Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Фэнтези

Кир Булычев - Белое платье Золушки

Скачать Кир Булычев - Белое платье Золушки

 
                              3. ПРОЕКТ-18
 
     Через полгода, возвращаясь на Землю,  Павлыш  застрял  на  планетоиде
Аскор. Туда должна была прийти "Прага"  с  оборудованием  для  экспедиций,
работающих в системе. От Аскора "Прага" делала Большой прыжок к Земле.
     Павлыш сидел на планетоиде третий день. Он всех уже там знал,  и  его
все знали. Он ходил в гости, пил чай, провел беседу об успехах  реанимации
и сеанс одновременной игры в шахматы, в котором половину партий, к  позору
Дальнего флота проиграл. А "Праги" все не было.
     Павлыш заметил  за  собой  странную  особенность.  Если  он  приезжал
куда-то, где должен был провести месяц, то  первые  двадцать  восемь  дней
пролетали незаметно, два последних  растягивались  в  тоскливую  вечность.
Если он куда-нибудь  попадал  на  год,  то  жил  нормально  одиннадцать  с
половиной месяцев. Так и с этим путешествием. Почти полгода он не думал  -
некогда было. А вот последняя неделя  оказалась  сплошной  пыткой.  Глазам
надоело смотреть на новые чудеса, ушам - внимать песням  дальних  миров...
Домой, домой, домой!
     Павлыш коротал время в  буфете,  читая  бессмертный  труд  Макиавелли
"История Флоренции" - это была самая толстая книга  в  библиотеке.  Геолог
Ниночка за стойкой лениво мыла бокалы. В буфете дежурили по очереди.
     Планетоид качнуло. Мигнули лампы под потолком.
     - Кто прилетел? - с робкой надеждой спросил Павлыш.
     - Местный, - ответила Ниночка. - Грузовик четвертого класса.
     - Швартоваться не умеют, - сказал механик Ахмет, жевавший за соседним
столиком сосиски.
     Павлыш вздохнул. Глаза Ниночки горели состраданием.
     - Слава, - сказала она, - вы загадочный странник,  которого  звездный
ветер несет от планеты к планете. Я где-то читала о таком. Вы пленник злой
судьбы.
     - Чудесно сказано. Я пленник, я скиталец и страдалец.
     - Тогда не переживайте. Судьба сама за вас все решит.
     Судьба показалась в дверях буфета, приняв образ  низенького  плотного
человека с пронзительными черными глазками. Человека звали Спиро, и Павлыш
его помнил.
     - Так, - сказал Спиро  голосом  героя,  только  что  вернувшегося  из
соседней галактики, - чем здесь угощают? Чем встретит ваш салун  одинокого
охотника?
     Ниночка поставила на стойку бокал  с  лимонадом,  и  Спиро  вразвалку
подошел к стойке.
     - Чего-нибудь основательнее не держите? - спросил он. - Я предпочитаю
азотную кислоту.
     - Вся вышла, - сообщила Ниночка.
     - Только что прилетали космические пираты с Черной Звезды, - вмешался
в разговор Павлыш. - Выжрали три бочки рома и взорвали перегонный аппарат.
Переходим на сухой паек.
     - Что? - встревожился Спиро. - Пираты?
     Он замер с бокалом лимонада в руке, но тут же признал Павлыша.
     - Слушай! - заявил он. - Я тебя знаю.
     В этот момент зашуршало в динамике, и голос диспетчера произнес:
     - Павлыш, поднимись ко мне. Доктор Павлыш, ты меня слышишь?
     Слова Спиро догоняли Павлыша, толкали в спину:
     - Я тебя здесь ждать буду. Никуда ни шагу. Ты мне позарез нужен. Даже
не представляешь, как.
     Всегда  грустный  маленький  Тамил,   второй   год   сидевший   здесь
диспетчером, сообщил Павлышу, что "Прага" задерживается. Как  минимум  еще
на пять дней.
     Павлыш сделал вид, что переживает эту новость, но испугался,  что  не
переживет. Цокая подковками, он спустился в буфет.
     Спиро стоял посреди комнаты  с  пустым  бокалом.  Его  черные  глазки
метали молнии, словно норовили прожечь пластик буфетной стойки.
     - На что это похоже? - допрашивал он Ниночку. - Я им  всем  поотрываю
головы. Сорвать большое дело,  подвести  товарищей!  Нет,  это  невиданно!
Такого еще не было в истории флота. Они попросту забыли, понимаешь, забыли
два контейнера на Земле - 14. Учти, не один, а два! В документах они есть,
а в трюме их нет. Каково?
     - Важный груз? - спросил Павлыш.
     - Важный? - Голос Спиро дрогнул.  Павлыш  испугался,  что  он  сейчас
разрыдается. Он смотрел на Павлыша.  Павлыш  ощутил  себя  мышью,  которая
попалась на глаза голодному коту. - Галаган! -  сказал  Спиро.  -  Ты  нас
спасешь.
     - Я не Галаган, я Павлыш!
     - Правильно, Павлыш. Мы с тобой взрыв на лунной шахте  ликвидировали.
Сотни погибших, бушует вулканическое пламя. Я тебя вынес из огня, правда?
     - Почти.
     - Так вот, ты мне обязан.  На  Сентипере  во  втором  пакгаузе  лежат
запасные контейнеры. Я не знал, что они понадобятся, но никому не отдал. Я
предчувствовал, чем все кончится. Ты летишь на  Сентиперу,  тратишь  день,
чтобы выбить их у Геленки. Сначала она тебе скажет...
     - Не смущай человека, - сказала Ниночка.  -  Неужели  кому-нибудь  не
ясно, что это не твои контейнеры?
     - Мои!
     - Чужие, - сказал механик Ахмет.
     - Они больше, чем мои! - возмутился Спиро. - Без  них  все  погибнет.
Без них остановится работа всей лаборатории. Замрет научная жизнь на целой
планете.
     - Вот и лети сам за своими контейнерами, - сказала Ниночка.
     - А кто отвезет груз на Проект? Ты?
     - Ты знаешь, что здесь все заняты.
     - Вот именно это я и говорю.
     Спиро подошел к столику, за который сел Павлыш, и  бросил  перед  ним
большой тугой тюк.
     - Это тебе, - сказал он.
     Тюк раскрылся, и из него выпало несколько писем и пакетов.  Конверты,
микрофильмы,   видеокассеты   медленно   расползались   по    полированной
поверхности и норовили спрыгнуть на  пол.  Павлыш  с  буфетчицей  кинулись
собирать их и запихивать обратно в тюк.
     - Всегда он так с почтой обращается, -  сказала  Ниночка.  -  Столько
шума, а потом бросит все и убежит.
