Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Лидия Корнеевна Чуковская - Софья Петровна

Скачать Лидия Корнеевна Чуковская - Софья Петровна


2

     Все свободное время Софья Петровна проводила теперь с Наташей Фроленко.
А свободного времени  становилось у нее  все  меньше  и меньше. Сверхурочная
работа,  а чаще того - заседания  месткома,  куда вскоре  кооптировали Софью
Петровну, отнимали у нее чуть ли не все вечера. Коля все чаще должен был сам
разогревать   себе    обед    и    в   шутку    называл   Софью    Петровну:
"мама-общественница".  Местком поручил ей собирать профсоюзные взносы. Софья
Петровна  мало  задумывалась  над  тем,  для  чего,  собственно,  существует
профсоюз, но ей нравилось  разлиновывать листы бумаги и отмечать в отдельных
графах, кто заплатил уже за нынешний месяц,  а кто нет, нравилось наклеивать
марки, сдавать безупречные отчеты  ревизионной  комиссии. Ей  нравилось, что
можно  в любую минуту  войти в  торжественный  кабинет  директора и  шутливо
напомнить ему о его четырехмесячном  долге, и он  так же  шутливо  извинится
перед терпеливыми  товарищами из месткома, вынет бумажник и  заплатит.  Даже
хмурому парторгу можно было безо всякого риска напоминать о долгах.
     В  конце   первого  года   службы  в  жизни  Софьи  Петровны  произошло
торжественное  событие.  Она выступила на  общем собрании  служащих от имени
всех беспартийных работников издательства. Произошло этo так. В издательстве
ждали  приезда  каких-то ответственных московских товарищей.  Завхоз,  лихой
паренек с пронзительным пробором,  похожий  на  офицерского денщика,  целыми
днями носился  по издательству, на собственной спине таская какие-то рамы, и
в самое неподходящее время напустил на машинописное бюро полотеров. Однажды,
в  коридоре, к Софье Петровне подошел хмурый парторг. "Партийная организация
совместно  с  месткомом,- сказал он, глядя  по обыкновению в пол,-  наметила
тебя...-  он поправился,-  вас...  давать  обещание  от  имени  беспартийных
активистов".
     Работы  накануне  приезда  москвичей стало множество.  Бюро писало  все
какие-то  отчеты и планы. Чуть ли  не каждый вечер Софья Петровна с  Наташей
оставались на сверхурочную работу.  Машинки глухо стучали  в пустой комнате.
Кругом,  в коридорах  и кабинетах,  было темно.  Софья  Петровна  любила эти
вечера.  Окончив работу,  перед тем  как  из светлой комнаты  выйти  во тьму
коридора,  они  с  Наташей  подолгу беседовали  возле своих машинок.  Наташа
говорила  мало,  но  прекрасно  умела  слушать.-  Вы  заметили,  что у  Анны
Григорьевны (это была предместкома) всегда грязные ногти? - спрашивала Софья
Петровна.- А еще носит камею, завивается. Лучше бы руки почаще  мыла... Эрна
Семеновна ужасно действует мне на  нервы. Она такая наглая... И вы заметили,
Наташа, что Анна Григорьевна всегда как-то иронически отзывается о парторге?
Не  любит  она его...  Поговорив о предместкома и парторге,  Софья  Петровна
рассказывала Наташе о своем романе с  Федором Ивановичем  и о  том, как Коля
упал под  корыто, когда ему  было  полгодика.  И какой  это  был хорошенький
мальчик,  на  улице все  оборачивались.  Его  одевали во  все  белое:  белая
пелеринка  и  белый  капор.  Наташе  как-то не о чем было  рассказывать - ни
одного романа. "Впрочем, с таким цветом лица..." - думала Софья  Петровна. В
жизни Наташи были одни неприятности. Отец ее, полковник, умер в 17-м году от
разрыва сердца. Наташе тогда едва исполнилось пять лет.  Дом у них отняли, и
они вынуждены были переехать к какой-то парализованной родственнице. Мать ее
была избалованная, беспомощная женщина, они  жестоко голодали, и Наташа чуть
ли  не с пятнадцати лет  поступила  на службу. Теперь Наташа осталась совсем
одна: мать в позапрошлом году умерла от туберкулеза, родственница скончалась
от старости.  Наташа  сочувствовала советской  власти, но  когда  она подала
заявление  в  комсомол,-   ее  не   приняли.-   Мой  отец  был  полковник  и
домовладелец,  и,  понимаете,  мне  не  верят,  что  я  могу   сочувствовать
искренно,- говорила  Наташа, щурясь.-  С  марксистской точки  зрения,  может
быть, это и правильно...
