Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Амели Нотомб - Дрожь и оцепенение

Скачать Амели Нотомб - Дрожь и оцепенение

 
     Так думала я, глядя на Фубуки.
     - Можно узнать, что вы делаете? -- спросила она меня резким тоном.
     - Мечтаю. С вами никогда такого не бывает?
     - Никогда.
     Я улыбнулась. Господин Саито совсем недавно стал отцом второго ребенка,
мальчика. Японский язык  обладает чудесной возможностью создавать имена  без
ограничений,  используя  любые части речи.  И благодаря  этой странности,  а
японская культура изобилует странностями, те,  кто  не имеет права  мечтать,
носят самые поэтичные имена, как Фубуки. Родители могут позволить себе самый
тонкий лиризм, если речь идет об имени  девочки. В отместку, если нужно дать
имя  мальчику,  ономастическое  творчество   впадает  в  самые  смехотворные
крайности.
     Поскольку  совершенно  законным  образом  можно   было  использовать  в
качестве имени глагол  в неопределенной форме, господин  Саито назвал своего
сына Цутомеру, что означает  "работать". Мысль о  том, что в качестве  имени
парень получал жизненную программу, рассмешила меня.
     Я представляла, как  через несколько лет, ребенок вернется из  школы, и
мать скажет ему: "Работать! Иди работать!" А если он окажется безработным?
     Фубуки была безупречна. Ее единственным недостатком было то, что в свои
двадцать девять лет, она еще не  вышла замуж. Нет  никакого сомнения  в том,
что она стыдилась этого. Хотя, если поразмыслить, то  такая красивая девушка
до сих пор не нашла себе мужа только потому, что она была безупречна. Потому
что она приложила максимум усилий к выполнению того первостепенного правила,
которое  послужило  именем сыну  господина  Саито.  Вот  уже  семь  лет  она
полностью посвящала  себя  работе. И не  безуспешно,  поскольку  она сделала
карьеру редкую для представительниц женского пола.
     За этим занятием у нее совершенно не  оставалось времени на замужество.
Однако,  нельзя было сказать, что она работала  слишком много,  поскольку по
мнению  японца,  невозможно  работать  "слишком  много".  Таким  образом,  в
правилах  поведения  для женщин было противоречие:  оставаться  безупречной,
работая на износ, приводило к тому,  что девушка достигала возраста двадцати
пяти  лет,  так  и  не  выйдя  замуж, а потому переставала быть безупречной.
Верхом садизма  подобной системы  была  ее  непоследовательность: соблюдение
правил вело к их нарушению.
     Стыдилась ли Фубуки  своего затянувшегося девичества? Без сомнения. Она
была слишком озабочена собственным совершенством, чтобы манкировать малейшим
предписанием. Меня интересовало,  бывают ли  у нее любовники, но  можно было
точно сказать, что она не стала бы хвастаться  грехом леснадешико (надешико,
"гвоздика",   символизирует   ностальгический    идеал   молодой    японской
девственницы). Я  знала, чем занято ее время, и не  представляла, чтобы  она
могла позволить себе банальную авантюру.
     Я  наблюдала  за  ее  поведением,  когда  ей  приходилось иметь дело  с
холостяком,  красивым  или  уродливым,  молодым  или  старым,  приятным  или
отвратительным,  умным или глупым, не важно, лишь бы  он  не был ниже ее  по
рангу; манеры моей начальницы внезапно становились подчеркнуто мягкими, даже
чуть агрессивными. Ее  руки начинали нервно поправлять  широкий пояс, пряжка
которого  все  время  сдвигалась  с  центра.  Ее голос становился  ласкающим
настолько, что почти напоминал стон.
     Про  себя  я  называла  это  "брачными играми" мадемуазель  Мори.  Было
забавно наблюдать, как моя мучительница принималась за эти обезьяньи ужимки,
так  портившие  ее  красоту  и унижавшие  ее достоинство.  И  все же у  меня
сжималось сердце, когда я  видела, как эти самцы, ради которых она совершала
свои  патетические  попытки  соблазнения, абсолютно  ничего  не  замечали  и
оставались бесчувственными. Иногда мне хотелось встряхнуть их и крикнуть:
     - Ну, давай же, будь хоть  немного галантнее! Ты  не видишь, на что она
идет ради тебя?  Я согласна,  ее это не красит, но если  бы ты знал, как она
красива, когда не  жеманничает.  Впрочем,  она  слишком хороша для тебя.  Ты
должен плакать от радости, потому что эта жемчужина  остановила на тебе свой
выбор.
