просятся, а горло будто... хм.
     Олеша вдруг  замолк. Сивые брови нависли  и потушили  апрельскую синеву
стариковских глаз, он сосредоточенно  шаркал наждаком о  топор. Я  терпеливо
ждал продолжения рассказа. Но старый плотник молчал, словно споткнувшись  на
чем-то, и лицо  его было совершенно  непроницаемо. Я кашлянул, шумно полез в
карман за куревом. Но Олеша молчал. Вдруг он резво и озорно воткнул  топор в
бревно.
     - Вот ты - парень грамотный.
     Я пожал плечами.
     - Скажи мне вот что...
     - Что?
     - Как делу быть? Иной раз думаешь, ладно сделал. Добром к человеку.
     - Ну?
     -  А потом ты  же и виноват. Как тут пословицу  не вспомнишь:  не делай
людям добра - ругать не будут.
     Я  выразил  недоверие к этой пословице. Но  Олеша не слушал.  Он глядел
куда-то за горизонт, и я опять осторожно спросил:
     - Ну так как...
     - Что?
     - Да тогда, в успеньев-то день...
     - А-а, что... Дело-то, вишь, давнее. Ну, это... Божатка моя мне на сено
постелила,  а  Винька  Козонков  пьяным  притворился.  Он тоже  в  этом дому
объявился, поднесли ему, он и давай  куражиться.  Сунулся  на повети -  чую,
спит. А девки  под пологом  вот форскают. Я лежу, думаю, идти к им под полог
али нет? И боюсь, и смелости не хватает. "Девки, - кричу, - а что, я ежели к
вам?" Оне мне шумят, вот, мол, у нас тут коромысло рябиновое. Я говорю: "Что
мне коромысло, можете и огреть разок, только  под полог пустите". Откуда что
взялось. Я -  к ним. Моя двоюродная была догадливая... Шмыгнула с  повети...
"Забыла, -  говорит,  -  самовар  закрыть,  вон  гроза  поднимается".  Шасть
двоюродная в избу. И не  идет. А весь дом спит,  божат с божаткой  в  зимней
избе,  гости  все кто где  -  кто  в  летней избе  на лавках, кто на  полати
уволокся, а на  повети одни мы с Танькой. Да еще Винька на сене храпит в обе
ноздри. Я к  Таньке, понимаешь, подсел, коленки от страху трясутся. "Тань, а
Тань?" - говорю, а сам рукой  поверх одеяла-то. Молчит.  "Вишь, - говорю,  -
мне  без  тебя  не жизнь.  Давай  будем  гулять  по-хорошему, на руках  буду
носить..." Да, взял ее за локоть, - молчит. А сам весь от страху дрожу, хуже
всякой войны. Обнять только  приноровился, а она мне: "Что ты, -  говорит, -
Олешка,  не надо. Чуешь,  - говорит, - не трогай меня. Уходи,  -  говорит, -
стыд-то какой, вон  двери скрипнули,  чуешь, уходи..."  Ох, дурак я,  дурак,
встал  да ушел на  улицу, там еще чья-то гармонья играла. Проплясался уж под
утро,  захожу  на  поветь-то, а  там,  слышу, Винька  под пологом мою Таньку
жамкает, чую, вот целуются...  Я  в избу, схватил графин,  гляжу - графин-то
пустой. А двоюродная моя корову  собралась доить. "Чего, - говорит, - Олеша,
прозевал-то?  Эх ты,  недопека!"  Захохотала, дойник на руку  - да на  двор.
Оглянулась в дверях-то да и говорит: "А мне Танька тебя велела найти. Только
где тебя искать?  Убежал на улицу,  будто век не  плясывал. Так и надо тебе,
дураку!"  Еще  и язык  показала двоюродная-то, дверями  хлопнула. Тут  гости
запросыпались, зашевелились, а я, как неумный, с праздника убежал домой.
     ...Вскоре мы  вырубили еще один  ряд.  Солнце, скатываясь  на горизонт,
светило спокойно и  ярко; а  я снял  шапку и впервые в этом году ощутил  его
слабое, но такое отрадное тепло.
     - Что, припекает  красавка-то? - улыбнулся Олеша. Он тоже снял шапку, и
его младенчески непорочная лысина забелела  на солнце. Как раз в эту  минуту
издалека  долетел до  бани  рокоток  автомобиля.  Мы  подождали  машину,  не
сговариваясь:  дорога  проходила  в  пятнадцати  метрах  от  бани.  Олеша  с
любопытством глядел на приближающийся грузовик, стараясь  узнать, кто, зачем
и куда едут. Машина затормозила. Разбойная курносая харя, увенчанная ушастой
шапкой, выглянула из кабины.
     - Дедушко, а дедушко? - окликнул шофер.
     - Что, милок? - охотно отозвался Олеша.
     - А долго живешь! - Шофер оголил зубы, дверца хлопнула.
     Машина,  по-звериному рыкнув,  покатила  дальше.  Я  был взбешен  таким
юмором. Схватил  голыш от каменки и  запустил  шоферу вдогон, но машина была
далеко. А старик еще больше удивил меня. Он восхищенно глядел вслед машине и
приговаривал, улыбаясь:
     - Ну, пес, от молодец, сразу видно - нездешний.
     Я  ушел домой, не  попрощавшись со стариком. А,  наплевать  мне на вас.
Черт знает, что творится! Мне нет  до вас дела! Весь остаток дня ходил злой,
словно оставленный в деревне козел, когда все стадо  до самой последней ста-
рой козы  на  пастбище, а  он, этот козел,  один  на один  с пустой и жаркой
деревенькой.
     - Наплевать! - вслух, по слогам повторял я и злился, сам не зная на что
 
 
Страница сгенерировалась за 0.1124 сек.