Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Василий Белов - Плотницкие рассказы

Скачать Василий Белов - Плотницкие рассказы

15
 
     Дни  были все еще не очень долги,  хотя подходил к концу мой  сиреневый
отпускной  март.  Но солнышко уже вытапливало  золотую капель, которая еще с
вечера капля за каплей напаивала на застрехах ледяные сосули.
     Каплю воды не успевало сорвать ветром, и  она замерзала, потом катились
новые снеговые слезинки и, не успевая упасть, тоже замерзали, и сосуля росла
сама по себе, теперь уже от собственного холода.
     Баня все  еще не  была  готова.  Олеша  работал  на  совесть  и  потому
медленно.  Где-то  на   дальних   подступах  ко   мне  подкрадывалась  тоска
холостяцкой жизни.  Однажды  после самовара  я  по-турецки  сидел на лавке и
никак не мог решиться вымыть посуду. Глядел, как вырастет за окном сосуля.
     Странно,  чем  больше  я убеждался, что посуду все равно мыть придется,
причем чем скорее, тем лучше, тем больше не хотелось  ее мыть. Все-таки надо
было  что-то  предпринимать. Я встал,  оделся и  настроился идти к Олеше,  а
когда принял это решение, то сразу стало как-то легче...
     У  самых  ворот Олешина  дома стояли  и торчали  оглоблями персональные
Олешины дровни. Два воробья, видимо осмысливши, что зиму они почти одолели и
что  дело идет  к  теплу, весело подпрыгивали у  крылечка. Они с недовольным
чириканьем  слетели  на  изгородь  и  начали  дрыгать   не  очень  опрятными
хвостишками. Мол, согнал с места, да еще  и не уходит.  Но мы-то  знаем, что
сейчас  уберешься. Мне  подумалось,  что, живи воробьи в воде, они  были  бы
ершами, и наоборот,  ерши, называемые  в последнее время в рыбацкой среде на
китайский манер, - это и есть  те же воробьи, только рыбы, а больше ничем от
воробьев и не отличаются. До чего не додумаешься от безделья! Я почувствовал
себя ротозеем и ступил в Олешины сени.
     - Здравствуйте!
     -  Проходите  да  хвастайте.  -  Настасья  обмахнула  лавку  домотканым
передником.
     Сутрапьян,   видимо   забыв  прежнюю  дружбу,   встретил  меня   весьма
негостеприимно. Настасья тем же передником загнала его под лавку.
     - Сиди и не крякай! Вишь, какой крикун, весь в Козонкова.
     Такое утверждение несколько озадачило. Я спросил, почему в Козонкова.
     - Да ведь как, от ихнего кобеля-то, - сказала Настасья.
     Затопляя  маленькую   печку,   она  подробно   объяснила  происхождение
Сутрапьяна. С Настасьиных слов я  узнал, что свою Минутку Евдокия и конфетой
кормила, и  в сундук  запирала,  уходя  на  конюшню. Но  все равно  не могла
углядеть,  и тонконогая шельма изловчилась-таки, и вот  двоих щенят унесли в
Огарково,  а  третьего  обещался  взять кузнец  Петя.  Однако  Петя,  увидев
щененка, отказался в  последний момент, говоря, что такого занюханного ему и
за так не надо, что он его и  не только не возьмет, но и сам  даст  придачи,
чтобы  не  брать. Евдокия  же,  не зная,  что  делать,  предложила щенка ей,
Настасье,   а  Настасья  взяла   из  жалости  и  теперь  как  только  увидит
козонковского кобеля, так и плюется и ругает его прохвостом.
     - И здря, - сказал Олеша, сучивший в это время Дратву.
     - Чего здря? - обернулась к нему жена.
     - А то и здря, что Авинеров кобель тут  сбоку припеку, он совсем ни при
чем.  Ты  человека не вводи в заблуждение.  Эта Минутка с  бригадировым псом
путалась. Авинеров кобель только поприлаживался. Будет он заниматься с такой
пуговицей.
     - Не ври, ради Христа, не ври! Бригадирова кобеля и так все изобижают.
     Тут  начался  спор.  Олеша  доказывал свое, а  Настасья  свое,  и очень
громко, поскольку была глуховата.  Виновник конфликта лишь преданно моргал и
глядел то на  одного, то на другого. Вероятно, Олеше вскоре надоело  или же-
нины аргументы оказались более основательными, но он миролюбиво отмахнулся:
     - А ну тебя. Бес их разберет. Их целая эскадрилья за ей бегала.
     - Чего?