     Павлыш укладывал письма. Спиро был забавен. Еще неделю на  планетоиде
не выдержать. Может, рискнуть и улететь на Сентиперу?
     - Вот еще одно упало, -  сказала  Ниночка,  передавая  Павлышу  узкий
конверт с видеолистом. На конверте было написано: "Проект-18.  Центральная
лаборатория. Марине Ким".
     Павлыш три раза медленно  прочитал  адрес,  потом  аккуратно  положил
конверт в тюк.
     - Значит так, - сказал Спиро, - я  сейчас  ухожу  на  Сентиперу.  Без
контейнера мне лучше не возвращаться. Ты не знаешь Димова!  И  лучше  тебе
никогда его не узнать. Времени у меня двадцать минут. Сейчас  я  дам  тебе
список грузов, покажу, где пришвартована  моя  шхуна,  потом  ты  получишь
овощи у садовника, все погрузишь и  отвезешь  на  Проект.  Не  беспокойся,
грузовик на автоматике, мимо не провезет. Ясно? Только  не  сопротивляйся,
потому что все уже решено и ты не имеешь права подвести старого друга.
     Спиро угрожал,  умолял,  убеждал,  махал  руками,  бегал  по  буфету,
обрушивал на Павлыша лавины фраз и восклицательных знаков.
     - Да послушайте,  наконец!  -  рявкнул  Павлыш  во  всю  мощь  своего
незаурядного голоса. - Я согласен лететь на Проект! Я и без ваших уговоров
решил лететь на Проект!  В  конце  концов  я,  может  быть,  давно  мечтал
полететь на Проект!
     Спиро замер. Его черные глазки увлажнились. Он поперхнулся, но тут же
совладал со своими чувствами и быстро сказал:
     - Тогда пошли. Быстро. У нас каждая минута на счету.
     - Правильно сделаете, что полетите, - сказала Ниночка. -  Я  сама  бы
полетела, только некогда. Там говорят, такой океан...
 
 
     Грузовик вышел к планете Проект-18 с неосвещенной стороны,  и  минуло
несколько минут, прежде чем Солнце,  навстречу  которому  несся  грузовик,
осветило бесконечный ровный океан. Павлыш погасил перегрузки и перешел  на
стабильную орбиту. Затем, щелкнув тумблером, вышел на связь со Станцией.
     Он знал, что Станция ведет грузовик, и ждал, когда раздастся знакомое
шуршание, означающее, что полоса свободна для пилота.
     Черные точки возникли на лице  океана.  Из  сетки  приемника  донесся
сухой шум.
     - Станция, - сказал Павлыш. - Станция, иду на посадку.
     - Что у тебя с голосом, Спиро? - спросили снизу.
     - Это не Спиро, - ответил Павлыш. - Спиро ушел на Сентиперу.
     - Ясно, - сказала Станция.
     -  Перехожу  на  ручное  управление,  -  сказал  Павлыш.   -   Машина
перегружена. Как бы не прострелить мимо.
     Справа над пультом на экране медленно поворачивался глобус планеты, и
черная точка над  глобусом  -  грузовик  постепенно  сближался  с  зеленым
огоньком - Станцией.
     - И не мечтай, - сказала Станция.
     - Не беспокойтесь, - сказал Павлыш. - Я из Дальнего  флота.  На  этих
грузовиках налетал больше, чем Спиро.
     Группа островов, рассеянных по плоскому лицу океана, прошла внизу. На
горизонте в дымке лежала Станция. Грузовик слишком медленно терял  высоту,
и Павлыш на мгновение отключил автоматику, дал торможение. Его  вдавило  в
кресло.
     Павлыш снова щелкнул рубильником на пульте связи.
     - Что надевать? - спросил он. - Какая у вас погода?
     Он включил видеофон. На экране возникло широкое плоское лицо обритого
наголо человека. Глаза его были узки, к тому же  прищурены,  тонкие  брови
стояли галочкой, и вообще он являл собой  образ  Чингис-хана,  только  что
узнавшего о поражении его любимых тысяч у стен Самарканда.
     - Кто таких присылает? - спросил Чингис-хан, очевидно,  имея  в  виду
Павлыша.
     - Я сэкономил полтонны горючего, - скромно ответил Павлыш. - Я привел
корабль на час раньше срока. Полагаю, что не заслужил ваших  упреков.  Так
что же вы надеваете, когда выходите на свежий воздух?
     - Там Спиро все свое оставил, - сказал Чингис-хан.
     - Сомневаюсь, что влезу в его костюм.
     - Хорошо, - сказал Чингис-хан, - через три минуты я буду у вас.
     Павлыш отстегнулся, встал с кресла, достал  из  боковой  ниши  тюк  с
почтой, отряхнул пыль с  костюма.  Двигаться  было  легко,  притяжение  на
планете не превышало 0,5. Люк в кабину управления отъехал в сторону, вошел
Чингис-хан в утепленном комбинезоне,  с  кислородной  маской,  закрывавшей
пол-лица. Вслед за ним в  кабину  втиснулся  высокий  поджарый  человек  с
блеклыми глазами под густыми черными бровями.
     - Здравствуйте, - сказал Павлыш. - Я случайно оказался на планетоиде,
когда Спиро был вынужден отправиться на Сентиперу. И  он  попросил  помочь
ему. Я доктор Павлыш.
     - Моя фамилия Димов, - представился худой человек. - Димитр Димов.  Я
руковожу здешним отделением нашего института. Мы, если позволите, коллеги?
     Он указал тонким длинным пальцем пианиста на змею  и  чашу  на  груди
Павлыша, как раз над планками с названиями кораблей,  на  которых  Павлышу
приходилось служить.
     - Ванчидорж, - представил Димов Чингис-хана. И сразу продолжил. -  Вы
одевайтесь, одевайтесь. Мы вам очень благодарны. У  нас  всегда  возникают
некоторые трудности со Спиро.  Он  чудесный  человек,  добрейший,  отмечен
замечательными деловыми качествами. Его с громадным трудом отпустили к нам
с Луны...
     Чингис-хан,  то  есть  Ванчидорж,  хмыкнул,  выражая  таким   образом
несогласие со словами своего начальника.
     Димов помог Павлышу закрепить кислородную маску.
     - Надеюсь, вы у нас задержитесь на несколько дней?
     - Спасибо, - сказал Павлыш.
     Он включил обогрев в комбинезоне и  поправил  теплый  шлем.  Кислород
поступал нормально. Костюм Димова был узковат,  но  в  общем  в  нем  было
удобно. Павлышу хотелось спросить о Марине Ким, но  он  сдержался.  Теперь
Золушка никуда от него не денется.