     Что до Фубуки, то мне хотелось сказать ей:
     -    Прекрати!   Ты   действительно   думаешь,   что   твое   кривлянье
привлекательно?  Ты  настолько  более  соблазнительна, когда ругаешь  меня и
обращаешься со мной, как с собакой. Если тебе это поможет, вообрази, что он,
это я. Говори с ним  так  же,  как со  мной, тогда  ты будешь высокомерной и
презрительной,  ты  скажешь ему, что он тупое ничтожество, и увидишь, что он
не останется равнодушным.
     И еще мне хотелось шепнуть ей:
     - Не лучше ли в сто раз оставаться всю жизнь незамужней, чем обременять
себя  этим никчемным субъектом.  Что  ты будешь  делать с таким мужем? И как
можно  стыдиться того, что ты не  вышла замуж ни за одного из них, ты, такая
возвышенная, богиня, сошедшая  с Олимпа, шедевр этой планеты? Они  почти все
ниже тебя ростом, может в этом есть предзнаменование? Ты слишком высокий лук
для этих жалких стрелков.
     Когда добыча ускользала,  выражение  лица  моей  начальницы молниеносно
сменялось с манерного на безразлично-холодное. Бывало, что она замечала  мой
насмешливый взгляд, и тогда ее губы сжимались от ненависти.
     В дружественной Юмимото компании работал голландец двадцати семи лет по
имени  Пит  Крамер.  Не смотря на то,  что он  не  был  японцем,  он  достиг
должности равной по статусу должности моей мучительницы. Поскольку  его рост
равнялся одному метру девяноста сантиметрам, я подумала, что он мог бы стать
неплохой партией для Фубуки. И действительно, когда ему приходилось бывать в
нашем офисе, она  пускалась в  неистовые брачные игры,  беспрестанно  теребя
свой ремень.
     Это был статный,  хорошо сложенный молодой  человек. Тем  более  он был
голландцем: это наполовину германское происхождение делало простительной его
принадлежность к белой расе.
     Однажды он сказал мне:
     - Вам повезло, что вы работаете с мадемуазель Мори. Она так добра!
     Это  признание  меня  позабавило.  Я  решила  воспользоваться  этим,  и
повторила то же самое моей коллеге, не без  ироничной  улыбки, говоря про ее
доброту. Потом я добавила:
     - Это значит, что он влюблен в вас.
     Она посмотрела на меня в замешательстве.
     - Это правда?
     - Совершенно определенно, - заверила я.
     На  несколько мгновений это  ее  озадачило.  Вот, что  она должна  была
думать: "Она  белая,  а,  значит,  знает  обычаи белых.  Один  раз  можно ей
довериться, но только нельзя, чтобы она догадалась".
     Приняв равнодушный вид, она сказала:
     - Он слишком молод для меня.
     - Он на  два  года  моложе  вас.  По японской традиции,  это прекрасная
разница  для  того,  чтобы  вы  стали  его  анезан ниобо,  "супругой-старшей
сестрой". По  японским меркам  это  наилучший  брак:  у  женщины чуть больше
жизненного опыта. Таким образом, она удовлетворена.
     - Знаю, знаю.
     - В таком случае, чем он вам не подходит?
     Она замолчала. Было ясно, что подобная перспектива кружила ей голову.
     Несколько дней спустя объявили о приходе Пита  Крамера. Молодую женщину
охватило жестокое волнение.
     К несчастью, было очень жарко.  Голландец снял пиджак, и на его рубашке
выступили  широкие  пятна  пота  вокруг  подмышек.  Я  увидела,  как  Фубуки
изменилась в  лице. Она попыталась вести  разговор как обычно, словно ничего
не  заметила. Но  слова  ее  звучали  фальшиво, и  чтобы выдавливать из себя
звуки,  ей приходилось вытягивать шею вперед.  Она, которая всегда была  так
красива и невозмутима, теперь походила на вспугнутую куропатку.
