Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Василий Белов - Плотницкие рассказы

Скачать Василий Белов - Плотницкие рассказы

 
6
 
     - Ну вот, я Виньке Федуленково стекло никак не мог забыть и не один раз
ему пенял, а потом мы с ним и разодрались в первый раз. "Я, - говорю, - тебе
стукну за это стекло". -  "Вали!" - "И  вальну!" - "А вот вальни!" Сцепились
мы на ихнем гумне. Дома  узнали - мне опять  дера. Пошто, дескать, дерешься.
Все  деры  из-за   него,  сопленосого.   Один  раз   слышу,  отец  с  маткой
разговаривают: мол,  Козонкова пороть собираются. Так, думаю,  этому  Вине и
надо, не  все  меня  одного пороть.  Только  слышу, что  пороть-то  будут не
Виньку, а евонного отца: подати  не платил, вот ему и присудили. А мне жалко
стало.  Ну,  ладно,  малолетка порют -  нам  это дело по штату  положено.  А
слыхано  ли  дело, Платонович,  больших мужиков  да вицами  по  голому телу?
Бородатых-то?  Волостной старшина у нас был, звали  Кирило Кузмич. Маленький
мужичонка, много годов  бессменно в управе сидел. И  расписываться  не умел,
крестики на бумаге  ставил, а  имел  от  царя треугольную шапку  и кафтан за
выслугу  лет.  Писарь,  да  урядник,  да  этот  Кирило  Кузмич -  вот  и все
начальство. На  целую  волость  -  три.  А  в волости  народу  было  пятьсот
хозяйств.
     Вот этот Кирило Кузмич все время Козонкова и выгораживал, пока из уезда
не  приехал казацкий контроль. У  кого  корову  описали  за подати,  у  кого
телушку, у Козонкова  описывать нечего - назначили  ему  деру.  Меня на  эту
картину отец не отпустил, говорит: нечего и  глядеть на этот позор, а Винька
бегал. Бегал глядеть да еще и  хвастался перед нами: мол, видел,  как тятьку
порют,  как он  на  бревнах  привязанный дергался...  Эх, Русь-матушка!  Ну,
выпороли Козонкова-отца,  а  он у писаря денег занял,  косушку  купил.  Идет
домой да поет песни с картинками... Волосья  на одну  драку осталось,  а  он
песни похабные шпарит... Да.
     Помню,  начали,  значит,  и  мы  с Винькой  на  девок  поглядывать.  По
тринадцать  годов  обоим, зашебаршилось у нас, иное  место тверже  кочедыка.
Помню одно событие осенью, ближе  к  покрову. Ночи темные, вся деревня как в
деготь опущена. Я дрова у гумна складывал, приходит ко мне Винька.  "Иди-ко,
- говорит, - сюда, чего-то скажу".  - "Чего?" - говорю.  "А вот иди-ко..." Я
гумно на замок  запер,  а дело в субботу было,  и на  улице уже темно стало.
Воздух этот такой парной от тумана,  слышно, как  дымом  пахнет, бани только
что  протопились.  Виня  и говорит шепотком: "Пойдем, Олешка,  со  мной".  -
"Куда?" - "А вот сейчас увидишь куда".
     Ну, я иду за  ним. Огород перелезли, а темно, ткни в  глаз  - ничего не
видно. Еще один огород перелезаем, вдруг как треснет подо мной жердина. Виня
на  меня: "Тише, - говорит,  - дурак, иди, чтобы  не слышно  было!"  Подхожу
ближе, как вор,  вижу строение какое-то,  вроде бани Федуленкова. В окошечке
свет,  лучина  горит, слышно,  как от воды  каменка шипит, Федуленковы девки
парятся, разговаривают.
     Винька  пригнулся да из-за угла, как кот, к окошку-то. Шапку нахлобучил
и  в  баню глядит. Я  стою  сам  не свой. Винька поглядел, отодвинулся, да и
шепчет: "Гляди теперь  ты, Олешка, только недолго, а  я еще  потом погляжу!"