     Они вышли на гладкую, будто отшлифованную, поверхность острова. В ста
метрах  за  долинкой  поднимались  обрывистые  скалы.  По  другую  сторону
начинался океан, волны прибоя разбивались о черный берег,  взметая  столбы
белой пены. Павлыш  поправил  шлемофон,  чтобы  услышать  шум  прибоя,  но
доносился он глухо, неадекватно  мощи  волн,  звуки  гасли  в  разряженном
воздухе. Серое полупрозрачное облачко закрыло на минуту  солнце,  и  тени,
резкие и глубокие, стали мягче.
     Ванчидорж ушел вперед, закинув на плечо тюк с почтой.  Димов  отстал.
Он закрывал люк грузовика. Ванчидорж вошел в тень от скалы и растворился в
ней. Павлыш последовал за ним и  оказался  перед  медленно  отползавшей  в
сторону металлической дверью, которая скрывала вход в пещеру.
     - Заходите, - сказал Ванчидорж, - застудим камеру.
     Павлыш оглянулся. Большая белая птица медленно спускалась к Димову, и
Павлыш чуть было не крикнул ему: "Осторожно!" Димов  видел  птицу,  но  не
собирался прятаться.
     Птица сделала круг над головой Димова, и  тот  поднял  руку,  как  бы
приветствуя ее.
     У птицы были громадные крылья и маленькое пушистое тел.
     - Вы их подкармливаете? - спросил Павлыш.
     - Разумеется.
     У  Ванчидоржа  была  неприятная  манера  саркастически   хмыкать.   И
непонятно было, смеется он или сердится.
     Вторая птица показалась чуть выше первой. Она сложила крылья и  мягко
спланировала, усевшись на скалу рядом с Димовым.  Димов  протянул  руку  и
потрепал птицу по шее.
     - Пошли, - повторил Ванчидорж.
     Внутри Станция была устроена  удобно.  Залы  просторной  пещеры  были
превращены в жилые помещения,  и  Павлыш  вспомнил  старинные  картинки  к
роману Жюля Верна "Таинственный остров",  герои  которого  любили  деловой
комфорт. Павлыш подумал, что в его комнате должно быть вырублено  в  стене
окно, в которое будет врываться океанский ветер.
     Димов сказал:
     - У нас с  жильем  здесь  туго.  В  прошлом  месяце  приехала  группа
физиологов, шесть человек, заняли все свободные  помещения.  Вам  придется
пожить в комнате с Ваном. Вы не возражаете?
     Павлыш поглядел на Ванчидоржа.
     Тот отвернулся к стене.
     - Я, разумеется, не возражаю. Но не стесню ли...
     - Я редко бываю в комнате, - быстро ответил Ван.
     Комната Ванчидоржа была просторна  -  не  чета  клетушкам  на  других
станциях. В толще скалы было вырублено высокое узкое окно, сквозь  которое
врывался солнечный свет.
     - Вот ваша кровать, - сказал Ван, указывая на самую настоящую, в меру
широкую, удобную  кровать,  спинкой  которой  служила  изрезанная  сложным
узором зеленоватая каменная плита.
     - А вы? - спросил Павлыш. Второй кровати в комнате не было.
     - Принесу. Не успел. Вас никто не ждал.
     - Вот я и буду спать на той кровати, которую вы принесете.  -  сказал
Павлыш. - Гостеприимство не должно сопровождаться жертвами.
     Он отошел от окна. Вдоль стены комнаты тянулся рабочий стол. На столе
лежали пластины розового и светло-зеленого полупрозрачного камня.  Нефрит,
догадался Павлыш. На одной из  пластин  был  намечен  рисунок  -  птица  с
широкими крыльями. Нефрит тепло светился  в  отраженном  солнечном  свете.
Раковина, похожая на половинку  гигантского  грецкого  ореха,  бросала  на
потолок перламутровые радужные блики. Ван  раскладывал  почту  на  стопки.
Второй стол был придвинут к боковой стене  напротив  кровати.  Над  столом
было  несколько  полок.  К  стопке  микрофильмов  на  второй  полке   была
прислонена фотография Марины Ким в рамке из нефрита. Рамка была вырезана с
большим искусством, взгляд запутывался в сложном узоре. Павлыш сразу узнал
Марину, хотя в  памяти  она  осталась  в  белом  завитом  парике,  который
придавал  чертам  лица  нелогичность,  подчеркивая  несоответствие   между
разрезом глаз, линией скул и пышными  белыми  локонами.  Настоящие  волосы
Марины были прямыми, черными, короткими.
     Павлыш обернулся к Вану и увидел, что тот перестал раскладывать почту
и наблюдает за ним.
     Дверь отворилась, и вошел человек в голубом  халате  и  хирургической
голубой шапочке.
     - Ван, - сказал он, - неужели почту привезли?
     - Как у вас дела? - спросил Ван. - Лучше ему?
     - Ласты есть ласты, - ответил человек в голубом  халате.  -  За  один
день не вылечишь. Так что же с почтой?
     - Сейчас иду, - сказал Ван. - Немного осталось.
     - А мне что-нибудь есть?
     - Подожди немного.
     - Отлично, - ответил хирург. - Иного ответа от тебя и не ждал.  -  Он
пригладил короткие усики, провел ладонью по узкой бородке. - Вы грузовиком
прилетели? - спросил он Павлыша.
     - Да. Вместо Спиро.
     - Очень приятно, коллега. Надолго к нам? А то подыщем вам работу.
     - Приятно сознавать, - сказал Павлыш, - что, куда я  ни  попаду,  мне
сразу предлагают работу, даже не спрашивая, хороший ли я работник.
     - Хороший, - убежденно заявил  хирург.  -  Интуиция  нас  никогда  не
обманывает. А я Иерихонский. Мой прапрадед был священником.
     - А почему мне об этом надо знать?
     - Я всегда говорю так, представляясь, чтобы  избежать  лишних  шуток.
Это церковная фамилия.
     Павлыш  снова  взглянул  на  фотографию  Марины  Ким,  словно   хотел
убедиться, не растворилась ли  она.  Скоро  он  ее  увидит.  Может,  через
несколько минут. Удивится ли она? Вспомнит  ли  гусара  Павлыша?  Конечно,
можно спросить Вана, но не хочется.
     - Все, - сказал Ван, - пошли. Вы идете с нами, Павлыш?
     Они вошли в обширный зал, освещенный рядом вырубленных в скале  окон.
Пол зала был покрыт голубым пластиком. В дальнем конце стоял длинный  стол
и два ряда стульев, ближе к  двери  -  стол  для  пинг-понга  с  провисшей
сеткой. Ван  поставил  сумку  на  стол  и  начал  последовательно,  словно
выполняя ритуал, вынимать стопки почты и раскладывать их в ряд.
     - Я позову людей, - сказал Иерихонский.
     - Сами придут, - ответил Ван. - Не торопись.
