Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Лидия Корнеевна Чуковская - Софья Петровна

Скачать Лидия Корнеевна Чуковская - Софья Петровна


10

     Софья Петровна взяла в издательстве двухнедельный отпуск за свой  счет.
Пока Коля сидит в тюрьме, разве может она думать о каких-то бумагах, об Эрне
Семеновне! Да  и не поспеешь служить:  с утра до ночи и с ночи  до утра надо
стоять  в  очередях.  Она  подала  заявление  хромому парторгу: после ареста
Захарова  он был назначен  временно исполняющим  обязанности  директора.  Он
сидел  в том же кабинете, где раньше сидел Захаров, за тем же большим столом
с  телефонами;  носил  он  уже  не  косоворотку,  а  серенький костюмчик  из
Ленинград одежды, галстучек, воротничок  -  и  все-таки казался  невзрачным.
Софья Петровна  сказала, что отпуск ей нужен по домашним обстоятельствам. Не
глядя  на нее, Тимофеев долго писал резолюцию красными чернилами.  Он сказал
Софье Петровне,  что замещать ее на этот раз будет Эрна Семеновна и приказал
сдать ей дела. "А почему не Фроленко? - удивилась Софья Петровна.- Ведь Эрна
Семеновна малограмотна и пишет с ошибками..." - Товарищ  Тимофеев  ничего не
ответил и встал. Ах, не все  ли равно! Софья Петровна вышла из кабинета. Она
торопилась в очередь.
     Дни и  ночи ее проходили  теперь  не  дома и не на службе, а в каком-то
новом мире -  в очереди. Она  стояла на набережной Невы, или на Чайковской -
там  скамейки,  можно  присесть, или в огромном зале  Большого Дома,  или на
лестнице в прокуратуре. Уходила домой  поесть или  поспать она только тогда,
когда Наташа или Алик сменяли ее. (Алика директор отпустил в Ленинград всего
только на  одну шестидневку, но он со  дня на день откладывал свой отъезд  в
Свердловск, надеясь вернуться вместе с Колей.) Многое узнала  Софья Петровна
за эти две недели - она узнала, что записываться в очередь следует с вечера,
с 11-ти или с 12-ти, и  каждые два часа являться на перекличку, но лучше  не
уходить  совсем, а  то тебя могут  вычеркнуть;  что  непременно надо брать c
собой теплый платок, надевать  валенки,  потому  что даже в оттепель с  трех
часов  ночи  и до шести  утра будут мерзнуть ноги  и все тело охватит мелкая
дрожь;  она  узнала,  что  списки  отнимают  сотрудники  НКВД  и  того,  кто
записывает, уводят в милицию; что в прокуратуру надо  ходить в  первый  день
шестидневки и там  принимают не по буквам,  а всех, а на Шпалерной  ее буква
7-го и 20-го (в первый раз она попала в свой день каким-то чудом); что семьи
осужденных  высылают  из  Ленинграда  и  путевка  -  это  направление  не  в
санаторий, а в ссылку; что на Чайковской справки выдает краснолицый старик с
пушистыми, как у  кота, усами, а в прокуратуре  -  мелкозавитая,  остроносая
барышня;  что на Чайковской надо предъявлять  паспорт, а  на  Шпалерной нет;
узнала,  что  среди разоблаченных врагов много  латышей и  поляков,-  и  вот
почему в очереди так много латышек и полек. Она научилась с  первого взгляда
догадываться, кто на  Чайковской не  прохожий вовсе, а стоит в очереди,  она
даже в  трамвае, по глазам, узнавала, кто из женщин едет к железным  воротам
тюрьмы. Она  научилась ориентироваться во всех  парадных  и черных лестницах
набережной  и  с  легкостью  находила  женщину  со  списком,  где бы  та  ни
пряталась. Она знала уже,  выходя  из дому после краткого сна, что на улице,
на  лестнице,  в  коридоре,  в  зале  -  на  Чайковской,  на  набережной,  в
прокуратуре - будут женщины, женщины, женщины, старые и молодые, в платках и
в  шляпах,  с грудными  детьми  и с  трехлетними и без  детей - плачущие  от
усталости дети и тихие, испуганные, немногословные женщины - и  как когда-то
в детстве, после путешествия в  лес, закрыв глаза, она  видела ягоды, ягоды,
ягоды, так теперь, когда она закрывала глаза, она видела лица, лица, лица...
