Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Э.Т.А. Гофман - Майорат

Скачать Э.Т.А. Гофман - Майорат


Таинственность, с какой барон известил о своем, быть может, уже втайне
заключенном союзе, не дозволила стряпчему пуститься в дальнейшие расспросы,
но, узнав о намерении барона, он успокоился, ибо видел в его жадности к
деньгам уже не подлинную скаредность, а скорее страстное желание заставить
любимую женщину позабыть о своем более прекрасном отечестве, которое она
принуждена будет покинуть. Впрочем, ненасытным или по крайней мере скупым
стяжателем должен был он признать барона, когда тот, роясь в золоте и
разглядывая старые фридрихсдоры, не мог удержаться, чтоб не воскликнуть с
досадой:
- Старый негодяй, верно, утаил от нас самое большое сокровище, но по
весне я велю в моем присутствии разобрать башню.
Приехали зодчие, с которыми барон подробно обсуждал, как лучше всего
возвести строение. Он отвергал один чертеж за другим; не было архитектурного
замысла, который бы казался ему достаточно богатым и великолепным. И вот он
принялся сам рисовать, и это занятие, беспрестанно представляя его очам
солнечно-светлый образ счастливого будущего, наполнило его веселием и
радостью, нередко переходившими в шаловливую резвость, которую он сумел
сообщить и другим. По крайней мере его щедрость, его широкое гостеприимство
опровергали всякое подозрение в скупости. Казалось, и Даниель совершенно
забыл о нанесенном ему бесчестье. Смиренно и покорно держал он себя при
бароне, который, вспоминая о погребенных сокровищах, часто следил за ним
недоверчивым взором. Но что всех приводило в удивление: старик молодел день
ото дня. Быть может, скорбь о старом господине глубоко сокрушала его и
только теперь стала утихать; также причиной этого могло быть и то, что ему
не приходилось, как прежде, проводить на башне холодные ночи без сна и он
получал лучшую пищу и доброе вино, сколько пожелает; но, что б там ни было,
старик теперь казался крепким мужчиной, краснощеким и плотным, ходил твердой
поступью (*77) и громко смеялся, когда случалась какая-нибудь потеха.
Веселая жизнь в Р...зиттене была нарушена приездом человека, который,
по всей видимости, не мог быть тут лишним. Это был младший брат Вольфганга,
Губерт; увидев его, Вольфганг смертельно побледнел и громко воскликнул:
- Несчастный, что здесь тебе надобно?
Губерт бросился к нему с объятиями, но тот схватил его и повлек за
собою в дальний покой, где они затворились. Несколько часов провели они
вместе, наконец Губерт вышел весьма расстроенный и велел подавать лошадей.
Ф. заступил ему дорогу, Губерт хотел пройти, но стряпчий, движимый
предчувствием, что как раз сейчас можно положить конец смертельному раздору
братьев, просил его повременить хоть несколько часов; и тут как раз вошел
барон, громко крикнув:
- Оставайся, Губерт! Ты одумаешься!
Взор Губерта просветлел; он обрел спокойствие и, торопливо сбросив
богатую шубу, которую подхватил слуга, взял стряпчего под руку и,
направляясь с ним в комнаты, с насмешливой улыбкой сказал:
- Итак, владелец майората все же склонен терпеть меня здесь.
Стряпчий предполагал, что теперь должно разрешиться несчастное
недоразумение, которое могла питать только разлука. Губерт взял железные
щипцы, стоявшие возле камина и, колотя ими по суковатому дымящемуся полену и
поправляя огонь, заметил:
- Видите ли, господин стряпчий, я человек добросердечный и пригоден ко
всякой домашней работе. Но Вольфганг начинен странными предрассудками и к
тому же мелочный скряга!
Ф. нашел неуместным проникать далее в отношения братьев, тем более что
лицо Вольфганга, его поведение, его голос с полной ясностью обличали душу,
терзаемую всеми возможными страстями.