     Продолжая вести себя столь жалким образом, она исподтишка  наблюдала за
коллегами. Ее последняя надежда была на то, что никто ничего не заметил, но,
увы,  невозможно  было  узнать,  заметил  ли  кто-то  что-либо.  Тем  более,
невозможно это определить по  лицу  японца. Лица служащих  Юмимото  выражали
невозмутимую  благожелательность,  типичное  выражение,  свойственное им  во
время встреч с представителями дружественной фирмы.
     Самым смешным  было то, что  Пит Крамер даже не заметил того, что  стал
объектом  скандального происшествия и  причиной потери  душевного равновесия
милой мадемуазель Мори.  Ее ноздри трепетали, и причину этого не трудно было
угадать. Ей необходимо было  определить,  был  ли  замечен подмышечный позор
голландца.
     И вот тут-то наш симпатичный батав*, сам того не подозревая, нанес урон
процветанию евроазиатской расы:  заметив в  небе  дирижабль,  он подбежал  к
окну. От этого быстрого перемещения  по воздуху разлился  душистый  шлейф, а
сквозняк разнес  запах по  всей комнате.  Не осталось никакого  сомнения, от
Пита Крамера пахло потом.
     Никто в  огромном  офисе не мог  этого не  знать.  И  никого  не умилил
детский восторг паренька при виде  рекламного  дирижабля,  который регулярно
пролетал над городом.
     Когда пахучий  иностранец удалился, моя начальница была бледна. Однако,
ей предстояло худшее. Начальник отдела господин Саито первым кинул камень:
     - Я бы не выдержал ни минуты дольше!
     Таким образом, было разрешено позлословить.  Остальные  тотчас  же этим
воспользовались:
     - Да понимают ли эти белые, что от них пахнет мертвечиной?
     - Если  бы только  нам удалось объяснить  им, как от них воняет, мы  бы
озолотились на продаже качественных дезодорантов на западном рынке!
     - Мы  могли бы  помочь  им пахнуть  получше, но  невозможно помешать им
потеть. Такова их раса!
     - У них даже красивые женщины потеют.
     Они были очень довольны. Мысль о том, что их слова могли меня  обидеть,
никому  не пришла  в  голову. Сначала мне это  польстило: может  быть они не
воспринимали  меня, как Белую. Однако, прозрение  быстро  снизошло  на меня:
если они позволяли себя такие речи в моем присутствии, то просто потому, что
со мной можно было не считаться.
     Никто из них не догадался, что означал этот эпизод для моей начальницы:
если бы никто не  обнаружил подмышечный позор  голландца, она бы  еще  могла
тешить себя иллюзией и закрыть глаза на врожденный изъян возможного жениха.
     Отныне она  знала,  что  ничто невозможно между ней  и  Питом Крамером:
иметь малейшую связь с ним было бы страшнее, чем уронить свою репутацию, это
означало потерять  лицо. Она могла  быть счастлива от  того, что никто кроме
меня, а я была вне игры, не  знал о  видах,  которые  она  строила на  этого
холостяка.
     Высоко подняв  голову и сжав челюсти, она  принялась за  работу.  По ее
напряженному лицу  я могла судить о том,  сколько  надежд  возлагала она  на
этого мужчину, и это было не без моего участия. Я подбадривала ее. Разве без
меня, она бы задумалась над этим всерьез?
     Таким  образом, если она страдала, то  большей  частью по моей  вине. Я
подумала, что должна была бы  испытывать  от этого удовольствие, но я его не
испытывала.
     Чуть больше двух недель прошло с тех пор, как я рассталась с должностью
бухгалтера, когда разразилась драма.
     Казалось, в компании Юмимото забыли обо мне. Это было самым лучшим, что
со мной могло произойти. Я начинала наслаждаться своим положением. Благодаря
полному отсутствию всяких амбиций, я не представляла  себе  более прекрасной
доли,  чем  сидеть  за  столом,  созерцая  смену  настроений  на  лице  моей
начальницы.  Готовить  чай и  кофе, периодически выбрасываться из окна  и не
пользоваться  калькулятором, были занятиями, которые удовлетворяли мою более
чем скромную потребность в поиске работы в компании.
     Моя персона так  и оставалась бы под паром до скончания времен, если бы
однажды я не совершила то, что принято называть оплошностью.