Ну,  я ничего не помню. К  окошку меня, как магнитом, так  само  и  волокет,
дрожу весь, как глянул в баню-то,  будто в  кипяток меня  окунули.  Чувствую
сам, что нехорошо делаю, а и оторваться нет никакой силы-возможности.  Девки
Федуленковы  с лучиной моются, одна Раиска, другая Танька - помоложе. Танька
наша  ровесница, румяные обе, розовые. Вижу, Раиска новую  лучину  от старой
зажигает, стоит на самом свету, ноги что кряжи. У Таньки, у той титечки, как
белые репки. Меня всего так и трясет,  а сзади  Винька  вот за полу дергает,
вот дергает: "Дай, - говорит, - теперь мне". А ведь оконышко-то еле во ставу
стоит, стекла на  лучинках чуть держатся,  и весь наш  хитрый  шорох слышно.
Девки-то  присели  да как завизжат! Мать честная, бросился я от окошка-то да
на Виньку, да через него перелетел, носом в холодную  грядку. Кинулись мы от
бани, как наскипидаренные, по капусте, через изгородь да в темное поле! Крюк
с версту обогнули да в деревню с другой  стороны. Утром отец будит: "Олешка,
-  говорит,  - где  у тебя  ключ-то от  гумна?"  - "Как, - говорю,  - где, в
пинжаке". - "Где в пинжаке, ничего нет  в пинжаке".  Весь сон с меня  так  и
слетел.  Искали, - нет ключа, хоть стой,  хоть падай. "Потерял,  - говорю, -
где-то".
     Пришлось отцу  из гуменных ворот пробой вытаскивать, а вечером приходит
к нам  Федуленок. Отец  ушел  на ночь,  овин сушить. Дома  была одна  матка,
Федуленок  и  говорит: "Возьми, Олешка, свой  ключ да  больше  не  теряй.  В
бане-то мылся вчерась?" - "Нет, - матка моя говорит, - баню-то мы вчерась не
топили, каменку надо перекладывать". Федуленок говорит: "Оно и видно, что не
топили". А сам вот усмехается. Я на скамье как на гвоздях сижу, готов сквозь
землю провалиться,  и  уши у  меня так и  горят.  Федуленок ушел, ничего  не
сказал, только головой  покачал. Век ему  этого  не  забуду, что  не  сказал
никому  про  баню.  Только иногда после,  бывало,  увидит, усмехнется, да  и
скажет:  "Баню-то  не  топил?"  Потом он  от  меня отступился  и  больше  не
вспоминал это дело. Вот, брат Костя, какая баня со мной была...
     Олеша  по-молодецки воткнул  топор.  Синие стариковские  глаза  глядели
спокойно и мудро, в то время как нос и рот изображали нескрываемое озорство.
     - В молодости все мы люди только до пояса.
     Олеша закурил. Постигнув наконец смысл его пословицы, я спросил:
     - Покаялся после?
     - Попу-то?
     - Да.
     - Нет, брат, я к тому времени и на исповедь не ходил. Уж ежели каяться,
так  перед  самим  собой  надо каяться. Противу  своей  совести  не  устоять
никакому попу.
     - Ну, допустим, совесть не у каждого.
     - Оно,  правда, не  у каждого. Только без  совести жить - не жить. Друг
дружку переколотим. Вот тятька мой, покойная головушка, был хоть и не больно
строг, а любил в людях сурьезность.  И деткам потачки не делал, ни своим, ни
чужим. В словах у него тоже разницы не было, что с большими говорил, то и от
маленьких не скрывал.  Да и скрывать-то, чего скрывать?  Вся  евонная  жизнь
была как на блюдечке, дело ясное. Работал всю жизнь до смертного часу, а кто
работает, тому скрывать нечего.
     Помню,  на масленицу  пекла  матка овсяные блины.  Сперва  отец наелся,
после я за стол. По семейному чину и старшинству. Отец сидит, хомут вяжет да
на меня  поглядывает. Я блинов  с рыжиками да с  маслом наелся,  хочу  из-за
стола встать. "Стой, Олешка, - тятька говорит. -
     Сколько блинов штук съел?" - "Пятнадцать", - говорю. "А ну, садись, ешь
еще!" - "Не хочу, тятя". - "Ешь!" Я, значит, опять ем, а матка пекет, только
сковорода шипит.  "Сколько  съел?"  - отец  спрашивает.  "Двадцать пять",  -
говорю. "Ешь!" Я сижу, ем. "Сколько?" - "Тридцать два стало". - "Ешь!" Я ем,
а отец хомут отодвинул и говорит: "Ну как, Олеша, не  перевалил еще на пятый
десяток?"  - "Нет,  тятя,  до  сорока  два  с  половиной  осталось".  Сидим.