     Одного  только она не  узнала  за  эти  две  недели:  из-за  чего  Коля
арестован? И кто и когда будет его судить? И в чем его обвиняют? И когда же,
наконец, кончится это глупое недоразумение и он вернется домой? В справочном
бюро  на  Чайковской  краснолицый  старик  с  пушистыми  усами смотрел  в ее
паспорт,  спрашивал: "Как имя вашего сына? Вы мать? а почему жена не пришла?
не женат? Липатов, Николай?  следствие ведется",-  и выкидывал  из  окошечка
паспорт, и,  прежде  чем Софья  Петровна  успевала открыть рот, механическая
дверца  окошечка  с   треском  падала   сверху  вниз  и  раздавался  звонок,
означающий: "следующий!". С дверцей  Софье Петровне разговаривать  было не о
чем, и, постояв секунду,  она уходила. В прокуратуре мелкозавитая остроносая
барышня, высовываясь из окошечка, говорила скороговоркой: "Липатов?  Николай
Федорович?  Дело  в  прокуратуру  еще  не  поступало.  Справьтесь  через две
недели". На Шпалерной тучный, сонный мужчина неизменно отстранял ее деньги и
произносил: "ему не разрешено".  Это было все,  что она знала о Коле: другим
деньги  "разрешены", а  ему  почему-то  не "разрешены".  Почему? Но  она уже
понимала, что расспрашивать человека в окошечке - тщетно.
     Зато  она с жадностью расспрашивала Алика про  то, как  это  было,  как
уводили Колю. И Алик покорно рассказывал опять  и опять,  что они уже спали,
что вдруг  раздался стук  в дверь и вошел  заведующий общежитием,  а за  ним
комендант, а за ним кто-то в штатском  и  один военный. - Который был час? -
спрашивала  Софья Петровна.- Так, примерно, полвторого,  -  отвечал  Алик  и
рассказывал  дальше:  -  Комендант зажег  свет, а штатский спросил - кто тут
Липатов, Николай? - Коля испугался?  -  тревожно перебивала Софья Петровна.-
Ни  капельки,-  отвечал Алик.- Он одел белье,  костюм  и просил меня  завтра
передать  на заводе, что его  по недоразумению задержали  и он, может  быть,
несколько  дней прогуляет... Так пусть на  участке заменит  его Яша Ройтман,
это у нас комсомолец такой...- И неужели он уничего, ничего не взял с собою!
- всплескивала руками Софья  Петровна. Алик объяснял ей, что Коля  ни за что
не  хотел  взять  с  собой  ни  смены  белья,  ни  полотенца,   хотя  прачка
только-только принесла:
     3ачем  мне?  Ведь  я  завтра-послезавтра   вернусь".-  "Сильно  советую
взять",- сказал военный. Но  Коля  и ему повторил,  что  незачем:  он завтра
вернется.
     -  Вот  что  значит  чистая  совесть!  -  с  умилением  говорила  Софья
Петровна.- Но дадут ли ему там полотенце?
     Алик  послушно ждал  Колю и день, и два, и три,  и  только на четвертый
решился  ехать в  Ленинград - выяснять обстоятельства. Он  соврал директору,
будто  у  него  мамаша  при  смерти.  И директор  -  парень свой,  хороший -
отпустил.
     Софья Петровна осторожно выспрашивала Алика: не поссорился ли там  Коля
с начальниками? не нагрубил  ли кому? не водился ли с кем-нибудь,  кто потом
оказался вредителем? или женщина, быть может, во что-нибудь его впутала?
