Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Игорь Гергенредер - Дайте руку королю

Скачать Игорь Гергенредер - Дайте руку королю

 
4
 
 
 
     Утром  пришла сестра: сгорбленная,  как  старушка. А лицо - молодое.  И
такое,  точно сестру  обозвали и  она психует. Она дала подержать под мышкой
градусники,  а  потом  стала  их   встряхивать  так  зло,  будто  градусники
набезобразничали.
     Он спросил сестру, какая у него температура - чтобы  разговориться... И
попросить: "Позвоните, пожалуйста, в гостиницу "Восток"!" Они с матерью, как
приехали в Москву, жили в гостинице "Восток".  Мать возила его  в зоопарк, в
цирк, кататься  на  Чертовом колесе, поплавать на водном трамвайчике.  И  уж
только потом привезла его в  институт.  Мама  сейчас, конечно,  в  гостинице
"Восток"...
     Спросил про  температуру,  но  сестра на  него  и не  взглянула.  Опять
спросил, и она снова не взглянула.
     -  Что  вам, что ли,  жалко  сказать?! - воскликнула Ийка.  - Он  и так
плачет, а вы!.. А вы - вон как!
     Сестра сгорбилась еще  сильнее,  словно  что-то  высматривала на  полу.
Пошла  из  палаты  -  и  так стучала  высоченными  каблуками,  будто  в  пол
вколачивали гвозди.
     - Грачиха горбатая, - прошептал  Владик.  Сильно  согнулся,  заковылял,
разглядывая пол. И расхохотался.
     - Просто она злюка, - печально сказала Ийка.
     А он подумал: сестра злится, почему градусники не показали грипп. Тогда
б она засадила уколы!
 
 
x x x
 
 
     А  няня Люда  - худая-худая,  старая и  веселая. Когда  утром приходит,
всегда:
     - Здорово, братцы-кролики!
     А когда хочет подсесть к кому-нибудь  на  койку, чтобы поговорить, няню
всю вдруг как дернет! Будто дали тычка в бок.
     -  Прострел  гадский!  -  она  морщится,  а сама  смеется.  -  Поясницу
простреливает, зар-раза!
     Няня Люда объяснила: сейчас они в изоляторе. Их проверяют, не принес ли
кто  в  себе микробов. А после  переведут  в стационар и  начнут  выправлять
всякими штуками, разными механизмами.
     -  У тя, огурец, - сказала  ему няня Люда, - горб растет, ноги  сохнут.
Как станут тя распрямлять! Ой, помудруют!
     - У него, - показала на Прошу, - ноги вовсе высохли. Так и  эдак  будут
резать, заниматься.
     - А мне что сделают? - спросил Владик.
     У него правая рука вся выкручена, согнута и не разгибается.
     - Тебе перво-наперво золотые кудряшки срежут! А вылечат на полпроцента,
-  няня Люда отвернулась  от него к Ийке: - Вот  кого могут совсем вылечить,
красоточку! - и хлопнула ее по попе.
     У Ийки кисть левой руки немного свернута набок, плохо действует.
     - А меня вылечат? - спросил он.
     -  Ты,  самое  главное,  жизнь  люби!  -  няня  Люда  хрипло,  трескуче
расхохоталась, вдруг ее дернуло, и она чихнула громко-громко, со взвизгом.
 
 
x x x
 
 
     Она сказала, что Надю надо жалеть. Сгорбленную сестру звали Надя.
     - Как - жалеть? - Владик хмыкнул. - Сахар, что ль, давать?
     - Она несчастная, - сказала няня  Люда  улыбаясь,  точно хвалила сестру
Надю. - Ее, бедную, никто замуж не возьмет.
     - Почему? - спросил Проша.
     - Потому что, - засмеялся Владик, - как и с тобой никто не женится!
     - Если так, - Ийка топнула ногой, - я на нем женюсь!
     - А на этом - новеньком? - спросил Владик.
     - И на нем - тоже!
 
