Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Василий Белов - Плотницкие рассказы

Скачать Василий Белов - Плотницкие рассказы

 
4
 
     На второй день я  просыпаюсь от яркого, бьющего прямо в глаза солнышка.
Вылезаю из-под одеяла и удивляюсь: только легкий туман в голове да несильная
жажда остались от вчерашнего.
     Иду вниз и вместо зарядки раскалываю с полдюжины крепких еловых  чурок.
Они  разваливались  от  двух ударов, если  топор попадал прямо  в  середину.
Морозные  поленья звенели,  как  звенел  за двором  наст  и  ядреный  свежий
утренник. Было приятно  влепить топор в середину чурки, вскинуть через плечо
и,  крякнув  сильно,  резко  опустить  обух  на  толстую   плаху.  Чурка  от
собственной  тяжести  покорно  разваливалась,  ее  половинки  разлетались  в
стороны с коротким звенящим стоном.
     С десяток поленьев я принес в  дом, открыл печную  задвижку,  вьюшки  и
заслонку. Нащепал  лучины  и на пирожной  лопате  сунул  в чело печи первое,
поперечное полено. Зажег лучину и на лопате положил  ее на полено. Склал  на
лучину  поленья.  Запах  огня был чист  и  резок.  Дым белым потоком, огибая
кирпичное устье,  пошел в  трубу,  и я долго смотрел на  этот поток. В  окна
лилось зимнее, однако очень яркое солнце. Печь уже трещала. Я взял две бадьи
и скользкий отшлифованный водонос, пошел за водой. Высоко натоптанная тропка
звенела  под валенками фарфоровым  звоном. Снег на солнце был до того ярок и
светел,  что глаза непроизвольно щурились, а в тени от домов четко ощущалась
глубинная снежная синева. Под горой  на речке я долго колотил водоносом.  За
ночь прорубь  затянуло прозрачным и, видимо, очень толстым стеклом; я сходил
на соседнюю Олешину прорубь,  взял там обледенелый топор и  проделал канавку
по окружности  проруби. Прозрачный  ледяной круг было жалко толкать под лед.
Но течение  уже утянуло его.  Я  слушал, как он уплывал, стукаясь, исчезая в
речной  темноте.  А  здесь,  на дне  проруби,  виднелись  ясные,  крохотные,
увеличенные водой песчинки.
     Вихляющая тяжесть в ведрах  делала устойчивее и тверже  шаг в гору. Эта
тяжесть  прижимала  меня  к  тропке.  Чтобы  погасить раскачивание  ведер, я
изредка менял дли-  ну  шагов. Дышалось  легко, глубоко, я  не слышал своего
сердца.
     Дома налил  воды  в  самовар,  набрал  в железный  совок  румяных,  уже
успевших нагореть углей и опустил их в нутро самовара. Самовар зашумел почти
тотчас же. Когда я поставил его  на столешницу, от него веяло  знойным духом
золы, вода домовито булькала в медном чреве. Пар бил из дырки султаном.
     Я раскрыл банку  консервированной говядины, банку сгущенки, заварил чай
и нарезал хлеб. С минуту глядел на еду. Ощущая  первобытную, какую-то  ни от
чего не зависящую  основательность мяса и хлеба, налил стакан янтарно-бурого
чая. У меня был  тот аппетит,  когда  вкус еды  ощущают даже  десны и  зубы.
Насыщаясь, я все время чувствовал силу плечевых мышц, чувствовал потребность
двигаться и делать что-то тяжелое. А солнце  било  в окно, в доме и на улице
было  удивительно   спокойно  и   тихо,  и   этот  покой  оттенялся  добрым,
умиротворенно ворчливым шумом затухающего самовара.
     Р-р-рых! Я ни  с того ни с сего  выскочил из-за  стола, присел и, давая
волю  своей  радости,   прыгнул,  стараясь  хлопнуть  ладонями  по  потолку.
Засмеялся, потому что понял вдруг выражение  "телячий восторг", прыгнул еще,
и посуда зазвенела в шкафу. В таком виде и застал меня Олеша.
     -  Ну и  обряжуха, - сказал старик, - печь, гляжу,  истопил,  за  водой
сбегал. Тебе жениться надо.
     - Я бы не прочь, кабы не разводиться сперва.
     -  У  тебя  женка-то  ничего. -  Олеша взял  со стола  Тонин портрет  и
почтительно поразглядывал.
     - Ничего? - спросил я.
     - Ничего. Востроглазая. Не загуляет там, в городе-то?
     - Кто ее знает...
     -  Нынче живут прохладно,  - сказал Олеша и завернул цигарку.  - Может,
оно и лучше эдак.
     ...Мы  взяли  топоры,  лопату,   ножовку.  Не  запирая  дом,  двинулись
ремонтировать баню.
     Пока я раскидывал снег  вокруг сруба,  Олеша разобрал  каменку, опрятно
сложил в предбаннике  кирпичи  и прокопченные валуны.  Выкидали покосившиеся
полки и разобрали  прогнившие половицы.  Я пнул  валенком нижнее бревно, и в
бане  стало светло:  гнилое совсем, оно  вылетело наружу.  Олеша простукивал
обухом  другие бревна. Начиная  с третьего  ряда, они были  звонкие, значит,
ядреные.
     Старик полез наверх проверять крышу и потолок.
     - Гляди не свались, - посоветовал я, но Олеша кряхтел, стучал обухом.
     - Полечу, так ведь не вверх, а вниз. Невелика беда.