     - Ну, какая там  женщина! - с легким раздражением отвечал Алик.-  Да  и
впутаешь  разве  Николая?  Не знаете вы  его, что ли? Про него  директор так
прямо и говорил, что это будущий мировой инженер...
     Ах, конечно,  конечно,  Коля ни на  что дурное не способен. Уж Софье ли
Петровне не знать,  что это за сердце, какая голова, как он предан советской
власти и партии. Но ведь и без причины ничего не бывает. Коля еще молод,  не
жил один  на  свете.  Восстановил там кого-нибудь  против  себя.  Надо уметь
обходиться с людьми.  И  Софья  Петровна  с неприязнью взглядывала на Алика:
недосмотрел.  Вот  если бы Коля  остался  в Ленинграде, у матери  на глазах,
ничего бы с ним не случилось. Не надо было отпускать его в Свердловск.
     Но и  так,  и  так  ничего не может худого случиться,  уговаривала себя
Софья  Петровна. Каждый  час,  каждую минуту ждала она  Колю домой. Уходя  в
очередь, она всегда оставляла ключ от своей комнаты в коридоре, на  полочке,
в  старом  условленном  месте. Она  даже суп  горячий  оставляла для пето  в
духовке. И, возвращаясь,  поднималась по  лестнице торопливо, без передышек,
как когда-то навстречу письму: вот она сейчас войдет в свою комнату, а Коля,
оказывается, дома, и никак не может понять, куда же запропастилась мама?
     Одна  женщина  -  в очереди  - говорила  прошлой  ночью другой  - Софья
Петровна  слышала: "Жди  его, вернется! Кто сюда попал - не вернется". Софья
Петровна хотела было ее оборвать,  но не стала связываться. У нас невиновных
не  держат.  Да еще  таких  патриотов  советских,  как  Коля.  Разберутся  и
выпустят.
     Однажды вечером  Алик, уговорив  Софью Петровну  полежать  хоть  часок,
надел уже свою куртку,  обмотал  шею  шарфом и простился: было 19-е,  он шел
занимать  очередь на Шпалерной.  Я  приду не позже двух,- сказала ему  Софья
Петровна с кровати слабым голосом.- Софья Петровна, хоть в пять,- ответил он
бодро и вышел за дверь. Но почему-то вернулся. Он подошел к Наташе, сидевшей
у окна с вязаньем в руках.- Как вы себе мыслите, Наталья Сергеевна,- спросил
он, прямо глядя на нее из-под очков блестящими глазами,- там,  в тюрьме, все
такие  же виноватые, как Коля? Что-то в очереди все  мамаши сильно смахивают
на Софью Петровну.
     - Не знаю,- ответила, по своему новому обыкновению, Наташа.
     Наташа и прежде была молчалива, но с тех пор, как  арестовали Колю, она
почти что совсем лишилась дара речи. На вопросы она отвечала "да", "нет" или
"не знаю". Казалось, спроси ее, как ее зовут, и она тоже  ответит "не знаю".
Свободное  от службы время  она проводила у  Софьи Петровны - стряпала обед,
мыла  посуду, подавала  воду с валерьянкой  -  или в  очереди. И все это  не
открывая рта.
     -  Что  вы,  Алик,-  тихо  сказала  Софья  Петровна.-   Как  вы  можете
сравнивать! Ведь Колю-то арестовали по недоразумению,  а  других...  Вы что,
газет не читаете?
     - Э, что газеты,- ответил Алик и вышел.
     В газетах  как  раз появились  признания  подсудимых  на  суде. Вчера в
очереди  Софья  Петровна прочла целый лист из-за плеча  стоящего  перед  ней
мужчины.  У нее болели  ноги, ныло сердце, но  газета была такая интересная,
что, вытянув шею, она прочла  ее всю.  Подсудимые  подробно рассказывали про
убийства,  про отравления,  про взрывы  - и  Софья Петровна  была  возмущена
вместе  с  прокурором. "Это  как называется?"  -  со сдержанным негодованием
спрашивал  у  подсудимого  прокурор.-  "Подлость!"  -   сокрушенно   отвечал
подсудимый.  Нет,  Софья  Петровна  недаром  сторонилась   своих  соседок  в
очередях.  Жалко  их, конечно,  по-человечеству, особенно  жалко  ребят  - а
все-таки честному  человеку следует  помнить, что все  эти  женщины - жены и
матери отравителей, шпионов и убийц.