Чтобы узнать решение барона по какому-то делу, касающемуся майората,
стряпчий поздним вечером пошел в его покой. Он застал барона в совершенном
расстройстве, расхаживающего большими шагами по комнате, заложив руки за
спину. Заметив наконец стряпчего, ба(*78)рон остановился, взял его за руку
и, мрачно глядя ему в глаза, сказал прерывающимся голосом:
- Мой брат приехал. Знаю,- продолжал он, едва Ф. успел раскрыть рот,-
знаю, что вы собираетесь сказать. Ах, вам ничего не известно. Вы не знаете,
что мой несчастный брат - да, только несчастным назову я его,- подобно злому
демону, всюду заступает мне дорогу и возмущает мой покой. Не он причиною,
что я не впал в несказанную нужду; он приложил к тому все старания, но это
было не угодно небу. С тех пор как стало известно об учреждении майората, он
преследует меня смертельной ненавистью. Он завидует моему имению, которое в
его руках пошло бы прахом. Он самый безумный расточитель на всем свете. Его
долги намного превышают половину того состояния, которое ему достанется в
Курляндии; и вот, преследуемый кредиторами, которые его замучили, он спешит
сюда и клянчит денег.
"А вы, брат, ему отказываете!" - хотел перебить его Ф., но барон,
выпустив его руку и отступив на шаг, громко и порывисто воскликнул:
- Постойте! Да, я отказываю! Из доходов майората я не могу и не буду
раздаривать ни одного талера! Но сперва выслушайте, какое предложение сделал
я понапрасну этому сумасброду всего несколько часов назад, а потом уж судите
о моем чувстве долга. Имение в Курляндии, которое подлежит разделу, как вы
знаете, довольно значительно, я хотел отказаться от своей части, но только в
пользу его семьи. Губерт женился в Курляндии на красивой бедной девушке. Она
родила ему детей и бедствует теперь с ними. Имением надлежит управлять,
назначив из доходов необходимые деньги ему на содержание, а кредиторов
удовлетворить, учинив с ними полюбовную сделку. Но что ему спокойная и
безмятежная жизнь! Что ему до жены и детей! Деньги подавай ему, наличные
деньги, большими кушами, чтобы он мог с беспутным легкомыслием их
проматывать. Неведомо какой демон открыл ему тайну ста пятидесяти тысяч
талеров; он требует из них половину, утверждая с присущим ему
безрассудством, что деньги эти не принадлежат к майорату, а должны быть
признаны свободным имуществом. Я откажу и должен отказать ему в этом, но
меня томит предчувствие, что он в душе замышляет мою погибель!
(*79)Как ни старался стряпчий, который, не будучи посвящен в близкие
отношения братьев, вынужден был прибегнуть к общеизвестным и довольно
плоским моральным рассуждениям, разуверить барона в его подозрениях, однако
все было тщетно. Вольфганг поручил ему переговорить со злобным и
корыстолюбивым Губертом. Ф. исполнил это со всяческой осторожностью, на
какую только был способен, и немало обрадовался, когда Губерт наконец
объявил ему:
- Ну, так и быть, я принимаю предложение владельца майората, но только
с условием: пусть он мне тотчас же отсчитает в задаток тысячу фридрихсдоров
наличными, ибо я, по жестокости моих кредиторов, могу навсегда потерять
честь и доброе имя, и пусть разрешит мне время от времени жить в прекрасном
Р...зиттене у добросердечного брата.
- Никогда! - воскликнул барон, когда Ф. воротился с предложением
Губерта. - Никогда не позволю я ему хоть минуту пробыть в моем доме после
того, как привезу сюда жену! Подите, дорогой друг, скажите этому смутьяну,
что он получит две тысячи фридрихсдоров, и не в задаток, нет,- в подарок,
только пусть уедет, поскорее уедет!
Тут стряпчий догадался, что барон уже женился без ведома отца и что в
этом браке, должно быть, и кроется причина вражды братьев. Губерт выслушал
стряпчего гордо и спокойно, а когда тот кончил, сказал глухо и угрюмо:
- Я соберусь с мыслями, а пока побуду здесь еще несколько дней.