     В  конце  концов,  я  заслуживала  свое  положение.  Я  доказала  своим
начальникам,  что при всех моих  благих намерениях, способна  быть настоящим
бедствием. Теперь они это  поняли.  Их молчаливым соглашением  было примерно
следующее: "Пусть  она больше ни  к  чему не притрагивается!"  И я с блеском
справлялась с моей новой миссией.
     В один  прекрасный день  мы услышали гром  в горах:  это вопил господин
Омоши. Гул приближался. Мы смотрели друг на друга, предчувствуя недоброе.
     Дверь бухгалтерии поддалась, как  ветхая  плотина, под давлением  массы
плоти  вице-президента,  который  ввалился  к  нам. Он  остановился  посреди
комнаты и крикнул голосом людоеда, требующего свой обед:
     - Фубуки-сан!
     И  мы  узнали,  кто  будет   принесен  в   жертву  карфагенскому  идолу
чревоугодия.  За  несколько  секунд  облегчение  тех,  кто  временно избежал
расправы, сменилось коллективным трепетом искреннего сопереживания.
     Моя  начальница тут  же встала и  напряглась.  Она смотрела прямо перед
собой, то есть в мою сторону, но, однако, не видя меня. Великолепная в своем
затаенном ужасе, она ожидала своей участи.
     На мгновение мне показалось, что сейчас Омоши вытащит саблю, спрятанную
в складках  жира, и  снесет  ей голову. Если  голова упадет в мою сторону, я
подхвачу ее и буду бережно хранить до конца моих дней.
     "Да  нет,  успокоила  я  себя,  это  методы  других   веков.  Он  будет
действовать  как  обычно:   отведет  ее  в  кабинет  и  устроит  ей  большую
головомойку".
     Он  поступил  гораздо  хуже.  Был ли он настроен  более  садистки,  чем
обычно?  Или это произошло, потому что  его жертвой была женщина, тем более,
очень красивая молодая женщина? Он  не отвел ее в  кабинет,  чтобы задать ей
трепку, расправа произошла на месте на виду у сорока служащих бухгалтерии.
     Нет  ничего более унизительного  для  любого  человека, тем  более  для
японца, а  еще того более  для гордой  и возвышенной  мадемуазель  Мори, чем
подобный публичный разнос. Монстр хотел, чтобы она  потеряла лицо, это  было
ясно.
     Он  медленно   приблизился  к  ней,  словно  для  того,  чтобы  заранее
насладиться эффектом своей разрушительной власти.  У  Фубуки не дрогнула  ни
одна ресница. Она была прекрасна,  как никогда. Потом одутловатые губы Омоши
задрожали, и из них залпом стали извергаться вопли, которым не было конца.
     Токийцы имеют особенность говорить со сверхзвуковой скоростью, особенно
когда  ругаются.  Вице-президенту  было мало того,  что  он являлся  жителем
столицы, он был  еще толстяком холерического темперамента, что  загромождало
его голос отбросами жирной ярости: вследствие этих  множественных факторов я
почти  ничего   не  поняла  из  той  бесконечной  словесной  атаки,  которой
подверглась моя начальница.
     В данном  случае, даже если бы я не владела японским языком, я могла бы
понять,  что происходит: в  трех метрах от  меня измывались над человеческим
существом. Зрелище  было отвратительное.  Я бы  дорого  дала,  чтобы он  это
прекратил, но  он не прекращал, и рычанию, исходившему из его чрева, не было
конца.
     Какое преступление совершила Фубуки, чтобы заслужить такое наказание? Я
никогда  этого не узнала. Но я знала свою коллегу:  ее компетенция, ее пыл в
работе и профессиональная ответственность были исключительны.  Каковы  бы ни
были ее прегрешения, без сомнения, их можно было простить. И  даже если  они
были  непростительны,  можно было  проявить  снисхождение  к этой выдающейся
женщине.
     С моей стороны было наивным задавать себе вопрос, в чем состояла ошибка
моей начальницы. Вероятнее всего, ей не в чем было  себя упрекнуть. Господин
Омоши был ее  шефом  и имел право, если  ему хотелось, найти  незначительный
предлог,  чтобы удовлетворить свой аппетит  садиста за счет  этой  девушки с
внешностью манекенщицы. Ему не в чем было оправдываться.