11


     Прошло  две недели.  Алик  уехал  обратно в Свердловск  на завод. Софья
Петровна приступила к работе  в  издательстве - так ничего и  не  разузнав о
Коле.
     Женщины в  очереди объяснили ей, что дело, по всей вероятности, в конце
концов  поступит в прокуратуру, а когда дело поступит в прокуратуру,-  можно
будет пройти к прокурору. Он принимает не через окошечко, а за столом, и ему
можно все рассказать.
     А пока  что оставалось одно - ходить на  службу, подсчитывать  строчки,
улыбаться, распределять работу  и под стук и звон машинок неустанно думать о
Коле. Коля сидит в тюрьме, Коля в тюрьме. Среди бандитов, шпионов и убийц. В
камере. На запоре.
     Стараясь  представить  себе  тюрьму и  Колю  в  тюрьме,  она  неизменно
представляла себе  картину,  изображающую княжну  Тараканову: темная  стена,
девушка с растрепанными волосами прижимается к стене, вода на полу, крысы...
Но в советской тюрьме все, конечно, совсем не так.
     Алик, на прощанье, посоветовал  ей никому не говорить о Колином аресте.
"Мне нечего стыдиться Коли!" - начала было гневно Софья Петровна,  но  потом
согласилась с  Аликом:  другие-то ведь  не  знают Колю и  могут  невесть что
вообразить. И ни на службе,  ни в квартире она никому ничего не рассказала -
только жене Дегтяренко,  которая однажды застала ее  плачущей в ванной. Жена
Дегтяренко  сочувственно   вздохнула.  "Что  ж  плакать-то,  может,  еще   и
вернется,- сказала oна.- То-то, я смотрю, вы и днем и ночью бегаете, лица на
вас нет".
     Прошло  5 месяцев со  дня  ареста Коли  - зима уже сменилась весною,  и
весна  беспощадно  жарким  июнем,-  а  Коли  все  не  было.  Софья  Петровна
изнемогала от жары, от ожидания, от ночных очередей. 5 месяцев, 3 недели и 4
дня, и 5 дней, и 6 дней... 5 месяцев и 4  недели. А Коля все не возвращался,
деньги ему  все  были  "не  разрешены", и  на службе у  Софьи Петровны вдруг
начались неприятности. Неприятности одна за другой.
     Виновницей неприятностей была Эрна Семеновна.
     Когда Софья Петровна вернулась на службу после двухнедельного  отпуска,
Эрну Семеновну оставили при ней помощницей: вычитывать
     переписанные  рукописи.  Софья  Петровна  полагала, что  помощи от  нее
никакой:  сама  неграмотна!  как  она  чужие  ошибки   исправит?  но  против
распоряжения  Тимофеева  не  пойдешь.  И  Эрна Семеновна вычитывала, а Софья
Петровна молчала.
     И вот однажды хмурый товарищ Тимофеев,  позванивая ключами - он  теперь
всегда носил при себе все  ключи от всех столов и от всех комнат,- остановил
Софью  Петровну  в  коридоре  и попросил  ее  послать  к  нему  после работы
Фроленко. Софья Петровна послала Наташу  к нему в кабинет,  а сама  осталась
ждать  ее  в  раздевалке,  недоумевая,  что   бы  могло  товарищу  Тимофееву
понадобиться от Наташи.
     Наташа вернулась довольно скоро. Серое лицо ее было бесстрастно, только
губы будто немного дрожали. "Меня уволили",- сказала она, когда они вышли на
улицу.