Ф. старался доказать недовольному, что барон, уступая ему полностью
имение, не принадлежащее к майорату, и впрямь делает все возможное, чтобы
удовлетворить его, и ему, право, не на что пенять, хотя и следует признать,
что всякое установление, которое столь благоприятствует первенцу и
отодвигает на задний план других детей, само по себе может быть ненавистно.
Губерт одним рывком, как человек, который хочет глубоко вздохнуть,
расстегнул жилет сверху донизу, заложил руку за жабо, другою уперся в бок и,
проворно повернувшись на одной ноге, как танцор, резко крикнул:
- Ба! Ненавистное родится из ненависти!-потом разразился громким смехом
и сказал:
- (*80)Как милостиво владелец майората бросает золотые бедному нищему!
Ф. увидел, что о полном примирении братьев не могло быть и речи. К
досаде барона, Губерт надолго расположился в комнатах, которые отвели ему во
флигеле. Заметили, что он часто и подолгу разговаривает с дворецким и даже
иногда ездит с ним травить волков. Впрочем, он редко показывался на глаза и
всячески избегал оставаться наедине с братом, что тому было весьма кстати.
Ф. чувствовал всю тягостность этих отношений и даже должен был в душе
сознаться, что странная и неприятная манера, с какою Губерт все делал и
говорил, была способна отравить всякое удовольствие. Теперь ему стал понятен
ужас, который объял барона, когда он увидел своего брата.
Ф. сидел один в судейской зале, обложенный актами, когда к нему вошел
Губерт, еще более мрачен и спокоен, чем обыкновенно, и почти горестным
голосом сказал:
- Я принимаю последнее предложение брата. Устройте так, чтобы я сегодня
же получил две тысячи фридрихсдоров; ночью я уеду верхом один.
- С деньгами? - спросил Ф.
- Вы правы,-ответил Губерт,-я знаю, что вы хотели сказать,- лишнее
бремя! Так напишите вексель на Исаака Лазаруса в К. Я отправлюсь туда этой
же ночью. Меня выживают отсюда. Старик напустил сюда злых Духов!
- Вы разумеете вашего отца, господин барон? - спросил Ф. с большой
строгостью.
У Губерта задрожали губы, он схватился за стул, чтобы не упасть, но,
быстро оправившись, крикнул:
- Итак, сегодня же, господин стряпчий,- и, пошатываясь, с трудом вышел
из залы.
- Теперь он увидел, что никакие ухищрения не помогут, что ему не
сломить моей непреклонной воли,- сказал барон, выдавая вексель на Исаака
Лазаруса в К. Отъезд враждебно расположенного к нему брата словно снял с
него, Вольфганга, тяжкое бремя; давно не был он так весел, как в тот день за
ужином. Губерт прислал просить извинения, и все были весьма довольны его
отсутствием.
(*81) Ф. жил в одном из отдаленных покоев, окна которого выходили во
двор замка. Ночью он внезапно проснулся; ему показалось, что его пробудил
далекий жалобный стон. Но сколько он ни прислушивался, кругом стояла мертвая
тишина, и он решил, что все это ему почудилось во сне. Но какое-то совсем
особое чувство страха и тревоги овладело им с такою силою, что он не мог
остаться более в постели. Он встал и подошел к окну. По прошествии
некоторого времени ворота замка отворились, и из них вышла какая-то фигура с
зажженною свечой в руках и пересекла замковый двор. Ф. узнал старого Даниеля
и увидел, как тот отворил двери конюшни и вскоре вывел оседланную лошадь.
Тут из темноты выступила другая фигура, закутанная в шубу, в лисьей шапке.
Ф. узнал Губерта, который несколько минут жарко спорил с Даниелем, а потом
удалился. Даниель поставил лошадь обратно в конюшню, запер ее и, воротившись
через двор тем же путем, запер также и ворота. Было очевидно, что Губерт
собирался уехать, но в последнюю минуту переменил намерение. Также очевидно
было, что Губерт находился в каком-то опасном союзе со старым дворецким. Ф.