     У нее краснели веки каждый  раз, как она рассказывала об этом отказе, и
Софья Петровна поспешно переводила разговор на другое.
     Наступил торжественный день. Портреты Ленина и Сталина вставили в новые
рамы,  собственноручно  принесенные   завхозом,  письменный  стол  директора
покрыли красным сукном. Московские гости -  двое полных мужчин в заграничных
костюмах, в заграничных галстуках и с заграничными вечными перьями в верхних
карманах  сидели рядом  с директором за  столом  под  портретами  и вынимали
бумаги из туго набитых заграничных  портфелей. Парторг в  косовороточке  и в
пиджачке казался рядом с  ними  совсем невзрачным. Лихой  завхоз и  лифтерша
Марья Ивановна то и дело  вносили  на подносах  чай,  бутерброды  и  фрукты,
предлагали их гостям и директору, а затем уже и всем присутствующим.
     От  волнения  Софья  Петровна  не   в  силах  была  слушать  речи.  Как
завороженная смотрела она, не отрывая глаз, на колеблющуюся воду графина. По
слову  председателя  она  подошла  к  столу,  повернулась  сначала  лицом  к
директору и гостям, потом спиной к  ним, потом стала боком  и сложила руки у
пояса,  как  ее  учили  в   детстве,  когда  она  декламировала  французские
поздравительные  стихи.-  От  имени  беспартийных работников,-  сказала  она
дрожащим   голосом,  и   потом   дальше,  все  свое  обещание   о  повышении
производительности труда -  все,  что  они составили вместе с Наташей и  она
выучила наизусть.
     Вернувшись  домой,  она  долго не ложилась спать, поджидая  Колю, чтобы
рассказать  ему  о  собрании. Коля  сдавал последние школьные  зачеты и  все
вечера  проводил  у  своего  любимого  товарища,  Алика  Финкельштейна:  они
занимались вместе. Софья Петровна прибрала кое-что в комнате и вышла в кухню
разжигать  примус.  "Какая  жалость,   что   вы  не  служите,-  сказала  она
добродушной жене милиционера, которая мыла посуду.- Столько впечатлений, это
так много дает  в жизни.  Особенно, если ваша  служба имеет  касательство  к
литературе".
     ...Коля явился голодный и промокший под первым весенним дождем, и Софья
Петровна поставила  перед ним тарелку щей.  Облокотясь на стол против Коли и
глядя,  как он  ест, она  только  что  собралась  рассказать  ему  про  свое
выступление,  как - "знаешь, мама? -  сказал он,- я  теперь комсомолец, меня
сегодня утвердили на бюро". Сообщив  эту новость, он без передышки перешел к
другой, набивая полный рот хлебом: в школе у них случился скандал  -  "Сашка
Ярцев  -  этакий  старорежимный  балбес...  ("Коля,  я  не  люблю, когда  ты
ругаешься",-  перебила  Софья  Петровна.) Да  не  в  этом дело: Сашка  Ярцев
обозвал Алика Финкельштейна жидом. Мы сегодня на ячейке постановили устроить
показательный  товарищеский  суд.  Знаешь,   кого   назначили   общественным
обвинителем? Меня!"
     Поужинав, Коля  сразу  лег спать, и Софья Петровна тоже легла  за своей
ширмой,  и  в  темноте Коля читал  ей наизусть  Маяковского.  "Правда, мама,
гениально?" - и, когда он дочитал, Софья Петровна рассказала ему о собрании.
"Ты, мама, молодец",- сказал Коля и сейчас же заснул.


