Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Василий Белов - Плотницкие рассказы

Скачать Василий Белов - Плотницкие рассказы

 
5
 
     -  Весной  дело было.  Мы  с  Козонковым точные  одногодки,  всю дорогу
варзали  вместе. В деревне  было нашего брата-малолетка,  что комарья, ну  и
Козонковы-братаны  тоже крутились в этой компании. Как сейчас  помню,  оба в
холщовых портках. Портки эти выкрашены кубовой краской, а рубахи некрашеные.
Ну, конечно  дело,  оба босиком.  Черные,  как  арапы. Звали их соплюнами. У
старшего,  Петьки, бывало, сопля выедет до  нижней губы. Ему  лень вытереть,
возьмет да и слизнет - как век не бывало. Вот, помню, кажись, на третий день
пасхи вся наша орда высыпала на Федуленкову горушку. У нас такая забава была
- глиной фуркать. Прут ивовый вырежешь, слепишь птичку из  глины и фуркаешь,
у кого  дальше. Далеко летело, у иного и за реку. Чем меньше  птичка  да чем
ловчее фуркнешь,  тем  лучше летит. А наш Виня взял да насадил на прут целую
гогырю с полфунта весом, все надо было, чтобы  лучше других, размахнулся  да
как даст. Прямохенько в  Федуленково  окно  и угодил. Стекло так и брызнуло,
обе рамы прошиб. Мы все и обмерли. А после очнулись да бежать.
     В это время Федуленок сам не свой из избы выскочил, того и гляди, убьет
кого. Мы в поле, врассыпную, босиком по вешним-то  лужам.  Бегу я, бегу да и
оглянусь - вижу, Федуленок за нами бежит. В сапожищах бежит, в одной рубахе,
чую, что сейчас мне крышка, вот-вот раздавит. "Стой, - кричит, - прохвост, я
тебе все одно  настигну".  Ну  и настиг. Взгреб он меня лапищами, да и давай
меня ко- режить, ну чисто медведь-шатун.  Ничего не помню, помню только, что
ревел,  как  недорезанный.  Федуленок  меня  прикончил  бы,  как  пить  дать
прикончил,  не прибеги мой отец на выручку.  Отец-то, видать, соху оставил в
борозде, да и прибежал мою жизнь от смерти спасать.
     Федуленок  от меня и отступился, а мне, думаешь, легче? От отца мне еще
больше попало. Кабы я стекло разбил - не обидно.  А ведь как все получилось?
Как Винька от Федуленка  выкрутился? Соплюн соплюном, а когда припекло,  так
соображенье и появилось. Да еще и  хвастает перед  нами-то:  я,  мол,  когда
Федуленок  на  улицу  выскочил,  никуда   не  побежал,  на  месте  стою,  да
приговариваю: "Вон оне побежали-то! Вон  оне в поле побежали!" Ну, Федуленок
и ринулся за нами всей своей массой  да меня  и настиг. А Виня - хоть бы ему
что - остался целым и невредимым. Оне оба с Петькой лежни были, ничего им не
далось.  Умели только дрова  пилить, за ручки пилу дергать. Отец к  делу  их
особо  не  приневоливал, да и сам,  бывало,  не переломится  на работе.  Все
больше рассуждал  да на печке зимой  грелся, а летом не  столько сено косил,
сколько рыбу удил. Оне с моим отцом пришли с японской войны в один день. Мой
тятька хромой пришел и весь в дырках, как решето, а  Винькин отец целехонек.
У  нас и  избы рядом стояли, и земли  было поровну -  у  обоих кот наплакал.
Помню,  мой тятька и давай  Козонкова  уговаривать,  чтобы,  значит, на паях
подсеку в лесу рубить. Козонков ему говорит: "А на кой фур  мне эта подсека?
На мой век и  прежних полос хватит. А ежели сыновья вырастут, так пусть сами
и смекают. Я  им не мальчик, об ихней доле заботиться".  Так и не согласился
Козонков. Отец у  нас ту подсеку  один вырубил. Ночей,  грешник, не  спал, с
глухим лесом сражался. Сучья жег, пеньки корчевал по два лета. Посеял  льну.
Лен вырос - пуп скрывает, помню, и в престольный праздник велел теребить, на
гулянку не  отпустил.  С  этого  льну он и лошадь  - Карюху  - завел  новую,
хорошую. Бывало, берег ее, как невесту, даже и с пустого воза слезал,  ежели
в гору. Только на ровном месте да под гору и садился на дровни. Ну, конечно,
и нас учил этому, - бывало, в галоп в поскотину век не прокатишься.
     Ну, а  Козонковы-братаны? Оне, бывало, свою Рыжуху, как собаку, батогом
дразнили. Хорошая  была  тоже лошадь, да  довели, напоили один  раз с пылу в
проруби. Рыжуха и стала худеть;  помню, жалко ее, стоит она, бедная, стоит и
целыми  часами плачет. Отец  Козонков ее  цыганам и  променял. Те ему дали в
придачу  поросенка-пудовичка. А выменял  такого одра, что не  то что пахать,
так и навоз-то возить  на нем нельзя. Скоро  этот цыганский мерин  и сдох от
старости. Козонкову это хоть бы что, только насвистывает. Бывало, доживет до
тюки: кусать совсем нечего. Ну, и пошел денег занимать. У  одного  займет, у
другого, у четвертого займет да второму отдаст, так и шло дело.
     Один раз  подкатило  такое  время, что у всех  назанимал.  Чисто место,
некуда  больше  идти. Остался один  Федуленок. Пришел  Козонков к  Федуленку