"Дотянул?"  -  "Дотянул,  -  говорю,  - тятя". А сам еле  пышкаю. "Ну,  коли
дотянул, так  давай, матка, собирай  ему  котомку,  пусть в Питер с мужиками
идет!" Матка в слезы. Куда, дескать, малолетка плотничать, тринадцать годков
еле сбылось.  Отец  встал да  и  говорит:  "Ты, матка, свои  звуки  и  слезы
прикрой,  а Олешке  неси  новые  катанки".  Тут  я,  голубчик, и  нагулялся,
натешился. Только одну ночку дома и ночевал.
     До Питера ехали двенадцать ден. Ехали и  по ночам, лошадей покормим - и
опять  в  путь. Иду  за  роспусками да сам  себя ругаю: пошто,  думаю,  мне,
дураку, было  те  два с половиной  блина  лопать? Сидел бы сейчас на  теплой
беседе  да куделю у девок из прялок дергал.  Про Таньку  как вспомню,  так у
меня  сердечишко-то и лягнет под шубой. А полоз вот скрипит, лошади фыркают,
кругом  темный  лес.   По  елкам  красный  месяц  колобом  катится,  волчица
перекликается со  своим серым хахалем.  Мне  и  жаль самого себя,  и плакать
противно, слезы перерос, до крепости не дорос.
     Приехали мы в Питер.  Две фатеры испробовали, на  третьей остановились.
Первый сезон за одни харчи работал - век не забыть этот первый сезон, рубили
какую-то  хитрую  каланчу.  Шестиугольная,  помню, вроде  колокольни, купцу,
вишь, взбрело в голову. Ярыка мужик,  да Коля Самохин из нашей  деревни,  да
Ондрюшонок  Миша - всех  девять человек, я десятый, довесочек.  Топор у меня
был свой.  Помню,  Ондрюшонок мне  шумит: "Олешка! А  ну, вставай к  бревну.
Окантуй сперва да горб  стеши". Я, значит, топорик взял,  приноровился, ноги
расстановил пошире. Раз тюкнул, другой. А бью-то все сбоку, не по слою тешу,
а поперек, по-бабьи.  Сбоку, одно слово, и ничего у меня не подается. Гляжу,
Самохин уж второе бревно начал,  а я и  первое  до половины не доехал.  Весь
вспотел. Вот Ондрюшонок,  вижу, топор воткнул, подходит ко  мне. "Олешка!  -
говорит.  - Сбегай-ка вон к  Ярыке, попроси у его  бокового  правилка. А  то
больно уж ты, парень,  неров- но тешешь-то". Я прибежал к Ярыке: "Дядя Иван,
меня Ондрюшонок к тебе послал, дай на  время боковое правилко". -  "Ладно, -
говорит, -  батюшко,  сейчас дам.  Вон посиди  пока,  подожди".  Вижу,  взял
обрезок, ровный такой, в  сажень длиной. Повертел, повертел, да и спрашивает
у десятника: "Как  думаешь, Миколай Евграфович,  этот подойдет на правилко?"
Десятник  говорит:  "Нет,  Иван  Капитонович, этот, пожалуй, тонок будет". Я
стою,  жду, Ярыка другой  обрезок  взял, потолще. "Иди, - говорит, - Олешка,
поближе". Я подошел, а он как начал меня этим правилком  по бокам охаживать!
Одной рукой  меня за  шкирку держит, другой  правилком работает.  Я кручусь,
верчусь, а боковое правилко по мне ходуном ходит... Выправили. После этого я
сбоку уж бревно не тесал, а тесал вдоль. Считай, пятьдесят годов плотничаю.
     Олеша смачно откашлялся.
     - Как думаешь, не  хватит для первого разу? Давай-ко,  брат Платонович,
шабашить.
     Я был от души рад этому предложению, и вскоре мы разошлись по домам.
     Впервые за много  лет я  заснул как убитый, и во  сне, помимо сознания,
всю ночь в сладкой усталости ныли обновленные мускулы.
 
 
Страница сгенерировалась за 1.4131 сек.