3

     Коля окончил  школу,  наступило  душное  лето, а Софье Петровне все  не
давали отпуска. Дали только в конце июля. Ехать она никуда не собиралась, но
весь  июль  жадно  мечтала  о  том, как  будет  по  утрам  отсыпаться и  как
переделает, наконец,  всю домашнюю  работу, которую из-за  службы никогда не
успевала  сделать.  Она мечтала отдохнуть от  барабанной  дроби  машинок,  и
подыскать Коле демисезонное пальто,  и  съездить, наконец,  на  кладбище,  и
позвать  маляра, чтобы  выкрасить  заново  дверь.  Но вот  отпуск,  наконец,
наступил,  и  оказалось,  что отдыхать  приятно  только в первый день. Софья
Петровна,  по  служебной привычке, все  равно просыпалась  не  позже восьми;
маляр за  полчаса  выкрасил дверь;  могила Федора  Ивановича была  в  полном
порядке; пальто куплено сразу;  носки зачинены в  два  вечера.  И потянулись
длинные, пустые дни, с тиканьем часов, разговорами в  кухне и ожиданием Коли
к обеду. Коля теперь целыми днями пропадал в библиотеке:  готовился вместе с
Аликом  в вуз,  в  машиностроительный институт, и  Софья Петровна  почти  не
видала его. Изредка наведывалась усталая Наташа Фроленко (она замещала Софью
Петровну в бюро). Софья Петровна с жадностью расспрашивала ее про секретаршу
директора,  про  ссору предместкома с парторгом, про  орфографические ошибки
Эрны  Семеновны.  И  про обсуждение  в  кабинете у  директора  повести  того
симпатичного  писателя.   Весь  редакционный   сектор  собрался...  "Неужели
кому-нибудь может не понравиться? - всплескивала руками Софья Петровна.- Там
ведь так красиво описана первая  чистая любовь.  Совсем как у нас  с Федором
Ивановичем".
     Теперь уже Софья Петровна вполне соглашалась с Колей, когда он толковал
ей  о  необходимости для женщин общественно-полезного  труда. Да и  все, что
говорил  Коля,  все,  что  писали  в  газетах,  казалось  ей  теперь  вполне
естественным, будто  так  и писали и говорили  всегда.  Вот  только о бывшей
квартире своей, теперь, когда Коля вырос, Софья Петровна сильно сожалела. Их
уплотнили  еще во время голода, в самом начале революции.  В бывшем кабинете
Федора  Ивановича  поселили семью милиционера  Дегтяренко, в столовой  семью
бухгалтера, а Софье Петровне с Колей оставили Колину бывшую детскую.  Теперь
Коля вырос, теперь ему необходима отдельная комната, ведь он уже не ребенок.
"Но,  мама,  разве это справедливо, чтобы Дегтяренко со своими  детьми жил в
подвале,  а мы в хорошей квартире?  Разве это  справедливо, скажи!" - строго
спрашивал  Коля, объясняя  Софье  Петровне  революционный  смысл  уплотнения
буржуазных квартир. И Софья Петровна вынуждена была согласиться с ним: это и
в самом деле не вполне  справедливо. Жаль только,  что жена Дегтяренко такая
грязнуха: даже  в  коридоре  слышен кислый  запах  из  ее комнаты.  Форточку
открыть боится как огня. И близнецам  ее уже  шестнадцатый год пошел,  а они
все еще пишут с ошибками.
     В  потере  квартиры  Софью   Петровну   утешало  новое  звание:  жильцы
единогласно выбрали, ее квартуполномоченной. Она стала как бы хозяйкой,  как
бы заведующей своей собственной  квартирой. Она  мягко, но настойчиво делала
замечания   жене  бухгалтера   насчет  сундуков,  стоящих  в  коридоре.  Она
высчитывала, сколько  с кого  причитается платы  за электроэнергию с той  же
аккуратностью, с какой  на  службе собирала членские профсоюзные взносы. Она
регулярно ходила  на собрания  квартуполномоченных в ЖАКТе  и потом подробно
докладывала жильцам, что говорил управдом. Отношения с жильцами были у нее в
общем хорошие. Если жена Дегтяренко варила варенье, то всегда вызывала Софью
Петровну  в кухню  попробовать: довольно ли  сахару?  Жена Дегтяренко  часто
заходила и в комнату к Софье Петровне - посоветоваться с Колей: что бы такое
придумать,  чтобы близнецы, не дай Бог, снова  не остались на второй  год? и
посудачить с Софьей Петровной о жене бухгалтера, медицинской сестре. "Этакой
милосердной сестрице попадись только, она  тебя разом на тот свет отправит!"