с нетерпением ожидал утра, чтобы уведомить барона обо всем, случившемся
ночью. В самом деле, следовало вооружиться против умыслов коварного Губерта,
который, в чем стряпчий теперь убедился, еще вчера выдал себя своим
расстроенным видом.
Утром, в тот час, когда барон обыкновенно вставал, стряпчий услышал
беспорядочную беготню, хлопанье дверьми, нестройные голоса и крики. Он вышел
из комнаты; всюду попадались слуги, которые, не обращая на него внимания, с
помертвелыми лицами сновали по лестницам и пробегали мимо из покоя в покой.
Наконец он узнал, что барон пропал и вот уже битый час его тщетно ищут. В
присутствии егеря он лег в постель, а потом, видимо, встал и, надев шлафрок
и туфли, вышел с подсвечником в руках, ибо как раз этих вещей и недоставало.
Гонимый мрачным предчувствием, стряпчий поспешил в роковую залу, боковой
покой которой Вольфганг, так же как и отец, избрал своей опочивальней.
Дверца, что вела на башню, была отворена настежь; объятый глубоким ужасом,
стряпчий громко воскликнул:
"Он разбился и лежит внизу!" Так оно и было. Выпал снег, и сверху
отчетливо можно было увидеть только (*82) оцепеневшую руку, торчавшую из
камней. Прошло много времени, прежде чем рабочим удалось с опасностью для
жизни спуститься по связанным лестницам вниз и поднять на веревках труп. В
смертельной судороге барон крепко ухватил серебряный подсвечник; рука,
которая еще сжимала его, была единственная неповрежденная часть тела,
отвратительно размозженного при падении на острые камни.
Когда тело барона внесли в залу и положили на широкий стол, на том же
самом месте, где всего несколько недель назад покоилось тело старого
Родериха, с несказанным отчаянием в лице стремительно вбежал Губерт.
Сраженный ужасным зрелищем, он завопил: "Брат, бедный мой брат! Нет, я не
молил о том демонов, овладевших мною!"-Стряпчий содрогнулся от этих
предательских слов; ему показалось, что он должен тотчас же броситься на
Губерта, как на братоубийцу. Губерт в беспамятстве рухнул на пол; его
отнесли в постель, но он, как только ему дали укрепляющее лекарство, скоро
оправился. Страшно бледен, с мрачной скорбью в полуугасших глазах, вошел он
в комнату стряпчего и, медленно опустившись в кресло, так как не мог
держаться на ногах от слабости, сказал:
- Я желал смерти брата моего, ибо отец, безрассудно учредив майорат,
оставил ему в наследство лучшую часть. Теперь, когда он столь ужасным
образом обрел свою смерть, я владелец майората, но сердце мое сокрушено, я
никогда не буду счастлив. Я утверждаю вас в должности, вы получаете самые
неограниченные полномочия на управление майоратом, но я не могу тут
оставаться! - Губерт покинул комнату стряпчего и уже через два или три часа
скакал по дороге в К.
По-видимому, несчастный Вольфганг встал ночью и захотел пройти в
смежный покой, где помещалась библиотека. Сонный, он ошибся дверью, открыл
дверцу, что вела на башню, сделал шаг вперед и низринулся в бездну. Но в
этом объяснении все же было много натянутого. Ежели барон не мог уснуть,
ежели он к тому же собирался взять в библиотеке книгу для чтения, то при чем
тут сонливость, а ведь только в этом случае и можно было ошибиться и открыть
дверку на башню. К тому же она была заперта, и отпереть ее стоило большого
труда.
- (*83)Эх! - заговорил наконец егерь барона, Франц, когда Ф. изложил
собравшимся слугам свои соображения, - эх, любезный господин стряпчий, так
просто это не могло стрястись!
- А как же тогда? - спросил стряпчий.