     Но Иерихонский его не  послушался.  Он  подошел  к  стене,  отодвинул
крышку небольшой ниши и включил звонок, звук которого  прерывисто  понесся
по коридорам и залам Станции.
     Над пинг-понговым столом в ряд висели портреты, как портреты  предков
в фамильном замке. И это было необычно. Павлыш принялся разглядывать их.
     Мрачный  скуластый  человек  лет  сорока,  с  настойчивыми   светлыми
глазами. Иван Грунин. За  ним  старик,  глаза  которого  затенены  густыми
кустистыми бровями - Армен Геворкян. Следующий  портрет  изображал  совсем
молодого парня с удивленными голубыми глазами и острым подбородком. Что-то
объединяло этих людей и делало близкими,  чтимыми  на  этой  Станции.  Они
сделали что-то важное в том, чем занимаются  остальные,  может,  они  были
дружны с Димовым или Иерихонским... Сейчас придут люди,  которые  услышали
звон  колокольчика.  Войдет  и   Марина.   Павлыш   отошел   подальше   от
пинг-понгового стола, но не спускал глаз  с  длинного  голубого  конверта,
который предназначался Марине. Он лежал поверх самой тонкой стопки.
     Первыми в зале появились два медика в таких же голубых  халатах,  как
Иерихонский. Павлыш старался не смотреть на дверь и думать  о  посторонних
вещах: например, удобно  ли  играть  в  пинг-понг  при  такой  малой  силе
тяжести? То ли  надо  утяжелять  шарик,  то  ли  привыкать  к  замедленным
прыжкам. Движения у людей на Проекте были куда более плавными и  широкими,
чем на Земле.
     Медики сразу бросились к столу, но Ван остановил их:
     - Погодите, пока все соберутся. Вы же знаете...
     Ван явно был формалистом и поклонником ритуала.
     На мгновение Павлышу  показалось,  что  вошла  Марина.  Девушка  была
черноволосой,  стройной,  смуглой,  но  на  этом  ее  сходство  с  Мариной
кончалось. У нее были мокрые волосы,  а  белое  сари  кое-где  прилипло  к
влажной коже.
     - Ты обязательно простудишься, Сандра, - сварливо сказал Иерихонский.
     - Здесь тепло, - ответила девушка.
     Говорила она медленно, словно вспоминала нужные слова.
     Потом глубоко вздохнула, откашлялась и повторила:
     - Здесь тепло. - Звонче, чем в первый раз.
     Зал наполнился народом. Люди были в рабочей одежде, будто на  секунду
оторвались от дел и тотчас вернутся к  ним.  Павлыш  крутил  головой,  ему
казалось, что он упустил, потерял Марину, что она уже в зале.
     Ван священнодействовал. Он подвинул стопку официальной почты  Димову,
затем принялся брать письма и пакеты из самой большой пачки и читать вслух
фамилии адресатов. Эта процедура явно была освящена  традицией,  никто  не
роптал, кроме Иерихонского, который оказался записным бунтарем.
     Люди подходили, брали письма и посылки для себя и  для  тех,  кто  не
смог прийти, и толпа, окружавшая Вана, постепенно  рассасывалась,  и  люди
устраивались поудобнее, чтобы прочесть письмо, или спешили уйти,  чтобы  в
одиночестве прослушать пленку. Стопки подошли к концу. Марины Ким в  числе
адресатов, имена которых называл Ван,  не  было.  Ван  взял  предпоследнюю
пачку, протянул Сандре.
     - Для морской станции, - сказал он. - Там есть и тебе посылка.
     Потом положил руку на  последнюю,  тонкую  пачку  писем,  на  голубой
конверт Марины Ким.
     - С Вершины никого? - спросил он. И тут же добавил: - я сам отнесу.
     "Конечно, - подумал Павлыш, - ты сделаешь это  с  удовольствием".  Он
подумал, что Марина без всяких к тому оснований постепенно превращает его,
бравого дальнелетчика, в банального ревнивца.
     - Павлыш, вы меня слышите?
     Рядом стоял Димов.
     - Мне сейчас надо уйти, а когда я вернусь, то уделю вам  полчаса  для
ответов на вопросы. Догадываюсь, что пока вопросов  нет.  Но  советую  вам
проводить Сандру. Она идет вниз, на морскую станцию.
     - Я с вами, - сказал Иерихонский. Потом он обернулся к своим коллегам
и добавил: - Некоторые, вместо того чтобы  возвращаться  на  свои  рабочие
места, направляются к нашему гостю с корыстными намерениями. Я  отвечу  за
него. Он не с Земли. Он  меньше  нас  знает,  что  творится  дома,  он  не
занимается  спортом  и  не  собирает  марок.  Он  человек  неинтересный  и
неосведомленный. Все остальное вы узнаете от него за ужином.
     Закончив монолог, он шепнул на ухо Павлышу:
     - Для вашего же блага,  коллега.  Вдалеке  от  дома  люди  становятся
болтливы.
     Когда  они  шли  длинным  наклонным  туннелем,   освещенным   редкими
светильниками под потолком, он развивал свою мысль:
     - Если бы наша работа была напряженной, если бы нас  на  каждом  шагу
подстерегали опасности, мы бы и не замечали, как идет время. Но  работа  у
нас монотонная, в лабораториях развлечений мало...  Вот  мы  и  тянемся  к
новым лицам.
     - Ты не совсем прав, Эрик, - сказала Сандра, - это у вас наверху  все
спокойно. У других не так.
     Винтовая лестница, по которой они начали спускаться,  кружила  вокруг
вертикального столба, в котором находился лифт. Но они шли пешком.
     - Я доморощенный философ, - продолжал  между  тем  Иерихонский.  -  И
должен вам сказать, коллега, что обстоятельства  моей  работы  склоняют  к
абстрактному мышлению. За внешней  будничностью  нашей  сегодняшней  жизни
скрывается напор будущих катаклизмов и водоворотов. Но, повторяю,  это  мы
воспринимаем лишь как фон, а к  любому,  даже  самому  экзотическому  фону
быстро привыкаешь. Вот Сандра сказала, что у других здесь жизнь  не  такая
спокойная. Может быть... Когда вас ждет Димов?
     - Через полчаса.
     - Тогда мы вам  покажем  аквариум,  и  сразу  обратно.  Димова  очень
интересно слушать, но он не выносит, когда опаздывают.
     - Странно,  -  сказал  Павлыш,  -  здесь  говорят  о  Димове,  как  о
самодержце.  А  он  производит  впечатление  очень  мягкого,   деликатного
человека.
     - С нами нельзя не быть самодержцем, хотя бы в лайковых перчатках.  Я
на месте Димова давно бы сбежал от  этого  скопища  интеллектуалов.  Нужно
иметь невероятную выдержку.