 
x x x
 
 
     Он попросил няню Люду позвонить в гостиницу  "Восток". Пусть  позовет к
телефону мать.
     - Умотала она. А  те наврала, чтоб при  ней не  ревел, платье не измял.
Денег  мне дала -  яблоков  те купить.  Но  их  сюда нельзя, не проси: можно
занести дизентерию.
     Расплакался. Конечно, не из-за  яблок. Сквозь слезы спрашивал,  сколько
же ему здесь лежать, в институте?
     - Самое малое - год! - весело сказала няня Люда.
     Год... Год  бывает  - новый.  Это когда  елка,  гости,  а отец стреляет
бутылкой, из нее лезет пена, и все так  радостно пахнет!Пахнет елкой, духами
мамы,  бабушкиным темным  платьем с тяжелыми рукавами...  А  тут, в  палате,
пахнет лекарствами и чем-то не то кислым, не то сладким, и таким едким - как
не пахло нигде, кроме больницы. Нигде-нигде! Тут даже еда этим пахнет. Он не
хочет  нюхать этот запах, он  его ненавидит. Тьфу-тьфу на него! Вот бы вдруг
запахло - как дома на Новый год!..
     Только разве не дома может пахнуть, как дома?..
 
 
 
     Неужели он будет лежать до  самого  Нового года? Это же ведь - до самой
зимы!  Это так долго,  что даже  нельзя  и  сказать - как. Однажды летом  он
увидел  в сарае санки и вспомнил,  как давно-давно  была зима.  И Новый год.
Значит, вон как долго надо ждать... А может, год - это меньше, чем до Нового
года? Наверно, меньше... Конечно! И  мама сказала...  и отец... Врачи только
посмотрят - и все! Может, отец уже купил щенка. Маленького волкодавчика...
     И он спросил про год. И Владик:
     - Чего?! Ха-ха!  Год - это, наоборот, больше, чем до Нового года. Это -
до другого лета!
     Ийка поглядела грустно, кивнула. Ужас-ужас - его даже затошнило.
 
     Год, побыстрей пролети,
     Отсюда меня уведи!
     Уведи-уведи-уведи!
 
 
x x x
 
 
     Пройдет год, и он придумает, как убить Сашку-короля.
 
 
 
5
 
 
 
     Сестра Надя снова пришла ставить градусники. Ему и так плохо, а тут еще
злая сестра Надя! Его затрясло - градусник выронился из-под мышки. Разбился.
     Сестра Надя подскочила - согнутая. Страшная, как колдунья.
     - Р-руки не тем к-к-концом в-вставлены! - аж заикалась от злости.
     Он чуть не заревел. А тут Ийка взяла и свой градусник на пол бросила...
Сестра  Надя  громко  задышала.  Сейчас  подпрыгнет,  как  вцепится  в  Ийку
длиннющими пальцами - когтями!
     Но сестра Надя только подбежала к Ийке. И остановилась.
     - Ах-х-х ты дррр!.. др-р-янь маленькая!!! - было видно:  хочет ругаться
дальше, а горло не дает - закрылось. Она покраснела и лишь пыхтит .
     И сразу стало не страшно, а почти смешно.
     Ийка  сидит на  кровати,  смотрит  на  сестру  Надю,  которая пыхтит. И
заметно, как это интересно Ийке: даже рот открылся.
     А Владик тут взял и сказал:
     - Мы вас жалеем, потому  что никто с вами не женится,  а вы разорались.
Эх вы, несчастная!
     Сестра  Надя  согнулась еще сильнее, халат на горбу натянулся - до чего
острый горб! Она боком-боком, на высоченных каблуках, побежала к двери. И он
вдруг увидал, как сморщилось у нее лицо: она плакала.
     Стало так странно, что она плачет... Плачет - как он.
     Ийка сказала:
     - Знаете, а мне ее жалко.
     Однажды ему  станут протыкать заостренной спичкой  мочки  ушей.  Кто-то
попросит: "Кончайте... жалко". А Сашка-король ухмыльнется: "Жалко в жопке у
     пчелки!"
 
 
 
6
 
 
 
     Дверь открылась -  она быстро шла  через палату к окну.  Ни на кого  не
глядит. Руки в  карманах халата. А халат гладкий-гладкий  и такой белый, что
страшно его как-нибудь задеть.  И он как увидал этот халат и лицо, и как она
идет, так сразу и понял: врач. Его забила дрожь.
     За врачом торопилась сестра Надя.
     - Никаких нервов не хватит, Роксана Владимировна...
     Та  повернулась к  окну  спиной,  оперлась  попой  о край  подоконника.
Посмотрела на свои длинные ноги, после - на потолок. Руки так и не вынула из
карманов. Глаза яркие. Лицо какое-то удивительное - оторваться нельзя.
     - Ах, оставьте! - перебила сестру Надю. - Это дети, а не монстры.
     Голос как у Снежной Королевы. И вообще она на нее похожа.
     - Завтра девочку переведете в четырнадцатую! Их - в одиннадцатую!
 