Франц, честный, верный малый, который лег бы в гроб вместе со своим
господином, однако не захотел говорить перед всеми, а отложил до того
времени, когда мог все поведать стряпчему наедине. Ф. узнал, что барон часто
толковал Францу о неимоверных богатствах, погребенных под развалинами, и,
словно наущаемый злым демоном, взяв у Даниеля ключи, он нередко в ночную
пору отворял дверь на башню и с тоскою смотрел в пропасть на мнимые
сокровища. Верно, и в роковую ночь, после того как егерь ушел от него, барон
отправился в башню, и там случилось с ним внезапное головокружение и увлекло
его в пропасть. Даниель, который также был весьма потрясен смертью барона,
предложил замуровать губительную дверь, что тотчас и сделали. Барон Губерт
фон Р., ставший теперь владельцем майората, вскоре совсем переехал в
Курляндию и в Р...зиттен больше не заглядывал. Ф. получил все полномочия,
необходимые для неограниченного управления майоратом. Постройка нового замка
была оставлена, зато старое здание по возможности приведено в исправный вид.
Прошло много лет, прежде чем Губерт в первый раз после смерти
Вольфганга однажды поздней осенью снова посетил Р...зиттен и, запершись с
Ф., провел несколько дней в совещаниях, после чего снова отбыл в Курляндию.
Проездом через К. барон оставил в тамошнем присутственном месте свое
завещание.
В бытность свою в Р...зиттене барон Губерт, по-видимому, совершенно
переменившийся, часто говорил о предчувствии близкой смерти. Оно и в самом
деле сбылось, ибо через год он умер. Сын его, которого также звали Губертом,
поспешно приехал из Курляндии, чтобы вступить во владение богатым майоратом.
За ним последовали мать и сестра. По-видимому, юнец унаследовал все дурные
качества своих предков: с первых же минут пребывания в Р...зиттене он
показал себя гордым, заносчивым, несдержанным, корыстным. Он захотел тотчас
же произвести перемены во всем, что нашел неладным или неудобным, прогнал на
все четыре стороны (*84)повара, собрался прибить кучера, да это ему не
удалось, ибо здоровенный малый возымел дерзость тому воспротивиться; одним
словом, он уже входил в роль строгого владельца майората, когда Ф. твердо и
сурово положил конец его своеволию, объявив ему весьма решительно, что ни
один стул не будет сдвинут с места и ни одна кошка не выгнана из дома, коли
ей здесь живется, до тех пор покуда не распечатают завещания его отца. "Вы
осмелились мне, владельцу майората..." - начал было Губерт. Однако Ф. не дал
договорить раскипятившемуся юноше и, смерив его проницательным взглядом,
сказал:
- Не торопитесь, господин барон. Вы не смеете приступить к управлению,
прежде чем будет открыта духовная; а до тех пор один я тут хозяин и сумею
насилие сломить насилием. Вспомните, что в силу своих полномочий как
исполнитель духовной вашего отца, в силу установленного судом распорядка я
облечен правом воспретить вам пребывание в Р...зиттене и потому советую вам
во избежание неприятностей спокойно вернуться в К.- Судейская строгость и
решительный тон придали надлежащее действие его словам, и вот молодой барон,
изготовившийся налететь не в меру острыми рожками на стойкую твердыню,
почувствовал, что его оружие слишком ненадежно, и почел за лучшее, отступая,
прикрыть свое посрамление насмешливым хохотом.