     - Эрик опять не прав, - заметила Сандра, которой как будто  нравилось
во всем оспаривать мнение Иерихонского. - Димов и в самом деле милейший  и
мягкий человек, но мы понимаем, что последнее слово всегда за ним.  Он  не
имеет права ошибаться, потому что тогда может произойти что-нибудь плохое.
Здесь нет никакой мирной жизни. Это все выдумки Иерихонского.
     Шахта кончилась. Павлыш несколько  секунд  стоял  у  стены,  стараясь
переждать головокружение. Иерихонский заметил это и сказал:
     -  Мы  стараемся  как  можно  больше  двигаться.  По  работе  нам  не
приходится много передвигаться...
     - Кому как, - сказала Сандра, к которой Павлыш уже обернулся,  ожидая
очередного возражения. - Мне приходится много двигаться, другим тоже.
     - Но я же не говорю о вашей группе, -  ответил  Иерихонский.  -  Ваша
группа - другое дело.
     - А Марина Ким? - спросила Сандра.
     У Павлыша екнуло сердце.  Впервые  это  имя  было  произнесено  здесь
просто и буднично, как имя Димова или Вана. По крайней мере  теперь  можно
быть уверенным, что Марина здесь и ей приходится двигаться. Из  этих  слов
следовало, что Марина не входит в группу, к которой принадлежит Сандра. Но
она на Станции, близко, может, именно сейчас  Ван  передает  ей  письмо  с
Земли.
     - При  чем  тут  Марина?  -  удивился  Иерихонский.  И  обратился  за
поддержкой к Павлышу, видимо считая его куда  более  информированным,  чем
было на самом деле. - Разве можно сравнивать?
     Павлыш пожал плечами. Он не знал, можно ли сравнивать Иерихонского  и
Марину Ким. Хотя это также подтверждало его  подозрение,  что  Иерихонский
живет спокойной жизнью, а вот Марина нет. Иерихонский бегает по лестницам,
чтобы не потерять форму, а Марине это не грозит.
     - Он же не знает Марину, - сказала Сандра.
     - Ах да, я совсем забыл.
     - Я ее как-то встречал, -  сказал  Павлыш.  -  Давно  еще,  на  Луне,
полгода назад.
     - Не может быть! - воскликнул Иерихонский. - Вы ошиблись!
     - Да? А ты забыл, что творилось в институте? - спросила Сандра.  -  У
тебя дырявая голова.
     Иерихонский не стал возражать.
     Они  вошли  в  обширное  помещение,  придавленное  низким   потолком,
укрепленным кое-где столбами. Дальняя стена зала была прозрачной.  За  ней
зеленела толща воды.
     - А вот наш аквариум, - сказал Иерихонский.
     - Я вас оставлю, - сказала Сандра. -  Мне  надо  передать  письма,  а
потом на работу.
     - Счастливо,  -  сказал  Иерихонский,  и  голос  его  дрогнул.  -  Не
переутомляйся.
     Павлыш  подошел  к  прозрачной   стенке.   Мелкая   рыбешка   стайкой
промелькнула  совсем  рядом,  лучи  солнца  пробивались  сквозь   воду   и
растворялись где-то сверху, создавая впечатление  громадного  заполненного
туманом  зала,  под   потолком   которого,   невидимые,   светят   люстры.
Покачивались длинные руки водорослей. Дно океана покато уходило в глубину,
а там, смутно различимые, поднимались зубцы черных скал.  Громадная  акула
поднялась из темной глубины и медленно, величественно подплыла  к  стеклу.
За ней последовала вторая, чуть меньше размером.
     Откуда-то сбоку, из невидимого Павлышу люка выплыла Сандра. Она  была
в легком резиновом костюме, ластах и больших очках. Она не видела акул,  и
Павлыш испугался за нее. Женщина поплыла прямо к акуле.
     - Сандра! - крикнул Павлыш, бросаясь к стеклу.
     Акула поменьше  грациозно  повернула  к  Сандре.  В  грациозности  ее
движения чувствовалась страшная первобытная сила.
     - Сандра!
     - Успокойся, - сказал Иерихонский. Павлыш даже забыл  о  нем.  -  Мне
тоже иногда бывает страшно.
     Акула и Сандра плыли бок о бок. Сандра что-то говорила акуле.  Павлыш
мог бы поклясться,  что  видел,  как  открывается  ее  рот.  Затем  Сандра
поднялась чуть выше, легла акуле на спину, держась за  острый  плавник,  и
акула мгновенно скользнула в глубину. Вторая последовала за ней.
     Павлыш поймал  себя  на  том,  что  стоит  в  неудобной  позе,  почти
прижавшись лбом к стеклу. Он провел ладонью по виску, ему показалось,  что
растрепались волосы. Волосы были в порядке.  В  конце  концов  этому  было
правдоподобное объяснение: здесь дрессировали морских животных.
     Павлыш не знал, сколько прошло времени.  Потом  он  обернулся,  чтобы
спросить Иерихонского, что же все это значит. Но Иерихонского не было.
     Павлыш вспомнил, что не договорился, где встретится с Димовым.
     Он  поднялся  наверх  на  лифте,  без  труда  нашел  большой  зал   с
портретами. Но там никого не было.  Тогда  он  вернулся  в  свою  комнату,
полагая, что Димову легче будет отыскать его там.
     Комната тоже была пуста. Павлыш подошел  к  портрету  Марины.  Марина
смотрела мимо Павлыша, словно увидала что-то очень интересное  у  него  за
спиной. Уголки полных губ были приподняты: это  еще  была  не  улыбка,  но
начало улыбки. Прошло уже больше сорока минут. Димов не появлялся.  Павлыш
подошел  к  окну.  За  окном  гулял  ветер.  Барашки  тянулись  до  самого
горизонта. В комнате было очень тихо - стекло не  пропускало  звука.  Тихо
было и в коридоре. И тут послышалось легкое стрекотание, как  будто  рядом
проснулся деловитый сверчок. Павлыш огляделся. На дальнем  конце  рабочего
стола Вана стояла пишущая машинка. Она работала. Край листа показался  над
кареткой  и  выскочил  на  несколько  сантиметров,  показав   напечатанную
строчку. Машинка щелкнула, и  отрезанная  записка  выскочила  в  приемник.
Павлыш почему-то решил, что записка может предназначаться ему.  Димов  его
разыскивает и таким способом назначает ему рандеву. Он подошел к машинке и
подобрал листок.
     "Ван, - было напечатано на листке, - как зовут прилетевшего человека?
Если Павлыш, не говори ему обо мне. Марина".
     Павлыш стоял, держа в руке записку. Марина не хочет его  видеть.  Она
обижена на него? Но за что? А как ему следует  вести  себя  дальше?  Он-то
знает, что Марина здесь...