- говорила жена Дегтяренко.
     Сам бухгалтер был  уже  пожилой человек, с  обвислыми  щеками, с синими
жилками на  руках и на носу. Он был запуган женою и дочерью, и его совсем не
было слышно в  квартире.  Зато дочка бухгалтера, рыжая Валя,  сильно смущала
Софью Петровну фразочками "а я ей как дам!", "а мне  наплевать!"  - и у жены
бухгалтера, Валиной матери,  был  и в самом деле ужасный  характер.  Стоя  с
неподвижным  лицом  возле  своего  примуса,  она  методически   пилила  жену
милиционера  за коптящую керосинку или кротких близнецов за то,  что они  не
заперли дверь на крюк. Она была из дворянок, брызгала в  коридоре одеколоном
с  помощью  пульверизатора, носила на цепочке брелоки и разговаривала  тихим
голосом, еле-еле  шевеля губами, но слова  употребляла удивительно грубые. В
дни получки Валя начинала клянчить у матери денег на новые туфли.
     - Ты  не  воображай,  кобыла,- ровным  голосом говорила мать,  и  Софья
Петровна  поспешно   скрывалась   в   ванную  комнату,  чтобы   не   слышать
продолжения,-  в ванную,  куда скоро вбегала  Валя  отмывать  свою запухшую,
зареванную физиономию, произнося в раковину все те ругательства, которые она
не посмела произнести в лицо матери.
     Но в общем квартира 46 была благополучной, тихой квартирой - не то  что
52, над нею, где чуть ли не каждую шестидневку накануне  выходного случались
настоящие  побоища.  Сонного  после дежурства Дегтяренко  регулярно вызывали
туда составлять протокол вместе с дворником и управдомом.
     Отпуск тянулся,  тянулся  - между  кухней  и комнатой -  и  кончился  к
большой радости Софьи  Петровны.  Зачастили дожди,  желтые  листья  валялись
возле  Летнего  сада, вдавленные  в  грязь каблуками,- и Софья  Петровна,  в
калошах и с зонтиком, уже снова ежедневно  ходила  на службу, ждала по утрам
трамвая  и ровно  в  10  часов, облегченно вздохнув, вешала  на  доску  свой
номерок.  Снова вокруг нее  стучали  и  звенели машинки,  шелестела  бумага,
щелкала,  закрываясь и открываясь,  дверца; Софья  Петровна  с  достоинством
вручала пожилой секретарше директора аккуратно сложенные, сколотые, пахнущие
копиркой листы. Она вклеивала марки в членские профсоюзные книжки,  заседала
в  месткоме  по  вопросам  укрепления  трудовой  дисциплины  и некорректного
поступка  одной  машинистки с  одной  курьершей. Она по-прежнему побаивалась
хмурого парторга, товарища Тимофеева, по-прежнему не любила председательницу
месткома  с  грязными  ногтями, втайне обожала директора  и  завидовала  его
секретарше  -  но  все они уже  были  для нее своими, привычными людьми, она
чувствовала  себя  на месте,  уверенно и уже,  не  стесняясь, громко  делала
замечания  наглой Эрне Семеновне.  И за  что только ее держат?  Нужно  будет
поставить вопрос на месткоме.