Прошло три месяца, и настал день, когда согласно воле покойного
надлежало открыть духовную в К., где она хранилась. Кроме судейских, барона
и Ф., в зале суда находился еще какой-то молодой человек весьма благородной
внешности, которого привел Ф. и кого,- так как за борт его сюртука был
заложен лист бумаги,- все сочли за писца стряпчего. Барон Губерт, по
всегдашнему своему обыкновению, едва взглянул на него и нетерпеливо
потребовал, чтобы поскорее покончили с этой нудной и ненужной церемонией без
дальних околичностей и бумагомарания. По его словам, он даже не понимал,
какое отношение может иметь завещание к наследованию по крайней мере
майората, а ежели дело идет о каком-либо особом распоряжении, то будет
зависеть всецело от его воли, принять это во внимание или нет. Барон, бросив
на бумаги рассеянный и сердитый взгляд, удостоверил руку и печать покойного
своего отца и потом, как только секретарь суда принялся читать вслух
ду(*85)овную, стал равнодушно смотреть в окно, небрежно свесив правую руку
через спинку стула, положив левую на судейский стол и барабаня по зеленому
сукну. После короткого вступления покойный барон Губерт фон Р. объявил, что
он никогда не был настоящим владельцем майората, а только управлял им от
имени единственного сына покойного барона Вольфганга фон Р., коего так же,
как и его деда, звали Родерихом; ему-то и должен был по порядку наследования
достаться майорат. Подробнейшие росписи доходов и расходов, а также
наличного состояния и проч. можно найти в оставшихся после него бумагах. Как
сообщил в своей духовной Губерт, барон Вольфганг во время своего путешествия
познакомился в Женеве с девицей Юлией де Сен-Валь и почувствовал такую
сильную к ней склонность, что решил никогда больше не расставаться с нею.
Она была очень бедна, и ее семья хотя и принадлежала к дворянскому, однако
не особенно знаменитому роду. Уже по одному тому он не мог надеяться на
согласие старого Родериха, не щадившего никаких усилий, чтобы всячески
возвысить майорат, однако в письме из Парижа он осмелился открыть старому
барону свою склонность; то, что можно было предвидеть, случилось и на самом
деле, ибо отец решительно объявил, что он сам уже избрал невесту для
владельца майората и ни о какой другой не может быть и речи. Вольфганг,
вместо того чтобы отплыть в Англию, как это ему надлежало, под именем Борна
возвратился в Женеву, где и обвенчался с Юлией, которая по прошествии года
родила ему сына, ставшего после смерти Вольфганга владельцем майората. В
объяснение тому, что Губерт, знавший обо всем этом, так долго молчал и
выдавал себя за владельца майората, приведены были различные резоны,
основанные на давнишнем уговоре его с Вольфгангом, но они казались
недостаточными и придуманными нарочно.
Словно громом пораженный вперил барон неподвижный взгляд в секретаря
суда, который монотонным, сиплым голосом возвещал все эти несчастья. Когда
тот кончил, поднялся стряпчий Ф. и, взяв за руку молодого человека, которого
он привел с собою, обратился с поклоном к присутствующим:
- Честь имею, господа, представить вам барона Родериха фон Р.,
наследственного владельца Р..зиттена.
(*86) Барон Губерт, с затаенной яростью в горящих глазах, посмотрел на
юношу, который словно упал с неба, чтобы лишить его большого майората и
половины свободного имения в Курляндии, потом погрозил ему кулаком и выбежал
из залы, будучи не в силах вымолвить хотя бы одно слово. По приглашению
судей барон Родерих представил письменные свидетельства, долженствовавшие
удостоверить, что он действительно то лицо, за которое себя выдавал. Он
вручил им скрепленную подписями выпись из метрических книг той церкви, где
венчался его отец, в коей удостоверялось, что в означенный день купец
Вольфганг Борн, родом из К., в присутствии поименованных лиц, с
благословения церкви сочетался браком с девицей Юлией де Сен-Валь. Также
было при нем свидетельство о крещении (он был крещен в Женеве как прижитый в
законном браке сын купца Борна и супруги его Юлии, урожденной де Сен-Валь),
различные письма его отца к его матери, давно уже умершей, которые все,
однако ж, были подписаны одною только буквою В.
Стряпчий, насупившись, просмотрел эти бумаги и сказал, порядком
озабоченный: "Ну, бог даст, выйдет".
