Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Василий Белов - Плотницкие рассказы

Скачать Василий Белов - Плотницкие рассказы

2
 
     Утром я хожу по дому и слушаю, как  шумит ветер  в громадных стропилах.
Родной  дом словно жалуется  на старость  и  просит  ремонта. Но я знаю, что
ремонт был  бы гибелью для дома: нельзя тормошить старые,  задубелые  кости.
Все  здесь  срослось и  скипелось  в  одно  целое,  лучше  не  трогать  этих
сроднившихся бревен,  не  испытывать  их  испытанную временем  верность друг
другу.
     В таких вовсе  не  редких случаях лучше строить  новый дом бок о бок со
старым, что и делали мои предки испокон веку. И никому не приходила в голову
нелепая  мысль до основания разломать  старый дом,  прежде чем начать рубить
новый.
     Когда-то  дом  был главой целого семейства построек.  Стояло поблизости
большое   с   овином  гумно,  ядреный   амбар,  два  односкатных   сеновала,
картофельный погреб,  рассадник, баня и рубленный на студеном ключе колодец.
Тот колодец  давно зарыт, и вся остальная постройка давно уничтожена. У дома
осталась   одна-разъединственная   родственница   -   полувековая,  насквозь
прокопченная баня.
     Я готов  топить эту  баню чуть  ли не  через  день. Я  дома, у себя  на
родине, и теперь мне  кажется, что только здесь  такие светлые речки,  такие
прозрачные бывают  озера. Такие ясные и всегда  разные зори. Так  спокойны и
умиротворенно-задумчивы  леса зимою и летом. И сейчас так странно,  радостно
быть обладателем старой бани и молодой проруби на  такой чистой,  занесенной
снегами речке...
     А когда-то я всей душой возненавидел  все это. Поклялся не возвращаться
сюда.
     Второй  раз я писал  автобиографию,  поступая в  школу ФЗО  учиться  на
плотника. Жизнь и толстая  тетка из районного загса внесли свои коррективы в
планы  насчет техникума.  Та  же самая  заведующая  хоть и  со  злостью,  но
направила-таки  меня на медицинскую  комиссию, чтобы установить сомнительный
факт и время моего рождения.
     В районной поликлинике добродушный с красным носом доктор лишь спросил,
в  каком  году я имел честь родиться.  И  выписал  бумажку.  Свидетельство о
рождении я даже не видел: его забрали представители трудрезервов;
     И опять же без меня был выписан шестимесячный паспорт.
     Тогда  я ликовал: наконец-то навек распрощался с  этими дымными банями.
Почему же теперь  мне  так  хорошо  здесь,  на  родине, в безлюдной деревне?
Почему я чуть ли не через день топлю свою баню?..
     Странно, так все странно и неожиданно...
     Однако баня до того стара, что одним углом на целую треть ушла в землю.
Когда я топлю ее, то  дым идет сперва не в деревянную трубу, а как бы из-под
земли, в щели от сгнившего нижнего ряда. Этот нижний ряд сгнил начисто, чуть
прихватило гнилью и второй ряд, но весь остальной сруб непроницаем и крепок.
Прокаленный  банной жарой, тысячи раз  наполнявшей  его, сруб этот хранит  в
себе горечь десятилетий.
     Я решил  отремонтировать баню,  заменить  два нижних  венца,  сменить и
перестлать полки, перекласть каменку. Зимой затея эта выглядела нелепо, но я
был счастлив и потому безрассуден. К тому же баня не дом. Ее можно вывесить,
не разбирая крыши и сруба:  плотницкая  закваска, впитанная когда-то в школе
ФЗО, забродила во мне. Ночью, лежа под овчинным одеялом, я представлял себе,
как буду делать ремонт, и это казалось весьма  простым и доступным. Но утром
все обернулось по-другому. Стало ясно, что своими силами, без помощи хотя бы
какого-нибудь старичка,  с ремонтом не  справиться. Ко всему, у меня даже не
было  приличного  топора.  Пораздумав,  я  пошел к  соседу-старику,  к Олеше
Смолину, чтобы попросить помощи.
     У смолинского дома на жердочке одиноко сушились простиранные  кальсоны.
Дорожка к открытым воротам была разметена, новые дровни, перевернутые набок,
виднелись  неподалеку. Я  прошел по лесенке вверх, взялся за скобу, и в избе
звонко  залилась собачка. Она  кинулась на меня весьма рьяно. Старуха,  жена
Олеши Настасья, выпроводила ее за двери:
     - Иди, иди к водяному! Ишь, фулиганка, налетела на человека.