     Софья Петровна остановилась.
     Эрна Семеновна показала парторгу мою вчерашнюю работу. Помните, большая
статья  о  Красной  Армии.  У меня в одном  месте написано "Крысная"  армия,
вместо Красная.
     -  Но позвольте,- сказала Софья Петровна,- ведь это  простая  описка. С
чего  вы  взяли,  что  вас  завтра  уволят?  Всем  известно,  что  вы лучшая
машинистка в бюро.
     - Он сказал: уволят за  отсутствие бдительности.- Наташа пошла  вперед.
Солнце било ей прямо в глаза, но она не опускала глаз.
     Софья Петровна привела ее к себе, напоила чаем.  Коли не было.  Раньше,
когда  Коля  жил  благополучно  в Свердловске,  Софья Петровна  не  мучилась
оттого, что его с ней не было. Так, скучала немножко. А теперь каждая вещь в
комнате вопила Софье Петровне в лицо, что  Коли нету. На подоконнике одиноко
чернела его шестеренка.
     -  Завтра я еще  приду в издательство, но  в  последний  раз,-  сказала
Наташа, прощаясь.
     - Не говорите глупостей! - прикрикнула на нее Софья Петровна.- Не может
этого быть.
     Но оказалось, что может. На следующий день, на стене, в коридоре, висел
приказ  об увольнении Н.  Фроленко  и  Е. Григорьевой  -  бывшей  секретарши
директора. Мотивировкой увольнения  Фроленко служило отсутствие политической
бдительности, увольнения секретарши  - связь  с разоблаченным врагом народа,
бывшим директором Захаровым.
     Рядом  с  приказом висел большой плакат, извещающий, что  сегодня,  в 5
часов дня, состоится общее  собрание  всех работников издательства. Повестка
дня: 1) Доклад товарища Тимофеева о вредительстве на издательском фронте. 2)
Разное. Явка обязательна.
     Наташа, собрав свой  портфельчик, сразу после звонка ушла, сказав  всем
вместе: "До свиданья". "Всего хорошего",- хором ответили ей машинистки, одна
только Эрна  Семеновна  не ответила:  она  поправляла  прическу,  ловя  свое
отражение в стекле окна. У Софьи Петровны было тяжело на душе. Она проводила
Наташу до самой раздевалки.
     Приходите вечером,- сказала она ей на прощанье.
     Предместкома  уже  созывала всех  в  кабинет  директора. Лифтерша Марья
Ивановна вносила  стулья. Софья Петровна вошла  и села  в  первом  ряду. Она
чувствовала себя  испуганной  и  одинокой.  Зажгли  верхний  свет, задернули
тяжелые шторы. Входили и рассаживались служащие. На всех лицах приметно было
какое-то  жадное  и  тревожное  любопытство.- Что же  вам,  товарищи, особое
приглашение  посылать  надо,   что  ли?-  кричала   в  редакционном  секторе
предместкома.
     Тимофеев стоял у стола,  сосредоточенно перебирая бумаги.  Предместкома
объявила собрание  открытым. Лениво поднимая  руки,  ее единогласно  выбрали
председательницей. Товарищ Тимофеев откашлялся.
     - Мы, товарищи,  собрались сегодня  для важного  дела,-  начал он,- для
того, чтобы кон-стан-тировать  в нашем  издательстве  преступное притупление
бдительности  и сообща обдумать, как нам ликвидировать его последствия.- (Он
говорил  на  этот раз  уверенно,  гладко, он даже  почти  не запинался.) - В
течение  целых  пяти  лет тут  у  нас,  перед  самым  носом,  если можно так
выразиться,  у  нашей  общественности  подвизался  ныне  разоблаченный  враг
народа, злостный бандит,  террорист и вредитель,  бывший  директор  Захаров.