     - А, вот вы где, - сказал Димов. - Правильно сделали,  что  вернулись
сюда. Я вас сразу нашел. Ну как, были внизу?
     - Был, - ответил Павлыш. Надо было  положить  записку  на  место.  Он
сделал шаг к машинке.
     - Что-нибудь случилось? - спросил Димов. - Вы расстроены?
     Павлыш протянул уже руку с запиской к машинке, но передумал. Есть  ли
смысл таиться? Он передал записку Димову.
     - Ага, это  их  частная  переписка,  -  сказал  Димов,  показывая  на
машинку. - А вы случайно взяли записку, потому что машинка  заработала,  а
вы решили, что это я вас разыскиваю, правда?
     Павлыш кивнул.
     - А прочтя, естественно, расстроились. Ибо каждому из нас  неприятно,
если его не хотят видеть, даже если к этому есть достаточные основания.
     Димов перехватил взгляд Павлыша, брошенный на фотографию в нефритовой
рамке.
     - Вы с ней были знакомы?
     - Да.
     -  Когда  вы  познакомились?  Поверьте,   мною   движет   не   пустое
любопытство. И если в этом нет секрета, я хотел бы знать, как и когда  это
было. Дело в том, что Марина - моя подчиненная...
     - Никакой тайны тут нет, - сказал Павлыш. - Полгода назад  я  был  на
Луне, в Лунопорте. Там как раз состоялся карнавал. И  совершенно  случайно
во время этого карнавала я познакомился с Мариной.
     - Ну теперь все ясно.
     - Знакомство было кратким и странным. Она исчезла...
     - Не надо, я все знаю. Все знаю.
     Павлыш удивился  собственному  тону.  Он  словно  оправдывался  перед
Димовым.
     - И вы знали, что она будет здесь?
     - Она попросила меня ее не разыскивать.
     Павлышу показалось, что он увидел насмешку в глазах Димова.
     - А как вы узнали, что она на Проекте?
     - Я бы  все  равно  прилетел  сюда.  Спиро  попросил  меня  перегнать
грузовик, а у меня было свободное время. Когда он со мной разговаривал, из
тюка с почтой выпало несколько писем.  На  одном  конверте  я  увидел  имя
Марины Ким. И мне стало интересно...  Очевидно,  я  должен  был  с  самого
начала спросить вас о ней, но я думал, что она придет за почтой и тогда  я
ее увижу. К тому же я не считал себя вправе. Ведь я с ней почти незнаком.
     - Я видел ее сегодня,  -  сказал  Димов,  кладя  записку  в  приемник
машины. - Разговаривал. Но меня она не предупреждала.
     - Она вправе не видеть меня.
     - Разумеется, коллега. К тому же вы все равно не смогли бы ее сегодня
увидеть, она улетала к себе.
     - Это далеко?
     - Не очень... Значит, она не хочет вас видеть... да, к  этому  должны
быть веские причины. И мы не имеем права нарушать волю женщины, чем бы это
ни было вызвано. Даже, если это каприз, правда?
     - Я согласен с вами.
     - Вот и отлично. Давайте поговорим о Станции. Вам как  биологу  будет
интересно с ней ознакомиться. У вас наверняка уже возникли первые вопросы.
     Димов явно не хотел продолжать разговор о Марине.
     - Ну что ж, раз Марина - тема запретная...
     - Вы слишком категоричны, коллега.
     - Я не настаиваю. Тогда я спрошу вас о Сандре. Я там  не  все  понял.
Сандра уплыла с акулами, а Иерихонский исчез.
     - Ничего удивительного. Иерихонский страшно переживает за Сандру.
     - Вы дрессируете местных животных?
     - Вы что конкретно имеете в виду?
     - Там были акулы. Сандра уплыла на одной из акул.
     - Садитесь, - сказал Димов и сам уселся в кресло.
     Павлыш последовал его примеру. За что Марина обижена на него? Чем  он
заслужил такую немилость?
     - Начнем сначала. Так всегда лучше, - сказал Димов. -  Вы  курите.  Я
сам не курю, но люблю, когда курят в моем присутствии. Вам знакомы  работы
Геворкяна?
     Павлыш сразу вспомнил о портрете в большом  зале...  Кустистые  брови
над темными глубокими глазницами.
     - Только в общих чертах. Я все время на кораблях...
     - Ясно. Я тоже не успеваю следить за событиями в смежных науках. Ну а
о биоформировании вы слышали?
     - Разумеется, - слишком быстро ответил Павлыш.
     -  Ясно,  -  сказал  Димов,  -  в  самых  общих  чертах.  И  не  надо
оправдываться. Например, вы сами в чем  специализируетесь?  Я  задаю  этот
вопрос, почти наверняка зная, что ответ будет положительным. Иначе вы были
бы убежденным бездельником,  вечным  пассажиром,  который  иногда  врачует
царапины и умеет включать диагност.
     - В прошлом году я стажировался у  Сингха  по  реанимации,  -  сказал
Павлыш. -  А  сейчас  большой  отпуск  провел  на  Короне.  Они  интересно
работают. За этим большое будущее.
     - Сингх, кажется, в Бомбее?
     - В Калькутте.
     - Вот видите, мир не так уж велик. Когда-то у него работала Сандра.
     - Наверное, после меня.
     - А о Короне у меня самое слабое представление. И не потому, что  мне
это неинтересно. Руки не доходят. Так  что  не  обессудьте,  если  я  буду
рассказывать вам о наших делах  несколько  подробнее,  чем  вам  покажется
необходимым. Коли вы что-нибудь из моего рассказа уже знаете, то  терпите.
Я не выношу, когда меня перебивают.
     И Димов смущенно улыбнулся, как бы прося прощения за свой невыносимый
характер.
     - Когда, - продолжал он, - создавался наш институт,  какой-то  шутник
предложил назвать нашу науку  ихтиандрией.  А  может,  и  не  шутник.  Был
когда-то такой литературный персонаж - Ихтиандр, человек-рыба,  снабженный
жабрами. Не читали?
     - Читал.
     - Конечно, ихтиандрия осталась шуткой.  Ученым  нужны  более  научные
слова. Это наша слабость. Нас назвали институтом биоформирования...  Новые
науки создаются обычно на гребне  волны.  Сначала  накапливаются  какие-то
факты, опыты, идеи, и, когда их количество превышает  допустимый  уровень,
на свет является новая наука. Она  дремлет  в  недрах  соседних  или  даже
далеких от нее наук, ее идеи витают в воздухе, о ней пишут журналисты,  но
у нее еще нет названия. Она удел отдельных энтузиастов и  чудаков.  То  же
случилось  и  с  биоформированием.  Первыми  биоформами   были   оборотни.