     -  Ладно, ничего.  Проехало, - буркнул Олеша и  добавил громко: - Свари
рыбы-то!
     - Да рыба-то, старик, вся.
     - Вари всю.
     Настасья, прихрамывая, ушла в кухню, сняла с гвоздика гирлянду  сушеных
маслят, по-здешнему - обабков. Я спросил, что у нее с ногой.
     - Ох я полоротая! - засмеялась бабка. - Лазала, милой, за картошкой, да
в подполье и хрястнулась. Другой день хромая хожу. В малолетстве столько раз
с печи шмякалась, и хоть бы чего. А теперь, вишь, косточки-то стали  стамые,
ушибливые.
     - Ой, старбень, - добродушно  заметил Олеша, воткнул шило в паз и пошел
за печь к умывальнику.
     Грибной  суп  уже  закипал  в  чугунке.  Я  разглядывал  многочисленные
фотокарточки в деревянных рамках, украшенных фольгой от чайной упаковки.
     Почти все  снимки так  или иначе связаны были  с Густей  - единственной
дочерью  Олеши и Настасьи.  Я ее хорошо  помнил, помнил  с  тех  пор, когда,
будучи еще  мокроносым, ходил  на  гулянки. Густя, приезжая с лесозаготовок,
все  время плясала  с  Козонковой  Анфеей, они очень стройно и слаженно пели
частушки  на каждый  житейский  случай. Сразу после  войны  дороги  подружек
разошлись: АНфея уехала в Архангельск, а Густя тоже куда-то исчезла.
     Разглядывая снимки, я  увидел относительно нестарую  фотографию  Анфеи,
воткнутую  поверх   стекла.  Анфея  сфотографировалась  с  серьгами   и  вся
барашковая  от  свежих кудрей,  словно каракуль. Левая  ее рука  (с  часами)
держала букет. На другой стороне  снимка я прочитал автограф  Анфеи: "Смотри
на  мертвые  черты  лица и  вспоминай живую. Густе от Нелли. Снимок сделан в
возрасте 30-ти лет".
     Вот  тебе раз!  Оказывается, Анфея давно никакая и не Анфея, а Нелли! А
я-то,  дурак, сколько  раз  называл  ее Анфеей. Правда,  к ее чести, она  не
обижалась и не поправляла,  а может,  дома, в деревне, прежнее имя и для нее
самой звучало нормально.
     В следующей раме красовались открытки с не очень известной киноактрисой
и  с байкальским  пейзажем,  а между ними помещался пожелтевший  дагерротип,
изображавший молодую чету. Он, в хромовых сапогах и в  косоворотке с поясом,
в картузе и с красивыми черными усами, стоял, трогательно положив руку на ее
плечо,  глядя  серьезно,  ласково  и  как-то  застенчиво,  грустно.  Она же,
красивая  и  пышногрудая, в фате-кашемировке, в длинном платье  с буфами,  в
высоких  со  множеством  пуговок полусапожках, сидела  на  ампирном стуле  с
платочком  в руках  и глядела  бесхитростно,  но в  то  же  время  с кроткой
суровостью.
     Поистине  было трудно узнать  в этой чете Олешу  с Настасьей.  В той же
рамке помещалась фотография Густи и густобрового, явно  кавказского молодца:
парень  был  достойный,  но  сидели  они  до того неестественно,  что так  и
хотелось  поморщиться.  Видно  было,  что перед  тем,  как  снимать молодых,
фотограф  силой,  бесцеремонно  пригнул  их  головы  друг к  дружке,  сказал
"спокойно" и  уж только тогда щелкнул  затвором.  Ничего себе спокойно!  Они
сидели  головами  впритык,  с изогнутыми  шеями,  а  им  еще  приказано было
улыбаться.  На  другом  снимке  тот  же парень  был  один  и  выглядел  куда
симпатичнее, в  солдатской блинчатой пилотке, в одной  майке, из-под которой
даже на фотографии курчавилась богатая смоляная растительность.  Дальше, как
я ни глядел, но кавказского парня не увидел, а увидел другого, тоже солдата,
вернее, сержанта, сперва в мундире, а потом без, рядом с Густей и врозь.
     - А этот кто?
     - Этот тоже варяга, - хмуро сказал Олеша. - Из-под Мурманска.
     Я  вздохнул,  но меня несколько развлекло то обстоятельство,  что Олеша
делил  зятьев на "своих" и "варягов", не  столько по национальному признаку,
сколько по признаку дальности расстояний.
     Тем временем суп у Настасьи сварился, она  постелила на стол  скатерть.