     Внезапно,  мне  в  голову  пришла  мысль,  что  я  наблюдала эпизод  из
сексуальной жизни вице-президента, которая вполне заслуживала свое название:
с такими необъятными физическими данными, как у него, был ли он еще способен
спать с женщиной? Зато за  счет  своих  внушительных  размеров он был вполне
способен драть глотку и этими криками  заставлял содрогаться  хрупкий силуэт
красавицы. На самом деле,  он сейчас насиловал мадемуазель  Мори,  и если он
предавался  своим низменным  инстинктам  в  присутствии сорока  человек,  то
только затем, чтобы прибавить к своему оргазму наслаждение эксгибициониста.
     Это было справедливое замечание, потому,  что я  увидела, как сгибается
тело  моей  начальницы. А  ведь  она  была  несгибаемой  натурой, монументом
гордыни,   и   если  теперь  ее  тело  дрогнуло,  это  доказывало,  что  она
подвергалась   сексуальному   насилию.  Ее   ноги,  словно  ноги  измученной
любовницы, не удержали ее, и она рухнула на стул.
     Если бы мне пришлось быть синхронным переводчиком господина Омоши, вот,
как я бы перевела:
     - Да, я вешу  сто пятьдесят  килограмм, а ты пятьдесят, вдвоем мы весим
два центнера, и это меня возбуждает. Мой жир  стесняет  мои  движения, и мне
тяжело  было бы довести тебя до оргазма,  но благодаря  моей  массе, я  могу
опрокинуть тебя, раздавить, и мне это  нравится, особенно в присутствии этих
кретинов,  которые  на нас  смотрят.  Я обожаю смотреть,  как страдает  твое
самолюбие,  мне нравится, что ты не имеешь  права защищаться, я обожаю такой
вид насилия.
     Я не была  единственной, кто понимал,  что происходит. Окружающие  меня
коллеги  были  глубоко уязвлены.  Насколько это было  возможно, они отводили
взгляд и скрывали свой стыд за своими досье или экранами компьютеров.
     Теперь  Фубуки была  согнута пополам. Ее тонкие локти лежали на  столе,
сжатые кулаки подпирали  лоб. Словесная стрельба  вице-президента заставляла
ритмично вздрагивать ее хрупкую спину.
     К счастью, я не была столь глупа, чтобы позволить себе не сдержаться, в
данных обстоятельствах  это  означало  поддаться  рефлексу и вмешаться.  Без
всякого сомнения,  это  ухудшило бы  судьбу жертвы, не  говоря  уже  о  моей
собственной. Однако, я не могла  гордиться  своей мудрой  осмотрительностью.
Понятие  чести чаще всего толкает на идиотские поступки. И не лучше ли вести
себя по-идиотски, чем потерять честь? До сегодняшнего дня я жалею о том, что
предпочла  мудрость  благопристойности.  Кто-то   должен  был  вмешаться,  а
поскольку не приходилось рассчитывать, что кто-нибудь рискнет, я должна была
принести себя в жертву.
     Конечно, моя начальница никогда бы  мне этого  не простила, но она была
бы не  права:  не  было ли  гораздо худшим то,  как мы повели себя, пассивно
присутствуя при  отвратительном спектакле, -- не состояло  ли худшее в нашем
абсолютном подчинении вышестоящему?
     Надо было мне засечь время этой ругани. У мучителя была луженая глотка.
Мне даже показалось, что чем  дольше это длилось, тем сильнее он  орал.  Это
доказывало,  если  в этом еще была необходимость, гормональную  природу всей
этой сцены: подобно искателю наслаждений, силы которого  восстанавливаются и
удесятеряются  от  собственного сексуального  пыла, вице-президент все более
ожесточался,  его  вопли  становились  все  энергичнее, и  своим  физическим
воздействием все более подавляли несчастную жертву.
     В конце  был  совершенно обезоруживающий момент.  Поскольку речь  шла о
насилии, то оказалось, что Фубуки сдалась. Я была  единственной, кто слышал,
как слабый голосок, голос восьмилетней девочки дважды простонал:
     - Окоруна. Окоруна.
