Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Елена Кейс - Ты должна это все забыть

Скачать Елена Кейс - Ты должна это все забыть


Глава 3


В 1978 году, в апреле месяце, поезд увозил нас с мамой в Ленинград. Мы
ехали в обычном четырехместном купе, мама спала, а я прислушивалась к ее
дыханию. Приехали. На вокзале нас встречала Галя, мамина сестра. Сели в
такси, заехали на минутку к бабушке. Бабушка уже не вставала. Горе подкосило
ее окончательно. Мама была усталая и безучастная. Бабушка плакала, а мама
смотрела на нее молча. Минут через десять мы поехали на Таврическую.
Первые дни мама в основном лежала. Но мне удавалось вывести ее на
несколько минут на улицу. Примерно через неделю от прогулок она
категорически отказалась. Кушала мало. Когда Андрюша приходил со школы, он
садился в бабушкиной комнате и делал уроки. Я слышала, как они вместе решают
задачи по арифметике. Я написала папе и Анечке восторженное письмо. Ночью я
спала в одной комнате с мамой и, глядя на нее, думала, что все наши
несчастья позади.
О своем заключении мама не говорила, а я не спрашивала. Но однажды она
вдруг спросила меня: "Почему ты не прислала мне варежки?" "Какие варежки?" -
обалдела я. "Я ж тебе писала из Казани. Там была женщина. Она выходила
гулять. Было холодно. Я сказала - моя дочь пришлет варежки. Я написала
тебе", - мама говорила медленно, с трудом подбирая слова и как-то
несинхронно со звуком шевеля губами. Я вспомнила, как адвокат прочел мне
выдержку из медицинского обследования, проведенного над моей мамой в
институте судебно-медицинской экспертизы им.Сербского в Москве. Еще во время
следствия. Там, на какой-то заданный ей вопрос, она ответила: "Мне тяжело
думать. Мысли ходят в голове очень медленно". По тому напряжению, которое
появлялось на ее лице во время разговора, я начала понимать, что это значит.
"Мамочка, я не получала от тебя писем. Ни одного". И я подумала, с
каким нетерпением я ждала от мамы хоть какой-нибудь весточки. Мама
продолжала спокойно: "Значит они не отослали письмо". Пауза. "А я тогда на
тебя обиделась". Господи, помоги мне это вынести! Господи! Сколько еще раз
моя мама была обижена на меня? На меня?! "Мамочка, - как можно спокойнее
сказала я, - ну как ты могла подумать, что я не пришлю тебе варежки, если ты
просишь об этом?" Мама секунду помолчала и сказала: "Да". Я так и не поняла,
что она хотела сказать, но переспрашивать не стала.
В другой раз, разбирая ее немудреный узелок, я нашла фотографию, что
посылала в Казань маме - папа вместе с Анечкой в Израиле. "Ты видишь, как
папа хорошо выглядит?" - сказала я, протягивая ей фотографию. "Где папа?" -
спросила мама. "Вот же, вот - с Анечкой!" И мама вдруг: "Я думала, он
сидит". Мне стало нехорошо. "Ты что, не верила мне, когда я тебе сказала,
что с папой все в порядке?!" - я схватила ее за плечи и заглянула в глаза.
Мама спокойно, монотонно ответила: "Не верила. Думала - сидит". Я затрясла
ее за плечи: "Но теперь-то, теперь ты веришь мне?!" "Да", - снова ответила
мама.
После таких разговоров я чувствовала себя разбитой, как будто меня били
палками. Но и таких разговоров было очень мало. В основном, мама молчала.
Помню еще, что сидели мы вместе с ней на кровати, и я показывала фотографии
из Израиля, полученные за эти три года. Вдруг мама своим отрешенным голосом
произнесла: "Меня нянька била ключами в Казани". "За что?!" - воскликнула я,
как будто существовала на свете причина, по которой дозволено бить человека
ключами! "Я пролила суп. У меня руки дрожали", - сказала мама и погрузилась
в глубокое, какое-то далекое от меня молчание. У меня отпала охота
показывать фотографии. Пальмы и арбузы были так же далеки от нее, как далек
и непонятен был для меня мир, в котором она жила эти три года и воспоминания
о котором медленно проплывали в ее памяти. Ее сознание продолжало жить за
той, второй, дверью.
Резкое ухудшение наступило внезапно. Ночью я проснулась от громкого
шепота. Мама бредила. Но бред этот был жутким. Она отвечала на вопросы. Для
нее продолжалось следствие. "Нет, я не знаю этого человека", - донеслось до
меня. "Не помню... Да, квартира у меня очень хорошая... Его зовут Гриша...
Не помню... Не была... Нет... Да, я люблю его... Андрей... Не знаю..." Все
ответы были четкими с длинными паузами, как будто в это время она слушала
вопрос. Я покрылась холодным потом. Накрылась одеялом, чтобы ничего не