 
 
     Там, где он  окажется, его научат мысленно раздевать "Роксану".  "Какая
жопенция! Представляй  сквозь халат... Повернулась передом -  что за ляхи! А
промеж..."
     Когда врач с сестрой ушли, Ийка прошептала:
     - От нее как-то так страшненько... Страшней - чем от Нади!
     Он кивнул.
     - Лицо какое-то... э-э...
     - Очень красивое! - объяснила Ийка. - Не разбираешься?  - и добавила: -
Завтра расстаемся. Не плачь - я буду к тебе приходить.
 
 
 
7
 
 
 
     Он ступил  в палату -  она полна мальчишек. Три больших окна открыты. В
одном на широком подоконнике, на подушке, сидит большущий мальчишка -  плечи
здоровенные, почти как у взрослого. А какое страшное лицо!
     Новенький предстал пред Сашкой-королем...
     Фамилия  Сашки Слесарев. Няньки,  сестры, воспитательница  раздражались
при  одном его имени. Ему двенадцать. Детский паралич поразил частично ноги.
Они короче нормальных, сведены  вместе  в  коленях,  а изуродованные  ступни
вывернуты так, что каблуки тяжелых ортопедических ботинок смотрят в стороны.
Каблуки специально стесаны и по срезу подбиты сталью.
     Если б не болезнь, Сашка вырос бы богатырем. Уже в двенадцать лет грудь
мощна, выступают  бугры  мускулов. Руки крупные, как у  мужчины. Опираясь на
клюшки, он не  ковыляет, а носится - подскакивая, раскачиваясь из  стороны в
сторону. Руки до того сильны, что, оттолкнувшись  клюшками от пола, он легко
перепрыгивает через кровать. Прыжком взлетает на тумбочку, на подоконник.
     Его  физиономия поражает подвижностью  и  задиристым выражением. Черные
наглые  глаза выпучены,  как у  рака.  Ноздри  огромны, кончик носа толст  и
вздернут, а вместо переносицы - желоб, так что одним выпученным глазом можно
увидеть другой. Сашка умеет двигать ушами, двигает и кожей головы - "шевелит
волосами".
     Его семья живет в Орехово-Зуево, в казарме работников хлопчатобумажного
комбината. В  одной  комнате - отец,  мать, Сашка, старший и младший братья.
Отец был  механиком на  комбинате,  с начала  войны имел бронь,  но  в сорок
третьем  его  мобилизовали. При  штурме Берлина тяжело ранен, контужен, один
глаз у него не видит. Вернувшись домой, устроился кочегаром в котельную (при
казарме).  Возвратился он в августе сорок пятого, а Сашка родился в декабре.
Выпив, кочегар  подступает к  жене: "С  кем блядовала? Хочу зна-ать!"  Она -
продавщица   мясного   магазина.  Женщина   крепкая,  самоуверенная.   Умело
уворачиваясь  от кулаков  худосочного  кривого мужа, хватает  его за волосы,
беспощадно дерет ногтями  лицо, наотмашь бьет и ладонью, и кулаком. "Тоська!
- вопит он. - Тося!" - и отступает.
     Скорчившись на кушетке, с ненавистью глядит на Сашку, вполголоса ругает
его выблядком.
     Раз  Сашка  подсыпал  ему  дуста  в бутылку  с недопитой  водкой.  Едва
откачали. С месяц  он  молчал,  а  однажды,  когда  супруги  не  было  дома,
исхлестал  сынка  офицерским ремнем чуть не до смерти. Пряжка оставила  шрам
поперек лба.  После этого кочегара нашли в котельной  без сознания. Когда он
дежурил ночью пьяный,  кто-то заткнул трубу  тряпками,  и он угорел. К жизни
его вернули, но человек повредился. Забыл многие слова, стал робким; говорит
тихо, все время улыбается.
     Мать хмурилась на сына и даже покрикивала. Раньше  ни  разу на него  не
заорала. Никогда и не говорила, что любит. Говорила - "ценит".
     - Я его ценю больше Кольки и Женьки!
     Колька физически  здоров, на два года старше Сашки, но остерегается его
раздражать.   Младшего   Женьку  Сашка  совершенно  поработил.  Он   и  умом
превосходил братьев. Обожал читать и открыл,  что в книгах многие взрослые -
дураки. А тут как-то услышал разговор подвыпивших стариков о том,  что "даже
учителям  не хватает  развития". Вот это да! Он давно подозревал. Вот почему
он учится  плохо, а вовсе не  из-за лени. И когда мать ругала его  за плохие
отметки, заявил: "Да учителя сами  тупые! Директор - дубина! Нацепил галстук
и думает - умным стал".
     Сашка пообещал, что "и  сам выучится". Прежде  всего,  не станет читать
то, что  велят в школе. Читать он будет только "взрослые" книги. Потребовал,
чтобы  мать  записалась в  библиотеку.  В  конце концов  она  решилась...  В
библиотеке  ее привлекло  имя автора "Рони-старший". (Старший!) Она принесла
книгу сыну. Книга называлась "Люди огня". Описание пещерных львов, мамонтов,
саблезубых тигров, приключения первобытных людей потрясли Сашку.
     Мать  у себя в  магазине  приглядывалась к покупателям: заговаривала  с
теми, кто казался интеллигентнее. Не посоветуете, мол, книгу, чтобы больному
сыну понравилась? "А я уж в  долгу  не  останусь..."  Ей дали роман Вальтера
Скотта "Ричард Львиное Сердце"... Сашка читал и упивался: "Вот это человек!"
     Знали   бы  писатели,  как  их   благородные   произведения  причудливо
преломляются  в  иных   головах,   на  что  вдохновляют...  (Любимым  героем
закоренелых уголовников  в советских  тюрьмах был  не Ванька Каин, а чудесно
исправившийся добродетельный Жан Вальжан).
     Мать  между  тем  переживала,  что  увечье  мешает  сыну  быть  "полным
человеком". Раз она заявила мужу:
     - Теперь ты поставишь его на ноги!
     - А? - он вяло улыбался.
     - Кто он? - мать показала на Сашку.
     - А... Александр.
     - То-то! Чтоб я того слова больше не слышала!
     Отец надел диагоналевый пиджак с приколотыми медалями, орденами, поехал
в  Москву к фронтовому другу  - не  очень большому, но начальнику.  И  сынка
положили в научно-исследовательский институт.
 