На другой день барон Губерт фон Р. через посредство одного адвоката,
которого он избрал своим поверенным, сделал представление властям в К., в
коем он требовал не чего иного, как немедленной передачи ему Р...зиттенского
майората. Само собой разумеется, сказал адвокат, что покойный барон Губерт
фон Р. ни посредством завещания, ни иным каким образом не вправе
распорядиться майоратом. Помянутое завещание, следовательно, не что иное,
как написанное и переданное через суд показание, согласно коему барон
Вольфганг фон Р. якобы оставил майорат в наследование своему сыну, который
еще жив, что имеет не большую доказательную силу, нежели всякое другое
свидетельство, а посему не может утвердить в правах предполагаемого барона
Родериха фон Р. Скорее дело самого претендента во время тяжбы доказать свое
якобы существующее наследственное право, которое здесь убедительно
опровергается, и потребовать передачи ему майората, ныне доставшегося,
согласно порядку наследования, барону Губерту фон Р. По смерти отца владение
непосредственно переходит к сыну, и нет никакой надобности объявлять о
(*88)вступлении во владение майоратом, ибо порядок майоратного наследования
не допускает отклонений, следовательно нынешний владелец майората не может
быть отрешен от своих прав в силу притязаний совершенно неосновательных.
Какие причины были у покойного назвать другого наследника майората,
совершенно неважно, следует только заметить, что у него самого, как то в
случае надобности можно будет доказать по оставшимся после него бумагам,
была в Швейцарии любовная связь, и, таким образом, быть может, мнимый сын
его брата на самом деле его собственный сын, рожденный от запретной связи,
коему он, движимый внезапным раскаянием, решил завещать богатый майорат.
Как ни правдоподобны были обстоятельства, указанные в духовной, как ни
возмущал судей особенно заключительный аргумент, в котором сын не
постеснялся возвести на покойного обвинение в преступлении, все же дело в
том виде, как оно было представлено, казалось законным, и только через
неустанные хлопоты Ф. и настоятельные уверения его в том, что в короткое
время будут предъявлены непреложные доказательства, необходимые для
утверждения в правах барона Родериха фон Р., удалось добиться отсрочки в
передаче майората и продления полномочий стряпчего управлять майоратом
впредь до принятия окончательного решения.
Ф. слишком хорошо видел, как трудно ему будет исполнить свое обещание.
Он перерыл все бумаги старого Родериха, не найдя ни малейшего обрывка письма
или записи, где содержалось бы хоть какое-нибудь указание на отношения сына
его Вольфганга с девицей де Сен-Валь. Погруженный в думы, сидел Ф. однажды в
спальне старого барона Родериха, где он уже все обыскал, и составлял письмо
к женевскому нотариусу, которого ему рекомендовали как человека весьма
деятельного и проницательного и который должен был доставить ему различные
сведения, могущие пролить свет на дело молодого барона. Настала полночь,
луна заливала светлым сиянием соседнюю залу; дверь в нее была открыта
настежь. Тут стряпчему показалось, что кто-то медленно и тяжело подымается
по лестнице, позвякивает и гремит ключами. Ф. насторожился, встал, прошел в
залу и явственно услышал, что из коридора кто-то приближается к дверям залы.
Скоро двери растворились и в залу (*89) медленно пошел смертельно бледный и
человек в ночной сорочке, с перекошенным лицом,- и одной руке он держал
подсвечник с горящей свечой, в другой - большую связку ключей. Стряпчий
тотчас узнал дворецкого и хотел было его окликнуть, что ему надобно в такую
позднюю пору, но тут от всего существа старика, от мертвенно оцепеневшего
лица его повеяло, пронизывая ледяным холодом, чем-то зловещим и призрачным.
Стряпчий понял, что видит перед собой лунатика. Размеренными шагами старый
дворецкий направился прямо к замурованной двери, которая прежде вела на
башню. Подойдя к ней вплотную, он остановился, испустив глубокий вопль,
столь жутко отозвавшийся во всей зале, что стряпчий содрогнулся от ужаса.
Потом Даниель, поставив подсвечник на пол и повесив ключи на пояс, принялся
обеими руками царапать стену с такой силою, что скоро из-под ногтей у него
пошла кровь, и притом он стонал и вздыхал так, словно его томила несказанная
смертная мука. И вот он приложил ухо к стене, словно хотел что-то
расслышать, потом сделал знак рукой, будто кого-то успокаивая, наклонился,
взял с пола подсвечник и тихо, размеренными шагами пошел назад к двери. Ф.