Олеша нарезал  сельповского хлеба. Я не стал выкамариваться  и, не дожидаясь
второго приглашения, сел за стол. Уж больно вкусно пахло грибным наваром, да
и  время было как раз  обеденное.  К  тому  же, питаемое всухомятку, все мое
нутро давно жаждало супа.
     - Ну-ко, солите, ежели, сами, - сказала Настасья и, перекрестясь, взяла
ложку.
     Вдруг  Сутрапьян  с  лаем  вылетел  из-под  лавки,  потому  что  ворота
скрипнули.  В  дверях показалась Евдокия,  левой  рукой она то и дело  терла
глаза, а в правой держала письмо.
     - Вот, девушка, почтальонка-то подала, говорит, отдай.
     - Да чего с глазом-то?
     - Ой, не говори, солому трясла, да мусорина с  ветром  и залетела. Ради
Христа, вынь, не знаю, чего и делать!
     Настасья  считалась  в  деревне   не  то  чтобы  полной  ворожеей,   но
специалистом.  Она останавливала  кровь,  заговаривала зубную боль -  причем
зачастую успешно, знала толк в болезнях животных, чирьи же сводила с  любого
места, и все это бесплатно, за одно спасибо. Вот только грыжи были ей не под
силу.  Мастерица была  она  и доставать  мусоринки из  глаз  - языком:  даже
ячменная  ость -  вещь самая опасная  для  глаза  - не могла  устоять  перед
Настасьиным мастерством.
     - Ну-ко! Садись!
     Настасья   усадила   Евдокию  на  пол,  сама   села  рядом,  ногами   в
противоположную сторону. Потом взяла руками  голову Евдокии и, зажмурившись,
приступила к операции.
     Олеша без  остановки  хлебал  суп.  Сутрапьян,  как, впрочем,  и  я,  с
любопытством и сочувствием глядел на старух.
     -  Ты  не вертись,  не  вертись,  ведь я  эдак  не  нащупаю! -  сказала
Настасья, прежде чем сделать вторую попытку.
     -  Да  ведь  как,  девушка,  не вертись.  Экой-то  толстущий  под  веко
заворотила, - смеялась Евдокия.
     Олеша недовольно покосился на них:
     -  Открыли  поликлинику. Не дадут  пообедать толком. С третьей  попытки
Настасья обнаружила  мусоринку,  с  четвертой вытащила ее на кончике  языка.
Евдокия, мигая, облегченно села на лавку. Настасья взяла ложку.
     После грибного супа на столе появилась пшенная каша, потом простокваша.
     - Ну, теперь правик до вечера,  - сказал  Олеша, распечатывая письмо. -
Ну-ко, почитай, ты пограмотнее.
     Я взял письмо и  прочитал вслух, расставляя мысленно  запятые по своему
усмотрению: "Добрый день, здравствуйте, тятя и мама. Пишу вам свой поклон за
себя и за своего  мужа Николая, а также кланяются внучата Толик и Шурик. Как
вам  и  сообщаю, что  Шурик  родился  у  нас здоровый,  уже  делает ладушки,
обличьем больше  в  отца, только нос  бабушкин. Тятя, что  это от  вас  нету
никакого письма, ждем второй месяц,  послали мы вам посылку, напишите, дошла
ли посылка. Тятя, у нас все благополучно, Николай на старой должности, а я с
работы ушла. Шурика оставить не с  кем. И прошу убедительно,  не приедешь ли
ты, мама, хоть  бы на пока, а то  работу бросать неохота,  а Шурика не с кем
оставить. Комнату нам дали  хорошую, есть сарайка и огород, весной  посадим;
так  что пусть бы  мама приехала, я бы пошла и работать на прежнее место,  в
столовую. В остальном все  пока  живы и здоровы, передайте привет всей нашей
деревне,  а  именно: Козонковым, Евдокии,  бригадиру Ивану, Пете-кузнецу,  и
всем,  всем. Вчера ночью привиделось, что кошу сено на Прониной пустоши. Жду
письма с нетерпеньем,  дайте ответ сразу. Остаюсь  ваша дочь с семейством...
Густя".
     Олеша  сидел, облокотясь на  колени  и  глядя  вниз. Настасья  слушала,
положив костистые руки на колени, и Евдокия утирала глаза кончиком платка.
     -  Ехать-то  уж  больно  далеко,  -  сочувственно  заметила  Евдокия  и
вздохнула, собираясь уходить.
     Я вышел вместе с нею, предоставляя старикам самим решить судьбу Шурика,
который делает уже ладушки и похож больше на отца, чем на мать.
 
 
Страница сгенерировалась за 0.0385 сек.