     На   языке   виноватого  ребенка,  самом   безыскусном,   таком,  каким
воспользовалась  бы  маленькая девочка, чтобы защититься от гнева  отца, и к
которому  никогда  не прибегала мадемуазель  Мори  для  обращения  к  своему
начальнику, это означало:
     - Не сердись. Не сердись.
     Смехотворная мольба полурастерзанной и полусъеденной газели к хищнику о
пощаде. А  тем  более это  было  чудовищным  нарушением правила повиновения,
запрета  на  защиту  перед вышестоящим.  Казалось,  господин  Омоши  немного
растерялся, услышав этот  странный голос, что, впрочем, не  помешало ему еще
пуще разразиться  бранью:  возможно, он  даже  нашел в этой детской  выходке
лишний повод для самоудовлетворения.
     Спустя целую вечность, то ли чудовищу наскучила игрушка, а, может быть,
это  поднимающее  тонус упражнение  вызвало  в нем  чувство  голода,  и  ему
захотелось съесть двойной гамбургер с майонезом, он наконец удалился.
     В  бухгалтерии  воцарилась  мертвая  тишина.   Никто   кроме  меня   не
осмеливался смотреть на жертву. Несколько минут она еще сидела обессиленная.
Когда силы вернулись, и она смогла встать, она молча убежала.
     Я  совершенно   не  сомневалась  относительно  места,  в   которое  она
направилась: куда идут изнасилованные женщины?  Туда,  где течет вода, туда,
где можно  блевать, туда, где никого  нет. В компании  Юмимото  такому месту
лучше всего соответствовал туалет.
     И вот тут-то я и совершила свою оплошность.
     Я была потрясена: надо бежать успокоить ее. Напрасно  я попыталась себя
урезонить, вспоминая о том, как она  унижала и оскорбляла меня,  мое смешное
сострадание  одержало  верх.  Смешное,  я подчеркиваю:  поскольку,  если  уж
действовать  вопреки здравому смыслу, мне следовало бы встать  между  ней  и
Омоши. Это было бы по крайней мере храбро. А мое последующее поведение стало
просто по-дружески глупым.
     Я побежала  в  туалет.  Она плакала перед  умывальником. Думаю,  она не
заметила, как я вошла. К несчастью, она услышала, как я ей сказала:
     - Фубуки, мне жаль! Я всем сердцем с вами. Я с вами.
     Я  уже  приближалась  к  ней, протягивая дрожащую  руку  дружбы,  когда
увидела  обращенный  на  меня  ее  взгляд,  переполненный гневом.  Ее голос,
неузнаваемый в охватившей ее ярости, прорычал:
     - Как вы смеете? Как вы смеете?
     Должно быть,  я  совершенно  не блистала умом  в этот день,  потому что
принялась объяснять ей:
     -  Я  не хотела  вам  надоедать,  я  просто  хотела  выразить вам  свою
дружбу...
     В припадке ненависти, она оттолкнула мою руку, как турникет и крикнула:
     - Да замолчите ли вы? Да уйдете ли вы, наконец?
     Делать этого я явно не собиралась, потому что застыла на месте.
     Она шагнула ко мне, Хиросима была в ее правом глазу и Нагасаки в левом.
Я уверена: если бы она могла убить меня, она бы не колебалась.
     Наконец, до меня дошло, что мне нужно было делать, и убралась восвояси.
 
 
 
     Вернувшись в офис, я провела остаток дня, симулируя ничтожное занятие и
анализируя собственную глупость, обширную область для  размышления, если она
действительно имела место.
     Фубуки была глубоко унижена на глазах своих коллег.  Единственную вещь,
которую она могла от нас скрыть, последний бастион чести, который она смогла
сохранить, были  ее  слезы.  Она  нашла силы,  чтобы  не  заплакать в  нашем
присутствии.
     И я, ума-палата, побежала смотреть на ее рыдания. Как будто я хотела до
конца упиться  ее позором.  Она  никогда  не  смогла  бы  понять,  поверить,
допустить, что мой поступок был продиктован нелепым сочувствием.
     Час спустя несчастная  снова сидела за своим  столом. Никто не взглянул
на нее. Она посмотрела на  меня, и ее сухие глаза сверкали ненавистью. В них
было написано: "Ты-то ничего не теряешь от ожидания".
     Потом она принялась за свою работу, как ни в чем не бывало, предоставив
мне истолковывать сентенцию.