     Коля  и  Алик выдержали экзамены в машиностроительный  институт. Прочтя
свои фамилии в списке принятых, они, на радостях, решили поставить в комнате
радиоприемник.  Софья  Петровна  не  любила,  когда  Коля и  Алик  сооружали
что-нибудь техническое у  нее в комнате, но она сильно надеялась, что  радио
обойдется ей все же дешевле, чем буер. Окончив школу, Коля затеял  построить
буер, чтобы  зимою  кататься на  собственном  буере  по Финскому  заливу. Он
приобрел какую-то книжку о буере, раздобыл бревна, внес их вместе с Аликом в
комнату - и  не  то что подметать пол, но и просто  передвигаться по комнате
сразу сделалось невозможно. Бревна оттеснили обеденный стол к стене, диван к
окну; они лежали на полу огромным треугольником, и Софья Петровна по сто раз
в день спотыкалась  о них.  Однако  все мольбы ее  были  напрасны.  Напрасно
объясняла она Коле и Алику, что жить  ей  стало так же неудобно, как если бы
они привели в дом слона. Они строгали, измеряли, чертили, пилили до тех пор,
пока не убедились с абсолютной ясностью, что автор брошюры о буере невежда и
буера по его чертежам не построишь.
     Тогда  они  распилили  бревна  и  покорно сожгли  их в  печке вместе  с
брошюрой.  А  Софья  Петровна  расставила  вещи  по местам  и  целую  неделю
нарадоваться не могла простору и чистоте своей комнаты.
     Поначалу радио тоже  приносило  Софье  Петровне одни  огорчения. Коля и
Алик  завалили всю комнату проволокой, винтиками,  болтиками, дощечками;  до
двух  часов ночи  ежевечерне спорили о  преимуществах того или  другого типа
приемника; потом  соорудили  приемник, но не давали  Софье  Петровне  ничего
дослушать до  конца,  так как им  хотелось  поймать то Норвегию, то  Англию;
потом  ими  овладела  страсть  к  усовершенствованию,  и  каждый  вечер  они
пускались перестраивать приемник заново. Наконец Софья Петровна взяла дело в
свои  руки,  и  тогда оказалось,  что  радио  действительно  очень  приятное
изобретенье. Она научилась  сама включать  и выключать его, запретила Коле и
Алику  к  нему притрагиваться и  по вечерам слушала "Фауста" или  концерт из
филармонии.
     Наташа  Фроленко  тоже  приходила  послушать.  Она брала  с  собой свое
вышивание и садилась  возле  стола.  У  нее были умелые руки,  она прекрасно
вязала, шила,  вышивала салфеточки и  воротнички.  Вся  ее комната была  уже
сплошь  увешана  вышивками,  и она  принялась вышивать  скатерть  для  Софьи
Петровны.
     По  выходным дням  Софья Петровна  включала  радио с  самого  утра:  ей
нравился  важный,  уверенный голос,  повествующий  о том, что  в парфюмерный
магазин No  4 привезли  большую партию духов и одеколона,  или о том, что на
днях предстоит премьера новой оперетты. Она не могла удержаться  и на всякий
случай  записывала все  телефоны. Единственное,  чем  она  не интересовалась
совсем,- это были последние известия о международном положении. Коля усердно
рассказывал ей про немецких фашистов, про Муссолини,  про Чан  Кай-Ши  - она
слушала, но только из деликатности. Садясь на диван,  чтобы прочесть газету,
она прочитывала только происшествия и маленький фельетон или "В  суде", а на
передовой или  телеграммах неизменно засыпала,  и газета падала  ей на лицо.
Гораздо больше газет нравились ей переводные романы, которые Наташа брала  в
библиотеке: "Зеленая шляпа" или "Сердца трех".
     8 Марта  1934 года было счастливым  днем в  жизни Софьи Петровны. Утром
курьерша  из  издательства  принесла  ей  корзину  цветов.  В  цветах лежала
карточка:  "Беспартийной  труженице  Софье Петровне Липатовой поздравление в
день 8 Марта. Партийная организация и местком". Она поставила цветы на Колин
письменный стол, под полку с собранием сочинений Ленина,  радом  с маленьким
бюстом  Сталина.  Весь  день  у  нее  было  тепло  на  душе.  Она решила  не
выбрасывать  эти  цветы,  когда  они  завянут, а  непременно засушить  их  и
спрятать в книгу на память.





 
 
Страница сгенерировалась за 0.1353 сек.