Захаров  уже  лишен возможности вредить.  Но в  свое время он привел с собою
целый хвост своих людишек, свою, с позволения сказать, свиту, которая вместе
с ним  образовала  тут плотное  гнездо  и  всячески способствовала ему в его
грязных  троцкистских махинациях. К стыду  нашей общественности, захаровская
свита  не  ликвидирована  до  сих  пор. Вот тут  передо  мной,- он развернул
бумаги,-  вот  тут  передо  мной  находятся  документальные данные,  которые
документально подтвердят вам об их грязном контрреволюционном деле.
     Тимофеев замолчал и налил себе воды.
     - Что показывают эти  документы? - начал он снова, утерев рот ладонью.-
Вот этот документ  неопровержимо показывает, что в  тридцать втором году, по
личному распоряжению директора, без увязки с месткомом и отделом  кадров, по
личному, я повторяю, распоряжению директора, была принята на работу некто Н.
Фроленко.
     Софья Петровна вся съежилась на стуле, будто заговорили о ней.
     - А кто такая  Фроленко? Она  -  дочь  полковника, владевшего  в старое
время  так  называемым  поместьем.  Что  же,  спрашивается, делала  в  нашем
советском  издательстве гражданка Фроленко,  дочь чуждого элемента, принятая
на работу  бандитом  Захаровым?  Об этом  нам расскажет другой документ. Под
крылышком  у  Захарова гражданка  Фроленко  научилась  чернить нашу  любимую
рабоче-крестьянскую Красную Армию,  устраивать  контрреволюционные  вылазки:
она называет Красную Армию - Крысиной Армией...
     У Софьи Петровны пересохло во рту.
     - А  бывшая секретарша  Григорьева? Это -  верная  подручная директора,
которой  он  вполне мог  доверять  во  всей  своей,  с  позволения  сказать,
деятельности... Как же  могло случиться,  чтобы  вредитель  и его прихвостни
целые  пять лет  нагло  морочили  советскую  общественнность? Это, товарищи,
могло   объясняться  только  одним:   преступным  притуплением  политической
бдительности.
     Товарищ Тимофеев сел  и  принялся пить воду. Софья Петровна с жадностью
смотрела на воду: такая сушь была у нее во рту и в горле. Предместкома резко
зазвонила в звонок, хотя все молчали и никто не шевелился.
     - Кто хочет высказаться?- спросила она. Молчание.
     - Товарищи, кто просит слова? - еще раз спросила предместкома.
     Молчание.
     - Неужели никто не хочет сказать пару слов по такому жгучему вопросу?
     Молчание. И  вдруг  - громкий голос от дверей, на который все повернули
головы.
     Это была лифтерша Марья Ивановна. До сих пор она ни  разу  не выступала
ни на одном собрании. И вообще мало кто в издательстве слыхал ее голос.
     - Пожалуйста, просим, просим, товарищ  Иванова! Лифтерша, грузно шагая,
подошла к столу.
     -  Вот  я  тоже  хочу  сказать  свое  пролетарское  слово.  Тут  насчет
секретарши, это, граждане, правильно. Как, бывало, войдет в лифт в калошах -
наследит, наследит,- а ты вытирай за ей. Она наследит, а ты вытирай. И вверх
ее вози, да еще вниз норовит на лифте съехать.  Вверх по сту разов ездит, да
еще  и вниз ее спускай.  А  как ее  не спустишь, когда  она  все  норовит  к
директору  присуседиться? Куды он, туды и она.  Он в  лифт -  и  она за им в
лифт, он в машину - и  она рядышком в машину. Это верно, что они в одну руку
работали...  Только я  хочу  и  товарищу Тимофееву сказать - по  нашему,  по
простому,  по пролетарскому - сколько  разов ему, бывало, докладываешь: уйми
ты ее, барыню! а ему хоть бы хны! - никакого внимания не оказывал  -  махнет
рукой и  пойдет. Думаете,  товарищ Тимофеев, лифтерша маленький человек,  не
понимает?  Ошибаетесь! Нонче не старое время! при советской власти маленьких
нет, все большие.