 
x x x
 
 
     Сашка-король восседает  на  подоконнике, мускулистый  торс  обнажен. На
голове, защемив прядь волос, блестит складной  ножичек из нержавеющей стали.
Синеватый  шрам поперек  Сашкиного лба заключен в  черные  шпалы акварельной
краски. Кожа лба от шпал  до висков покрыта  зубной пастой, ею  же  намазаны
подглазья, скулы. Над вывернутой толстой верхней губой проведены усики в две
полоски: черная и красная.
     - У-у, бляди новые! - произнес Сашка-король, глядя  на  приведенных.  -
Учи их на ...ю стоять!
     Вдруг выбросил руку с вытянутым указательным  пальцем - палец нацелен в
него, самого младшего.
     - Этого!
     Поволокли к повелителю, а тот харкнул на палец,  щелкнул им - харкотина
угодила мальчику в глаз. Захохотали.
     - Целуй сапог! - Помогая руками, Сашка выставил ботинок.
     Схватили за шею, за голову, прижимали губами к носку башмака.
     - Лижи-лижи! Хорошо лижи... падла!
     Он пытался вырваться, шея хрустнула - от боли закричал.
     - Ф-ффу... писклявый, как скрипка!
     И его стали звать: Скрипка, Скрипач, а всего чаще - Скрип.
 
 
 
8
 
 
 