денег  взаймы просить.  Маленькая печка в избе топится, сели  они  у  печки,
цигарки свернули. Козонков денег попросил, достал из кармана спички. Чиркнул
спичку,  прикурил. "Нет, Козонков, не  дам я тебе денег взаймы!" - Федуленок
говорит. "Почему? -  Козонков спрашивает. -  Вроде я свой, деревенский, и за
море не  убегу". - "За море не убежишь,  сам  знаю, только  не дам,  и все".
Сказал так Федуленок, уголек выгреб из печи, положил на ладонь да от уголька
и  прикурил.  "Вот,  -  говорит, -  когда ты, Козонков,  научишься по-людски
прикуривать, тогда и приходи.  Тогда  я слова не скажу, из последних запасов
выложу".
     На что был справный мужик, иной год  и трех коров держал, а прикурил от
уголька, спичку  сберег. Так и не дал денег, а с Козонкова  все как  с  гуся
вода. Пошел из  избы.  "Мне,  - говорит, - и денег-то  не надо было, это,  -
говорит, - я твою натуру испытывал". Уж какое не надо!
     Помню, нам  с Винькой было уж по  двенадцать  годов,  приходскую  школу
окончили. Винька на своем гумне все ворота матюгами исписал, почерк у него с
малолетства как  у земского начальника. Отец меня только под  озимое  пахать
выучил. Карюху  запряг,  меня к сохе  поставил  и говорит: "Вот тебе, Олеша,
земля, вот соха. Ежели к обеду  не спашешь полосу, приду - уши все до одного
оборву". И сам в деревню ушел, он тогда этот, нынешний, дом рубил. Я - велик
ли  еще - за соху-то снизу, сверху-то  мал ростом. Но, милая, пошли-поехали!
Карюха была умница, меня пахать учила. Где неладно ворочу, дак там  она меня
сама  и выправит.  Вот иду  и  дрожу, не дай бог соха на камень наедет да из
земли выскочит. Ну, пока  бороздой прискакиваешь,  вроде и ничего,  а как до
конца дойдешь, когда  надо заворачиваться да  соху-то заносить, так сердце и
обомрет. Мало было силенок-то,  аж из тебя росток вы- ходит, до того тяжело.
Комары меня кушают, на разорке (разорок - последняя узкая лента невспаханной
земли, после  которой остается  лишь борозда -  Прим. авт.)  так  и  прет  в
сторону. Ору я  это,  землю родимую, ору, новомодный оратай, уж и в глазах у
меня  потемнело. Карюха  на  меня  поглядывает,  видать,  и  ей  жаль  меня,
малолетка. Полосу-то вспахал, да и чую, что весь выдохся, руки-ноги трясучка
обуяла, язык к нЈбу присох. Лошадь остановилась сама. А я сел на землю да  и
пышкаю,  как  утопленник  воздух  глоткой  ловлю,  а слезы  из  меня горохом
катятся. Сижу да плачу. Не слыхал, как отец подошел.  Сел он рядом да тоже и
заплакал. Голову руками зажал. "Ох, - говорит, - Олешка, Олешка".
     Ты,  Костя, сам  посуди, семья сам-восьмой, а  работник  один,  да и то
японским штыком проткнут.  "Паши,  -  говорит,  -  Олеша, паши,  уж  сколько
попашется". Ну,  делать нечего, надо пахать.  Ушел отец, а я и  давай пахать
вторую полосу... У Козонковых полосы рядом  с нашими. Козонков-отец пашет, а
Винька  за  ним  ходит да батожком  навоз  в  борозду спехивает. Вижу,  ушел
Козонков  в  кусты, а  Винька ко  мне:  "Олешка, -  говорит, - до  того  мне
напостыло навоз спехивать. Оводы, -  говорит, -  заели, так бы  и убежал  на
реку". Я  говорю:  "Тебе  полдела навоз спехивать,  я бы на твоем  месте  не
нявгал"  (нявгать -  стонать,  капризничать  -  Прим.  авт.).  -  "А хошь, -
говорит, - сейчас на слободе  буду?" Пока отец в кустах был, наш Виня взял с
полосы камень, да и подколотил у сохи какой-то клинышек. Отец пришел, а соха
не идет, да и только. Все время из борозды прет. Козонков соху направлять не
умел. Пошел Федуленка просить, чтобы  тот  соху  направил. Пока  то  да  се,
глядишь,  и обед,  надо лошадей кормить,  Винька и  рад. Так  он  этому делу
навострился, что, бывало, отец у него только немного замешкается, Винька раз
- и клинышек подколонул.  Соха не идет, и Виньке свобода полная. На сенокосе
все на солнышко глядел, когда оно к лесу  опустится. А  то  пойдут  с маткой
дрова рубить, Виньке надоест, возьмет да и спрятает маткин  топор. Мохом его
обкладет, топор-то...
     Олеша  замолчал,  чтобы  сделать передышку. Он вытесывал очередную лату
для  вывешивания  бани.  Мне подумалось, что  разговоры  отнюдь  не  во всех
случаях мешают работе. В этом случае даже наоборот: разговор у Олеши Смолина
как  бы  помогал работе  плотницких  рук, а  работа в свою очередь  оживляла
разговор, наполняя его  все  новыми  сопоставлениями.  Так, к примеру, когда
выставляли раму и разбили стекло, Олеша тут же и вспомнил, как попало ему за
то разбитое Винькой стекло. С того стекла и пошло у него шире, дальше... Это
была  какая-то  цепная  реакция.  Олеша  говорил,  не  останавливаясь.  И  я
почувствовал, что теперь было бы уже неприлично не слушать старого плотника.
 
 
Страница сгенерировалась за 0.0388 сек.