     -  Правильно, товарищ Иванова, правильно,- сказала  Анна  Григорьевна.-
Кто еще, товарищи, просит слова? Молчание.
     - Можно  мне,- тихо попросила  Софья  Петровна. Она  встала, потом села
опять.- Я хотела  всего  несколько  слов, насчет  Фроленко...  Конечно,  это
ужасно, ужасно, то, что  она написала... но ведь  у каждого в работе  бывают
ошибки, не правда ли?  Она написала не "Красная", а "Крысная" просто потому,
что в машинке - это все машинистки знают - буква "ы" находится неподалеку от
буквы  "а". Товарищ Тимофеев говорил, что она написала крысиная, но ведь она
написала крысная  - а это немного не то... это  не имеет нехорошего  смысла.
Простая   описка.  Фроленко  -  высокой   квалификации   работник   и  очень
старательная. Это просто случайность.
     Софья Петровна смолкла.
     - Будете отвечать? - спросила у Тимофеева предместкома.
     - Документы,-  отозвался  из-за  стола Тимофеев  и  постучал косточками
пальцев по бумагам,- против документов не пойдешь, товарищ Липатова. К р ы с
н а я или крысиная - это значения не имеет. Классово-враждебная  вылазка  со
стороны гражданки Фроленко налицо.
     - Кто-нибудь еще хочет слова?.. Объявляю собрание закрытым. Люди быстро
расходились,  торопясь  домой.  У  вешалки,  в раздевалке, уже  слышны  были
разговоры: о  том, что 5-й номер трамвая редко ходит и  что в детском отделе
Пассажа появились  прекрасные  рейтузы.  Бухгалтер  приглашал Эрну Семеновну
покататься на лодке.
     - Да  ну вашу  лодку! - говорила она, протягивая к зеркалу губы, как бы
для поцелуя.-  Вот  в кино  бы сходить. О собрании, вредительстве - никто ни
слова.
     Софья  Петровна быстро, не замечая дороги, шла домой. Ей казалось, что,
когда она придет в  свою комнату и закроет дверь,- голова перестанет болеть,
все кончится, ей будет хорошо. В  висках у нее стучало. Почему это так болит
голова? - ведь на собрании, кажется, не курили. Бедная Наташа! Не везет ей в
жизни! Отличная машинистка, и вдруг...
     В  комнате,  на  Колином  столике,  лежала  записка:  "Уважаемая  Софья
Петровна! Я опять приехал. Яша Ройтман подал  на меня заявление в  комсомол,
что я был связан с Николаем. Меня исключили из комсомола благодаря тому, что
я отказался  отмежеваться  от Николая, и  сняли с работы. Очень  тяжело быть
исключенным  из рядов.  Подойду  завтра. Ваш Александр Финкельштейн".  Софья
Петровна повертела записку в руках. Боже мой, сколько неприятностей сразу! С
Колей, потом с Наташей,  теперь с Аликом. Но  Алик,  наверное,  сам виноват:
наговорил  там чего-нибудь  на собрании. Он стал такой  резкий.  В день  его
отъезда, когда она  опять спросила  его осторожненько, не водился ли  Коля с
худыми людьми, он весь покраснел, как-то вжался в  стенку и закричал на нее:
"да вы понимаете, что вы спрашиваете, или нет? Коля ни  в чем не виноват, вы
что - сомневаетесь, что?" Конечно, на самом деле нив чем, смешно говорить об
этом,  но ведь  подал же Коля  какой-нибудь  повод?.. Теперь,  наверное,  на
собрании, Алик надерзил начальству. Разумеется, он должен был заступиться за
Колю - но как-нибудь осторожно, тактично, выдержанно...
     У  Софьи  Петровны  болела  голова.  Собрание  для  нее  будто  еще  не
кончилось.  В  ушах звучал  голос  Тимофеева.  У нее  теснило  в груди -  ей
казалось, что это голос Тимофеева стесняет  ей грудь. Лечь? Нет, не то.  Она
решила принять ванну.