     Я поздоровался и спросил:
     - Дома сам-то?
     - Здорово, батюшко.
     Настасья, видать,  была совсем глухая.  Она обмахнула лавку передником,
приглашая садиться.
     - Старик-то, спрашиваю, дома или ушел куда? - снова спросил я.
     - А куды ему, гнилому, идти: вон на печь утянулся. Говорит, что насмока
в носу завелась.
     - Сама ты насмока, - послышался голос Олеши, - Да и завелась не тепере.
     После некоторой возни хозяин слез на пол, обул валенки.
     - Самовар-то поставила? Не чует ни шиша. Констенкин Платонович, доброго
здоровьица!
     Олеша - сухожильный, не поймешь, какого возраста колхозник, сразу узнал
меня. Старик похож был на средневекового пирата с рисунка из детской книжки.
Горбатый его нос еще во времена моего детства пугал и всегда наводил на нас,
ребятишек, панику. Может быть, поэтому, чувствуя  свою  вину, Олеша  Смолин,
когда мы  начинали бегать по  улице на своих двоих,  очень охотно  делал нам
свистульки  из  тальника  и частенько подкатывал на телеге. Теперь, глядя на
этот нос,  я чувствовал, как  возвращаются  многие  давно  забытые  ощущения
раннего детства...
     Нос торчал у Смолина не прямо, а в правую сторону, без всякой симметрии
разделял  два синих, словно  апрельская капель, глаза. Седая и черная щетина
густо утыкала  подбородок.  Так и хотелось  увидеть  в Олешином ухе  тяжелую
серьгу,   а   на   голове   бандитскую   шляпу   либо   платок,   повязанный
по-флибустьерски.
     Сначала Смолин выспросил, когда  я  приехал, где живу и  сколько годов.
Потом поинтересовался, какая  зарплата и  сколько дают отпуск. Я сказал, что
отпуск у меня двадцать четыре дня.
     Мне было  неясно, много  это  или мало с точки  зрения Олеши Смолина, а
Олеша хотел  узнать  то же  самое,  только  с  моей точки  зрения, и,  чтобы
переменить  разговор,  я  намекнул  старику  насчет  бани.  Олеша ничуть  не
удивился, словно считал, что баню можно ремонтировать и зимой.
     - Баня, говоришь? Баня, Констенкин Платонович, дело нудное. Вон и  баба
у меня. Глухая вся, как чурка, а баню любит. Готова каждый день париться.
     Не допытываясь, какая  связь  между  глухой  и пристрастием  к бане,  я
предложил самые выгодные условия для работы.  Но Смолин не торопился  точить
топоры. Сперва он вынудил  меня сесть за стол, поскольку самовар уже булькал
у шестка, словно разгулявшийся весенний тетерев.
     - Двери! Двери беги закрой! - вдруг засуетился Олеша. - Да поплотней!
     Не зная еще, в чем дело, я поневоле сделал движение к дверям.
     - А то убежит, - одобрительно заключил Олеша.
     - Кто?
     - Да самовар-то...
     Я слегка покраснел, приходилось привыкать к деревенскому юмору. Кипяток
в  самоваре,  готовый  хлынуть  через  край,   то  есть  "убежать",  тут  же
успокоился. Настасья сняла  трубу и остановила тягу. А Олеша как бы случайно
достал из-под лавки облегченную на  одну треть чекушку. Делать было  нечего:
после краткого колебания я как-то забыл первый пункт своих отпускных правил,
снял полушубок и повесил  его у дверей на  гвоздик. Мы выпили "в чаю", иными
словами - горячий пунш, который с непривычки кидает человека в приятный пот,
а  после  потихоньку  поворачивает  вселенную другой,  удивительно доброй  и
перспективной стороной. Уже через полчаса  Олеша не очень сильно  уговаривал
меня не ходить, но я не слушал и, ощущая в ногах какой-то восторг, торопился
в сельповскую лавку.
     Везде  белели первородно  чистые снега.  Топились  в  деревнях  дневные
печки, и золотые дымы не растворялись в  воздухе, а  жили как бы отдельно от
него,  исчезая  потом  бесследно.  Рябые  после  вчерашнего  снегопада  леса
виднелись ясно и близко, была везде густая светлая тишина.
     Пока я ходил  в лавку, Настасья убралась  судачить к  соседям, а  Олеша
принес в алюминиевом блюдечке крохотных,  с голубым отливом соленых рыжиков.
После обоюдного  потчевания  выпили  снова, логика сразу стала другая,  и  я
ныром, словно  в  летний  омут  после жаркого дня, незаметно ушел  в  бездну
Олешиных разговоров.
 
 
Страница сгенерировалась за 0.0988 сек.