     Теперь было ясно, что крышу и стропила можно не трогать. Мы присели  на
пороге, решив передохнуть. Олеша вдруг легонько толкнул меня в бок:
     - Ты погляди на него...
     - На кого?
     - Да вон Козонков-то, дорогу батогом щупает.
     Авинер  Козонков, другой  мой сосед,  проваливаясь в  снегу, при помощи
березовой палки правился в нашу сторону. Ступая  по нашим следам, он наконец
выбрался к бане.
     - Ночевали здорово.
     -  Авинеру Павловичу,  товарищу  Козонкову,  -  сказал  Олеша,  -  наше
почтение.
     Козонков был сухожильный старик с бойкими глазами; волосы тоже какие-то
бойкие, торчали из-под бойкой же  шапки, руки у него были белые и с тонкими,
совсем не крестьянскими пальчиками.
     - Что, не отелилась корова-то? - спросил Олеша.
     Козонков отрицательно помотал  ушами своей веселой  шапки. Он объяснил,
что корова у него отелится только после масленой недели.
     -  Нестельная  она у тебя, -  сказал  Олеша  и  прищурился. -  Ей-богу,
нестельная.
     - Это  как  так нестельная? Ежели брюхо у  ее.  И подхвостица,  старуха
говорит, большая стала.
     -  Мало  ли  что  старуха  наговорит,  -  не  унимался  Олеша.  -  Она,
старуха-то, может, и не разглядела по-настоящему.
     - Стельная корова.
     - Какая же стельная? Ты  ее до  ноября к быку-то гонял? Ты посчитай, не
поленись,  сколько месяцев-то прошло.  Нет,  парень, нестельная  она у тебя,
останешься ты без молока.
     Я  видел, что Олеша Смолин  просто разыгрывает Авинера.  А тот сердился
всерьез и изо всей мочи доказывал, что корова обгулялась, что без молока он,
Козонков, вовек не останется. Олеша нарочно заводил его все больше и больше:
     - Стельная! Ты когда ее к быку-то гонял?
     - Гонял.
     -  Да знаю,  что  гонял.  А  когда  гонял-то?  Ну,  вот.  Теперь  давай
считать...
     - Мне считать нечего, у меня все сосчитано!
     Козонков окончательно разозлился.  Вскоре он посоветовал  Олеше  думать
лучше о своей корове. Потом как  бы случайно намекнул на какое-то ворованное
сено, а Олеша сказал, что сена  он сроду  не воровал и воровать не  будет, а
вот он, Козонков, без молока насидится, поскольку корова у него  нестельная,
а если и стельная, так все равно не отелится.
     Я сидел молча,  старался не  улыбаться, чтобы  не обидеть Авинера, а он
совсем разошелся и пригрозил Олеше, что  все одно  напишет  куда  следует, и
сено  у  него, у  Олеши, отберут,  поскольку  оно,  это  сено, даровое,  без
разрешения накошено.
     -  Ты, Козонков, меня  этим сеном  не  утыкай, - говорил  Олеша.  -  Не
утыкай, я  те говорю! Ты сам  вон косишь на кладбище, тебе, вишь,  сельсовет
разрешил могильники обкашивать. А  ежели  нет  такого закона  по санитарному
правилу  -  косить  на  кладбище?  Ведь  это  что  выходит?  Ты на  кладбище
трын-траву косишь, покойников грабишь.
     - А я тебе говорю: напишу!
     -  Да  пиши  хоть в  Москву, тебе это дело знакомое! Ты  вон всю бумагу
перевел, все в  газетку  статьи пишешь. За каждую  статью  тебе горлонару на
чекушку дают,  а ты по суседскому делу хоть разок  пригласил на эту чекушку?
Да ни в жись! Всю дорогу один дуешь.
     - И  пью! - отрезал Авинер. - И пить буду,  меня  в районе ценят. Не то
что тебя.
     Тут Олеша и сам заметно разозлился.
     - А иди ты, Козонков, в свою коровью подхвостицу, - сказал он.
     Козонков и  в  самом деле  встал.  Пошел  от  бани,  ругая Олешу, потом
оглянулся и погрозил батогом:
     - За оскорбление личности. По мелкому указу!
     - Указчик... - Олеша взялся за топор. - Такому указчику хрен за щеку.
     Я тоже взялся за пилу, спросил:
     - Чего это вы?
     - А чего? - обернулся плотник.
     - Да так, ничего...
     - Ничего оно  и есть ничего. - Олеша  поплевал на  задубевшие ладони. -
Всю жизнь у нас  с ним споры идут, а  жить друг без дружки  не можем. Каждый
день проведы-  вает, чуть что - и шумит батогом. С малолетства так дело шло.
Помню, весной дело было...
     Олеша, не  торопясь,  выворотил гнилое  бревно.  Теперь отступать  было
некуда, баню  распечатали,  и волей-неволей  придется  ремонтировать. Слушая
неторопливый разговор Олеши Смолина, я прикинул, сколько  дней мы провозимся
с баней и хватит ли у меня денег, чтобы расплатиться с плотником.
     Олеша говорил не спеша, обстоятельно,  ему не надо было ни поддакивать,
ни кивать головой. Можно было даже не слушать его, он все равно не  обиделся
бы, и от этого слушать было еще приятнее. И я слушал, стараясь не перебивать
и  радуясь,   когда  старик  произносил  занятные,  но  забытые  слова  либо
 
 
Страница сгенерировалась за 0.0958 сек.