Сказочные оборотни, рожденные первобытной фантазией, видевшей  в  животных
своих близких родственников. Человек еще не вычленил себя из  природы.  Он
видел силу в тигре, хитрость в лисе, коварство или  мудрость  в  змее.  Он
своим воображением переселил в животных людские души и в  сказках  наделял
зверей  человеческими  чертами.  Вершиной  этого   рода   фантазий   стали
волшебники, колдуны, злые оборотни. Вы слушаете меня?
     Павлыш кивнул. Он помнил обещание не перебивать.
     - Людям хочется летать, и мы летаем во сне. Людям хочется плавать как
рыбы... Человечество, движимое завистью, стало заимствовать у животных  их
хитрости.  Появился  аэроплан,  который  был  похож  на  птицу,  появилась
подводная лодка - акула.
     - Зависть, пожалуй, не играла роли в этих изобретениях.
     - Не перебивайте меня, Павлыш. Вы же обещали. Я хочу  лишь  показать,
что человечество шло по неправильному пути. Наших предков можно  оправдать
тем, что у них не  хватало  знаний  и  возможностей,  чтобы  избрать  путь
правильный.  Человек  копировал  отдельные  виды  деятельности   животных,
подражал их форме, но самого себя всегда оставлял в неприкосновенности.  В
определенной степени с развитием науки человек стал слишком рационален. Он
отступил на шаг по сравнению со своими  первобытными  пращурами.  Вы  меня
понимаете?
     - Да. - Интересно, эти лекции предназначены только для  приезжих  или
сотрудники Станции тоже проходят через это испытание? И  Марина?  Какие  у
нее глаза? Говорят, что уже через несколько лет после смерти Марии  Стюарт
никто не помнил, какого цвета были у нее глаза.
     - Но такое положение не  могло  длиться  до  бесконечности!  -  почти
крикнул Димов. Он преобразился. Худоба в нем  от  фанатизма.  Это  мягкий,
деликатный фанатик,  подумал  Павлыш.  -  Медицина  достигла  определенных
успехов. Началась пересадка органов, создание органов  искусственных.  Все
большее  значение  в   нашей   жизни   стали   играть   генетика,   генное
конструирование,   направленные   мутации.   Людей    научились    чинить,
реставрировать, даже достраивать...
     Нет, он не фанатик, поправил себя мысленно  Павлыш.  Он  прирожденный
педагог, которого обстоятельства поставили в окружение людей, которые  все
знают и без тебя и не будут слушать твоих лекций даже при всем уважении  к
начальнику Станции. Марина в опасные  моменты  попросту  выскальзывает  из
комнаты и бежит к  себе  на  Вершину.  Надо  будет  пройти  по  Станции  и
посмотреть, есть ли лестница или лифт наверх. Случайно подняться, случайно
зайти к ней в лабораторию... Постой, а  что,  если  она  тоже  работает  с
животными? Сандра с акулами, а Марина... Марина с птицами!
     Задумавшись, Павлыш пропустил несколько фраз.
     - ...Геворкяну судьба предназначила роль собирателя. Он свел  воедино
все те примеры, о которых  я  только  что  рассказывал.  Он  сформулировал
задачи, направление  и  цели  биоформирования.  Естественно,  что  его  не
принимали всерьез. Одно дело  небольшие  частные  изменения  человеческого
тела, другое - коренная его переделка.  Но  если  ученым  в  прошлом  веке
приходилось доказывать свою правоту десятилетиями и обогнавший свое  время
гений получал признание где-то к восьмидесятому году  жизни,  то  Геворкян
имел  в  своем  распоряжении  океанскую  базу  Наири,  где  уже   работало
двенадцать подводников, снабженных жабрами.
     - Сандра - подводник? - догадался Павлыш.
     - Разумеется,  -  сказал  Димов,  даже  удивившись  неосведомленности
Павлыша. - Разве вы не заметили, что у нее специфический голос?
     - Заметил, но не придал значения.
     - Сандра перешла к нам недавно. Она когда-то работала на Наири. Но вы
опять меня перебиваете, Павлыш. Я рассказывал вам о  Геворкяне.  Получался
парадокс. Люди-рыбы нам нужны.  Подводников  мы  снабжаем  жабрами,  и  им
находится множество дел в океане. Журналисты  уже  легкомысленно  пишут  о
расах морских людей, а мы, ученые, понимаем, что говорить  об  этом  рано,
так  как  двойная  система  дыхания  настолько  осложняет  организм,   что
балансирование его затрудняется. Геворкян с самого начала выступал  против
того, чтобы жабры подводников оставались  навсегда  частью  их  организма.
Нет, говорил он, пусть человеческое тело  будет  лишь  оболочкой,  которую
сочтет нужным принять разум. Оболочкой, которую при нужде можно скинуть  и
вернуться  к  нормальной  жизни.  Теперь   вы   ощущаете   разницу   между
ныряльщиками и биоформами?
     Павлыш промолчал. Димов не ждал ответа. Он продолжал:
     - Биоформ - это человек, телесная структура которого  изменена  таким
образом, чтобы он  мог  лучше  выполнять  работу  в  условиях,  в  которых
нормальный человек работать не в состоянии.
     Павлыш впервые услышал эту фамилию - Геворкян - лет пятнадцать назад,
в студенческие времена. Потом споры и  страсти  стихли.  А  может,  Павлыш
занялся другими делами...
     - Споры концентрировались  вокруг  проблемы  номер  один,  -  говорил
Димов. - Зачем менять структуру человеческого тела, что дорого  и  опасно,
если можно придумать машину, которая выполнит все эти функции? "Вы  хотите
создать Икара? - спрашивали нас  наши  оппоненты.  -  Икара  с  настоящими
крыльями? А мы обгоним его на флайере. Вы хотите  создать  человека-краба,
который мог бы спуститься в Тускарору? Мы спустим туда батискаф". Но...
     Тут Димов сделал паузу, но Павлыш  испортил  весь  эффект,  продолжив
фразу:
     - Космос - это не продолжение земного океана!
     Димов  откашлялся,  замолчал,  словно  переживая  обиду,  как  актер,
которому какой-то нахал подсказал из зала: "Быть или не быть!" А ведь  он,
актер, готовил, репетировал эту фразу несколько месяцев.
     - Извините, - понял непростительность своей реплики Павлыш, - я вдруг
вспомнил обрывки дискуссий тех времен.
     - Тем лучше, - уже справился с собой Димов. - Значит, вы сказали, что
космос - это не  земной  океан.  И  тогда  вам  нетрудно  догадаться,  где
Геворкян получил поддержку.
     - В Космическом управлении.