со свечой осторожно последовал за ним. Они спустились по лестнице; дворецкий
отпер главную дверь замка; Ф. ловко проскользнул за ним вслед; и вот старик
отправился на конюшню, и здесь, к величайшему изумлению стряпчего, поставив
подсвечник так искусно, что он довольно хорошо освещал все здание, без
всякой опасности произвести пожар, достал седло и уздечку и, отвязав лошадь,
с большой заботливостью ее оседлал, затянув подпругу и укрепив стремена.
Разгладив ладонью челку над налобником и прищелкивая языком, он взял лошадь
под уздцы и, похлопывая ее по шее, вывел наружу. На дворе он постоял
несколько секунд в такой позе, словно выслушивал приказания, которые он,
кивнув головой, обещал исполнить. Потом он отвел лошадь обратно на конюшню,
расседлал и привязал к стойлу. И вот он взял подсвечник, запер конюшню,
возвратился в замок и наконец исчез в своей комнате, которую тщательно запер
на задвижку.
Ф. был глубоко потрясен этим происшествием; предчувствие ужасного
злодеяния возникло у него подобно адскому черному призраку и уже больше не
оставляло его. Озабоченный опасным положением дел молодого (*90)барона
Родериха, он решил, что все виденное можно будет по крайней мере обратить
ему на пользу. На другой день, когда уже начало смеркаться, Даниель пришел в
комнату стряпчего, чтобы получить какое-то распоряжение по хозяйству. Тут Ф.
взял его за руку и, радушно усадив в кресло, заговорил:
- Послушай, дружище Даниель, давно собирался я у тебя спросить, что ты
думаешь обо всей этой неразберихе, которую навязало нам диковинное завещание
Губерта? Веришь ли ты, что этот молодой человек впрямь сын Вольфганга,
прижитый им в законном браке?
Старик, перегнувшись через спинку стула и стараясь не встретиться
глазами со стряпчим, устремившим на него пристальный взор, проворчал:
- Гм! Может быть, законный, а может, незаконный. Мне что за дело, кто
тут будет господином!
- Но я полагаю, - продолжал стряпчий, придвинувшись к старику и положив
ему руку на плечо, - но я полагаю, так как ты пользовался полным доверием
старого барона, он не таил от тебя ничего о своих сыновьях. Говаривал он
тебе о брачном союзе, который Вольфганг заключил вопреки его воле?
- Не могу припомнить ничего такого, - отвечал старик, громко зевая
самым неучтивым образом.
- Тебя клонит ко сну, старина, - сказал стряпчий, - ты, наверно, дурно
спал эту ночь?
- Право, не знаю, - сухо ответил старик, - однако пойду распорядиться,
чтобы накрывали ужин. - Тут он с трудом поднялся с кресел, потер скрюченную
поясницу и опять зевнул, притом еще громче, чем в первый раз.
- Погоди, старина, - воскликнул Ф., взяв его под руку и принуждая
сесть, но дворецкий, упершись обеими руками в рабочий стол, остался на ногах
и, нагибаясь к стряпчему, ворчливо спросил:
- Ну какая в том надобность, какое мне дело до завещания, какое мне
дело до всех споров о майорате?
- Знаешь, - перебил его Ф., - не будем больше говорить об этом;
побеседуем о чем-нибудь другом, любезный Даниель. Ты сегодня не в духе,
зеваешь; все это говорит о необыкновенной усталости, и я готов думать, что
это ты и был прошедшей ночью.
- (*91)Что я был прошедшей ночью? - спросил старик, застыв в прежнем
положении.
- Когда я, - продолжал стряпчий, - вчера в полночь сидел там, наверху,
ты вошел в залу, бледный и в каком-то оцепенении, прямо направился к
заложенной двери, царапался обеими руками в стену и стонал, словно одержимый
великой мукой. Так ты лунатик, Даниель?




 
 
Страница сгенерировалась за 0.1025 сек.