     Рано утром, вместо одной, мыть полы пришли сразу три санитарки. Давай и
белье менять. Лежачих потащили в душевую, и ходячих подгоняют туда:
     - Живо, живо! Не задерживать!
     Из разговоров нянек Скрип понял, что "сегодня  будут военврачи" и обход
сделает сам директор института профессор Попов.
     В  душевой стало  тесно. Тем, кто не мог  стоять,  не хватало  места на
кушетках.   Тогда  санитарки  приволокли  длиннющую  доску,  которая  всегда
выручала. Один ее конец положили на кушетку,  другой -  на край ванны. Детей
раздели  и усадили  тесно  в  ряд  на доску. Толстая  санитарка  рассерженно
кричала:
     - Ну погляди, Муся, ну погляди! Куда их умоешь?!
     Та, кого звали Муся, почему-то складывала  губы и  дула, будто отгоняла
дым. Сейчас она особенно сильно дунула и сказала:
     - Они не думают, они командывают!
     Скрип понял, что это о начальстве.
     - Ну, чего нам ждать? - спрашивала толстая. - Нам ждать нечего!
     Муся и еще  одна, помоложе, налили  ведро  горячей воды, взяли по куску
мыла  и  стали кухонными ножами состругивать мыло  в воду. Толстая санитарка
ушла, вернулась  с отверткой и сняла с  душа  похожую на  подсолнух  шляпку.
Потом принесла свернутый резиновый шланг.
     -  А чего не помыли  его? -  заругалась толстая: она  натягивала  конец
шланга на трубку душа.
     Муся выкрикнула жалобным, тонким голосом:
     - Это Людка не помыла! Ее было дежурство, старой карги.
     - Я ей уж говорила, что в морду дам, и я ей дам! - пообещала толстая.
     Молодая прыснула, скорчилась от смеха.  Они с  Мусей взболтали  стружки
мыла в ведре, помешивают в  нем ножами. Толстая направила воду через шланг в
сливное отверстие в полу и объявила:
     - Годить больше нельзя!
     Муся  и  молодая  подхватили ведро,  подошли к  мальчишке, что сидел на
доске с самого края. Муся зачерпнула ковшиком мыльную воду, вылила мальчишке
на голову. Подбежала толстая со шлангом и обдала его струей.
     - Все, что ли? - крикнул он.
     - Не задерживай!
     Уже другому опрокидывают на  голову ковшик, третьему... струя из шланга
смыла мыльную пену - готово. Вот  и Скрип зажмурился. Струя ударила в ухо, а
ошметок пены  на лбу как был, так и остался. Глаза открылись - как  стало их
есть! Муся наспех обтирает его полотенцем:
     - Вас вениками парить - рук не напасешься!
     Молодая обтирала другого мальчишку:
     - Вениками... - и лицо у нее сделалось красным от смеха. В жизни ничего
смешней не слыхала! - Их-то... - выдавила и не может говорить, давится.
     Толстая толкнула ее:
     -  Берешь этого иль того?  - показала на  неходячих мальчишек, схватила
одного и понесла из душевой.
 
 
x x x
 
 
     Скрип снова  в палате,  лежит  на койке, ворочается. В коридоре сильное
гудение: полотерами надраивают паркет. Заблестит - ступи-ка на него! и ноги,
и клюшка скользят. Ничего: руки-ноги поломаешь - гипса здесь вдоволь.
     А  здоровые любят блеск. Сегодня  должна дежурить  сестра Надя,  но  ее
заменили стройнойстремительной  сестрой  Светланой,  про которую  няня  Люда
говорит: "Эх, и форсистая!"  Шапочка  на  сестре Светлане не  круглая, а как
пилотка.  Из-под  этой накрахмаленной  белоснежной  пилотки свисают  локоны:
меднокрасные пружинки.
     Она влетела в палату, звонко приказала:
     - Все - по койкам! Лежать смир-р-рно!
     На этот раз распахнуты  обе створки дверей. Ближе-ближе  шаги,  голоса.
Миг - и  в широком проеме возникли белые халаты. Нескончаемая толпа. Впереди
- морщинистый доктор в высокой шапочке, из носа торчат черные пучочки волос.
Это и есть профессор Попов.
     За ним идет врач без шапочки,  с  ним трое  молодых. На всех четверых -
халаты  внакидку,  видны пестрые  рубашки,  заправленные  в брюки. Этим  они
отличаются от остальных.
     Так Скрип впервые увидел военных врачей...
     Старший  - генерал-майор медицинской службы Глеб Авенирович Златоверов.
Тогда ему  было  чуть за пятьдесят. Ростом немного выше среднего, сухопарый.
Темные  волосы  гладко  зачесаны  назад, в  них ни сединки.  Во  рту коронки
блестят.  Лицо вытянутое, тощее, подбородок срезан.  Круглые очки в стальной
оправе, пристальный взгляд.
     С генералом были три капитана: Радий Юрьевич Бебяков, Михаил Викторович
Овечкин  и Анатолий  Степанович  Фоминых.  Бебяков  -  небольшой  легкотелый
брюнет, смазливый, с  тщательно подбритой ниточкой  усиков.  Овечкин повыше,
такой же  поджарый. Густейшие жесткие темно-русые волосы  торчат над  низким
лбом  -  точно щетина дикого  кабана.  Маленькое лицо, круглые глаза  близко
посажены.  Лоб, несмотря на молодость, в  морщинах: то  и  дело собирается в
гармошку. Фоминых плотнее коллег. У него какая-то странная челка полукругом,
цвета  соломы. На плоском простоватом лице - досадливо-недоуменное выражение
вроде: "Я щи просил, а что даете?"
     Златоверов называл Бебякова  Радиком,  Овечкина  - Михой, а  Фоминых  -
Тольшей. Генерал и эти трое  приехали из подмосковного города  Загорска, где
они  работали   в  засекреченном   биологическом   институте  спецуправления
генштаба.   Институт   условно   обозначался  "Загорск-6".  Первое   в  СССР
производство  биологического  оружия  было  организовано здесь в 1947  году.
Отчеты об изысканиях Златовероварегулярно получал министр обороны.
 