     - В дальней разведке. Вы не представляете, сколько мы получили заявок
после того, как Геворкян  напечатал  свой  основной  доклад!  К  Геворкяну
поспешили хирурги и биологи с разных, порой  неожиданных  сторон.  Но  это
были трудные годы. Всем хотелось немедленных результатов,  а  добровольцев
мы пока не брали. Но возникла глубоководная собака.  Вернее,  краб-собака.
Потом еще три года опытов, пока мы смогли сказать  со  всей  уверенностью,
что гарантируем  биоформу-человеку  возвращение  его  прежнего  облика.  И
восемь лет назад начались опыты с людьми.
     - А кто был первым биоформом?
     - Их было два. Серис и Сапеев. Они  были  глубоководными  биоформами.
Работали на глубине десять километров. Они не могли бы убедить  скептиков,
если бы не случай. Вы не помните,  как  спасали  батискаф  в  Филиппинской
впадине? Нет?
     - Когда это было?
     - Значит не помните. А для  биоформии  это  эпоха.  Батискаф  потерял
управление. Он попал в трещину и  был  засыпан  подводной  лавиной.  Связь
прервалась. В общем, был тот случай, когда любая техника отступает. А наши
ребята прошли к нему. У меня где-то хранятся снимки  и  вырезки  тех  лет.
Если интересно, я вам потом покажу...
     Все возит с собой, подумал Павлыш. И говорит о  тех  событиях  как  о
древней истории. А прошло всего шесть-семь лет.
     - В то время  в  институте  уже  готовились  несколько  добровольцев.
Понимаете, даже  для  сегодняшних  возможностей,  процесс  биоформирования
чрезвычайно сложен. Допустим, работал у нас  Грунин.  Доброволец,  штурман
Дальнего флота. Ему предстояло трудиться на планете с давлением  вдесятеро
против нашего, где радиация в сто раз выше допустимой нормы, а температура
на  поверхности  плюс  триста.  К  тому  же  добавляются  пыльные  бури  и
непрестанные извержения вулканов. Конечно, можно послать на такую  планету
робота, которому по плечу такие  условия,  или  даже  вездеход,  настолько
сложный, что человек в нем будет  как  муха  в  кибернетическом  мозге.  И
все-таки возможности робота  и  человека  в  вездеходе  будут  ограничены.
Грунин считал, что сможет сам пройти  ту  планету.  Собственными  пальцами
пощупать,  собственными  глазами  поглядеть.  Он  исследователь,   ученый.
Значит, мы выясняем, каким условиям должно отвечать  новое  тело  Грунина,
какие нагрузки должно оно выдерживать. Мы вычисляем программу такого тела,
ищем аналоги в биологических моделях, высчитываем экстремальные допуски. И
на основе этих расчетов мы начинаем конструировать  Грунина.  Мы  все  это
сделали...
     Димов замолчал.
     - Грунин погиб? - спросил Павлыш.
     - Всего предугадать нельзя. И  менее  всего  в  этом  следует  винить
Геворкяна. Создавая биоформа на основе  конкретного  человека,  мы  должны
помнить, что в новом теле остается лишь мозг именно этого человека.  Любой
биоформ - человек. Не менее, но и не более... Потом был Драч, и Драч  тоже
погиб.
     Павлыш вспомнил портрет Драча в зале Станции.  Грунина  вспомнить  не
мог, а Драча вспомнил,  наверное,  потому,  что  тот  был  очень  молод  и
доверчив.
     - Он вернулся, - сказал  Димов.  -  Ему  предстояла  ретрансформация,
возвращение в человеческий облик. Все должно было кончиться  благополучно.
Но на Камчатке, как  назло,  началось  извержение  вулкана,  и  надо  было
взорвать пробку в жерле, надо было спуститься в кратер, проникнуть в жерло
и взорвать, вы понимаете? Они  попросили  наш  институт  помочь.  Геворкян
отказался наотрез. Но Драч случайно услышал этот разговор. Он  пошел,  все
сделал, а вернуться не успел.
     - Не хотел бы я быть биоформом, -  сказал  Павлыш.  -  По-моему,  это
бесчеловечно.
     - Почему?
     - Трудно    ответить.    В    этом    есть    что-то    неправильное.
Человек-черепаха...
     - А где предел ваших допусков, коллега? Скажите, в скафандре выходить
в космос бесчеловечно?
     - Это одежда, которую можно сбросить.
     - Черепаховая шкура не отличается принципиально от скафандра.  Только
панцирь черепахи  дольше  снимать.  Сегодня  вы  возмущаетесь  биоформами,
завтра  восстанете  против  пересадок  сердца  или   печени,   послезавтра
потребуете запретить аборты и пломбирование зубов? Все это вмешательство в
дела высокого Провидения.
     В дверь заглянул Иерихонский, и это было кстати, потому что Димов  не
убедил Павлыша, но аргументов тот найти  не  смог  и  не  хотел  выглядеть
ретроградом.
     - Вот вы где спрятались! - воскликнул  Иерихонский.  -  А  я  Павлыша
разыскиваю. Мы собрались пойти на катере к Косой горе. Сандра со  Стасиком
покажут нам голубой грот. Они туда поплыли, завтра  утром  будут  там.  Вы
отпустите с нами Павлыша?
     - Я над ним не властен. Пускай он познакомится со Стасом Фере. Мы тут
как раз вели беседу о биоформии. Почти мирную.
     - Представляю, как вы его заговорили, - сказал Иерихонский. -  Павлыш
уже знаком со Стасом.
     - Как? - удивился Павлыш.
     - Вы его видели внизу, когда мы ходили в аквариум с Сандрой.
     - Нет, - сказал Павлыш, - я там не видел Фере.
     - Сандра с ним уплыла, - сказал Иерихонский. - С ним и с Познаньским.
     - Акулы? - спросил Павлыш.
     - Да, они похожи на акул.
     - Так это биоформы?
     - Фере уже проработал несколько месяцев в болотах Сиены. Тогда он был
сделан для работы в топях Сиены. Там жуткий мир, - сказал Димов.
     - Стас говорил мне, - сказал Иерихонский, - что здесь он
     чувствует себя как на курорте. Ни опасностей, ни соперников.
     Он сильнее и быстрее всех в этом океане.
     - Это же полная перестройка всего организма!
     - Сейчас в мире существуют два Фере. Один здесь, в океане, другой  на
Земле, закодированный клетка за клеткой, молекула за  молекулой  в  памяти
Центра.
     - Хорошо, - Димов поднялся с кресла, - поговорили и хватит. А то сюда
постепенно соберется вся Станция. Нам  бы  только  не  работать.  Надеюсь,
теперь в самых  общих  чертах  вы  имеете  представление  о  том,  чем  мы
занимаемся. А когда уляжется первая реакция, может, поймете больше...
 
 
Страница сгенерировалась за 0.1308 сек.