     Было  ясно, что  по  ее мнению, мое  поведение являлось  мщением чистой
воды. Она знала, что  в прошлом  дурно обращалась со  мной.  Для нее не было
сомнений, что моей единственной целью была  месть. Если я пришла  посмотреть
на ее слезы в туалете, значит, хотела получить то, что мне причиталось.
     Мне так хотелось  разуверить ее, сказать ей: "Хорошо, это  было глупо и
неловко,  но заклинаю вас  верить мне: у  меня не было  иного  мотива, кроме
доброго, смелого и глупого сострадания. Совсем недавно я злилась на вас, это
правда,  но, однако, когда я увидела  вас так глубоко  униженной, во мне  не
осталось места ни для чего, кроме сочувствия. И вы, такая утонченная, можете
ли вы сомневаться в том, что на этом предприятии, нет, на этой планете, есть
кто-нибудь, кто восхищается вами так же, как я?"
     Я никогда не узнаю, как бы она отреагировала на такое заявление.
 
 
     На следующий день Фубуки встретила  меня олимпийским спокойствием. "Она
пришла в себя, ей лучше", подумала я.
     Она степенно объявила мне:
     - У меня для вас новая должность. Следуйте за мной.
     Мы  вместе вышли из  кабинета. Меня это  слегка взволновало: моя  новая
работа  не связана с бухгалтерией?  Что бы  это могло быть? И куда  она меня
ведет?
     Просветление  снизошло  на меня, когда я  увидела,  что  мы  движемся в
сторону туалетов.  Да  нет, подумала  я.  В  последнюю секунду мы,  конечно,
повернем направо или налево, чтобы пройти в другой кабинет.
     Мы не свернули ни вправо, ни влево. Она отвела меня прямо в туалет.
     "Наверное, она привела меня в  это уединенное место, чтобы поговорить о
вчерашнем", подумала я.
     Опять нет. Она невозмутимо провозгласила:
     - Вот ваше новое место работы.
     С уверенным видом  она очень профессионально продемонстрировала  мне те
жесты, которые мне предстояло усвоить. Нужно было  менять  полотенце для рук
на  "чистое и сухое", когда  оно было  полностью  использовано;  нужно  было
следить за наличием туалетной бумаги в кабинках, - для этого она вручила мне
драгоценный ключ  от чуланчика,  где хранились  эти сокровища под охраной от
посягательств  служащих  Юмимото,  предметом  вожделения  которых  они,  без
сомнения, являлись.
     Гвоздем программы стал момент, когда это прелестное создание, деликатно
обхватив ладонью  щетку для  унитаза, стала  со  всей серьезностью объяснять
мне,  как  с ней обращаться, - неужели она думала, что мне  это  неизвестно?
Никогда  бы  не  подумала,  что мне придется однажды лицезреть  эту богиню с
подобным  инструментом  в руках.  А  уж  тем  более  при  вручении мне этого
скипетра.
     Совершенно ошеломленная я спросила:
     - На чье место я заступаю?
     - Ни на чье. Горничные делают эту работу вечером.
     - Они уволились?
     -  Нет. Но вы должны были заметить, что их ночной работы не достаточно.
Нередко в течение дня  не хватает  чистого полотенца или туалетной бумаги  в
кабинках,  или  унитаз  остается не  вымытым  до вечера.  Это  ставит нас  в
неловкое  положение,  когда  мы  принимаем   у  себя  представителей  других
компаний.
     На мгновение я  задумалась, что больше  стесняло  служащих Юмимото: вид
унитаза,  испачканного его коллегой или гостем.  Я не успела найти  ответ на
этот  вопрос,  касающийся  правил  этикета, потому что Фубуки  сказала, мило
улыбаясь:
     - Отныне, благодаря вам мы больше не будем испытывать неудобств.
     И она ушла. Я стояла одна на месте моего повышения, изумленная, опустив
руки. И  тогда дверь  опять  распахнулась, и снова  появилась  Фубуки. Как в
спектакле, она вернулась, чтобы добить меня:
     -   Я   забыла:   само   собой   разумеется,   что   ваши   обязанности
распространяются также на мужские туалеты.
 
 
Страница сгенерировалась за 0.0993 сек.