 
x x x
 
 
     Профессор Попов сказал:
     - Начнем  со случаев ярковыраженной контрактуры,  - и подошел к кровати
Владика,  возле  которой стояла, как  часовой, сестра  Светлана и  чуть-чуть
улыбалась.  Владика   принялись  щупать,  крутить  его  руку,   которая   не
разгибается.
     Попов указал на Прошу:
     - Случай тотальной атрофии нижних конечностей!
     Так Скрип узнал, что больные мальчишки - всего лишь случаи...
     Вот стоят уже и над ним.
     - Чрезвычайно  интересный случай  сколиоза  третьей степени и поражения
конечностей средней тяжести!
     Профессор посторонился, пропуская Златоверова. Тот ощупал грудь Скрипа,
прикладывает  к  ней два пальца  левой руки и  постукивает по  ним  пальцами
правой.
     - Деформация значительная, -  голос у Златоверова сильно прокуренный. У
Скрипа от табачного перегара перехватило дух.
     - Как ведут себя легкие?
     -  Трижды перенес  двустороннюю  крупозную бронхопневмонию, -  сообщила
Роксана Владимировна.
     - Угу!  Так и  должно было быть! - военврач удовлетворенно кивнул, стал
прослушивать грудь. -  А тоны сердца - чистые... - Что-то тихо обронил своим
спутникам.
     Вдруг кто-то выкрикнул:
     - Да здраст... его личество!
     Различились смешки.
     - Сопутствующая дебильность! - произнесла одна щекастая докторша.
     - Посмотрим-ка,  - Златоверов шагнул к  кровати крикнувшего: - Что  это
такое - "ваше величество"?
     Мальчишка приподнялся, показал на кровать Сашки-короля,  что стоит  под
окном. Врачи переместились сюда.
     - Ну и образина, - пробормотал Тольша.
     -  Кажется, не реагирует,  -  Радик наклонился.  - Это...  как  тебя  -
говорить можешь?
     Сашка, натянувший  простыню  до подбородка, скорчил рожу, словно cилясь
что-то  сказать; помотал головой. Надул  щеки и вдруг,  мощно мыкнув,  обдал
Радика брызгами слюны. Тот отпрянул с отвращением.
     - Что-то сохранилось в сей черепушке? - обронил Златоверов.
     -  Покажи,  - Миха попросил Сашку, - на пальцах:  сколько будет, если к
пятнадцати прибавить шесть и отнять десять?
     -  Как  же  он  покажет  на  пальцах  одиннадцать?  -  усмехнулся  Глеб
Авенирович.
     -  А... да! Сколько  будет,  если  к  восьми  прибавить  семь  и отнять
двенадцать?
     Сашка подвигал  кистями, сжал-разжал кулаки  - показал две фиги. Напряг
шею, задергал головой, замычал, скашивая глаза на простыню.
     - Простынку просит снять, - догадался Тольша и сорвал ее.
     Сашкины трусы оказались спущены - торчал член невозможных для мальчишки
размеров. Радик  и  Миха  захрипели,  подавляя хохот и  глядя  почему-то  на
Роксану Владимировну. Тольша расплылся в ухмылке.
     - Правильно! -  сказал Глеб Авенирович сухо, будто ничего необычного не
было. - Показал три.
 
 
 
     После обхода няня Люда подсела на койку к Сашке.
     - Ты кому х... показал? Профессору Златоверову! - схватилась за голову.
И подмигнула.
     - Злато... - начал Сашка-король, плюнул, крикнул: - Жестяной, ха-ха-ха!
 
 
Страница сгенерировалась за 0.0977 сек.