     Что-то было  такое  в  словах  Тимофеева,  от чего она вся цепенела. Ей
казалось, что если принять ванну, это сразу пройдет. Она сама  принесла дров
из  чулана и затопила колонку.  Раньше дрова ей всегда  приносил Коля, потом
стал носить Алик,  а после  вторичного  отъезда Алика в  Свердловск - носила
Наташа. Ах, этот Алик! Он, конечно, хороший мальчик и предан  Коле, но очень
уж резкий. Нельзя так с плеча. Не  из-за его ли резкости и  Коля сидит? Один
раз  в  очереди, на Шпалерной, когда  она сказала Алику, что деньги для Коли
опять  не  приняли,  он  громко воскликнул:  "бюрократы  проклятые!" Он  и в
Свердловске, на заводе, мог так же себя держать.
     Софья Петровна пустила воду, разделась и села в ванну - в белую широкую
ванну, купленную еще Федором Ивановичем.  Мыться ей не  хотелось. Она лежала
неподвижно, закрыв глаза. Как она теперь будет на службе без Наташи?  И  все
эта  Эрна  Семеновна!  Бывают же на свете такие завистливые, злые  люди! Ну,
ничего, Наташа поступит на  другое место, где-нибудь неподалеку, и они будут
часто видеться. Скорее бы Коля вернулся.
     Она  лежала,  глядя  на свои руки, измененные водой. Неужели секретарша
директора  была  вредительницей?  Лучше  не  думать  об этом. Какой  сегодня
тяжелый день. Собрание по-прежнему теснило ей грудь. Она лежала с  закрытыми
глазами, в тепле и покое.
     На кухне  кто-то  потушил примус, и сразу стали слышны голоса и  грохот
посуды. Медицинская сестра, по обыкновению, произносила какие-то колкости.
     - Я пока  еще  не  сумасшедшая и не  без глаз,- медленно  говорила она.
Керосину я третьего дня самолично приобрела 3  литра. А  теперь тут капля на
донышке, псу под хвост. С некоторых пор ничего невозможно на кухне оставить.
     - Кто у вас  керосин брать будет? басом  отозвалась жена Дегтяренко. По
голосу  слышно  было,  что  она  стоит  согнувшись  -  моет  пол  или  плиту
растапливает. У всех своего керосина хватает. Я, что ли?
     -  Я не о  вас говорю. В квартире, кроме вас, люди живут. Если уж  один
член семьи в тюрьме  -  то от остальных всего можно ожидать.  За  хорошее  в
тюрьму не посадят. Софья Петронна замерла.
     Что  ж,  что сын в  тюрьме,  сказала жена Дегтяренко.-  Посидит,  да  и
выпустят.  Он  не  карманник  какой-нибудь,  не  вор.  Образованный  молодой
человек.  Мало  ли  теперь  кого сажают.  Муж говорит,  многих теперь  берут
порядочных. А про него и в газете писали. Знаменитый ударник был.
     - Ударник, подумаешь! Маскировался, вот и все, сказал Валин голос.
     - Овечка какая невинная нашлась, - снова заговорила медицинская сестра.
Нет уж,  извините, пожалуйста, зря у нас не сажают. Уж это вы  бросьте. Меня
же вот не посадят? А почему? Потому что я женщина честная, вполне советская.
     Софье  Петровне  сделалось холодно  в  ванне. Вся дрожа, она вытерлась,
накинула  халат и на цыпочках прошла в свою комнату. Она улеглась под одеяло
и сверху, на  ноги, положила подушку.  Но дрожь  не унималась.  Она  лежала,
дрожа, и смотрела прямо перед собой в темноту.
     Ночью, часа в два, когда все уже спали, она встала, накинула на рубашку
пальто и пробралась  в  кухню. Она взяла свою  керосинку,  свой примус, свои
кастрюли и все перенесла к себе в комнату.
     Заснула она только под утро.





 
 
Страница сгенерировалась за 0.0705 сек.