слышать. Не помогает. Не выдержала - ушла в другую комнату.
Наутро зашла к маме и не узнала ее. Она сидела на кровати, обхватив
голову руками, локти на коленях. И медленно раскачивалась из стороны в
сторону. Взглянула на меня безумными глазами и сказала мучительно: "Мне
осталось жить одну миллионную долю секунды". Я замерла. Потом подошла, села
рядом и как можно убедительнее сказала: "Ну, что за глупости. Одна
миллионная доля секунды давно прошла. И ты жива и будешь жить еще долго".
Вдруг мама оторвала руки от головы, посмотрела на меня и закричала тонким
пронзительным голосом: "Ты что, не веришь мне?! Мне осталось жить одну
миллионную долю секунды! Андрей не вернется из школы! Володя не придет с
работы! Все кончено! Жизни больше нет! Я не сумасшедшая! Неужели ты мне не
веришь?! Вот принеси часы и увидишь, что время остановилось!"
Крик оглушил меня. Я отпрянула. Я испугалась. Но пыталась еще что-то
внушить: "Но если Андрей вернется из школы, ты поймешь, что была не права?"
Ох, я глупая, глупая! Я пыталась логикой убедить ее. "Ты не веришь мне! Не
веришь!" - и начала рвать на себе волосы. Я выбежала из комнаты и судорожно
начала звонить знакомому врачу - мне срочно надо было найти психиатра. Из
маминой комнаты доносились крики. Потом все стихло. Я заглянула в щелку.
Мама снова сидела на кровати, обхватив голову руками, и монотонно
раскачивалась.
Вечером пришел профессор Авербух. Старый опытный врач-психиатр. Сказал
мне: "Если будет очень бушевать, давайте вот эти таблетки". Потом узнала -
сильное снотворное. Состояние мамы не улучшалось. Я запретила Андрею
заходить к бабушке. Я стояла за дверью и слушала безумные крики. Почти
ничего нового мама не выкрикивала. "Мне осталось жить одну миллионую долю
секунды", - кричала мама по сто раз подряд. Когда становилось совершенно
невыносимо /для кого? для меня? или для мамы?/, я заходила и давала
снотворное. Она поспешно закладывала таблетку в рот и запивала водой. Видно,
таблетки ее там принимать научили. Как? Ключами? Или у них были и другие
способы? Приняв таблетку, она через пять минут затихала и проваливалась в
тяжелый сон. В доме часа на четыре наступала тишина.
Я сидела и ничего не могла делать. А делать надо было. Ведь у меня
ребенок, муж. Автоматически варила, убирала, стирала, отвечала на Андрюшины
вопросы и все время прислушивалась. Ждала крика, знала, что вот-вот услышу
его и безумно боялась этого. Крик всегда раздавался неожиданно. Я входила в
комнату и пыталась хоть чем-то помочь. Мама смотрела на меня, как на пустое
место, и продолжала рвать на себе волосы.
Через две недели я не выдержала. Еще во время своего визита профессор
Авербух сказал: "Поймите, вашей маме нужно стационарное лечение. Вряд ли она
сама выйдет из этого состояния. Ваша мама тяжело больна". Но я надеялась,
что мои любовь и терпение вылечат ее. Через две недели я поняла, что мама
погибает. Она почти ничего не ела - только несколько глотков супа в перерыве
между таблеткой и сном. На улучшение рассчитывать не приходилось. Мои любовь
и терпение были ей не нужны. Во время очередного приступа я побежала к
телефону и вызвала скорую помощь.
Повесив трубку, у меня появилось ощущение, что я маму предала. Я сидела
в кухне и боялась к ней заглянуть - мне казалось, что она тут же поймет, что
ее увезут. Звонок в дверь прозвучал, как выстрел. Я открыла. В дверях стояли
два санитара, огромные, как борцы-тяжеловесы. Я не смогла произнести ни
одного слова, у меня как-будто язык прилип к небу. Они вошли и привычно и
уверенно пошли на крик. Увидев их, мама на секунду замолкла, а потом вдруг в
ее крике, еще более громком и пронзительном, появились испуганные и
панические всхлипы: "Нет, нет, я никуда не поеду. Мне осталось жить одну
миллионную долю секунды". И ко мне умоляюще и протестующе: "Доченька, не
отправляй меня никуда! Я не могу! Они хотят меня убить! А я и так умираю.
Мне осталось жить одну миллионную долю секунды!".
А санитары уже вели ее к машине. Я разрыдалась. Я плакала громко,
навзрыд, но мамин крик был намного громче, и весь мир для меня превратился в
один длинный, пронзительный, болезненный крик моей несчастной мамы. Я села
вместе с ней в машину и, рыдая, захлебываясь, быстро говорила ей: "Мамочка,
любимая, родная! Тебя вылечат. Ты станешь здоровой. Мы будем вместе. Я люблю
тебя. Пожалей меня. Не кричи, не кричи, не кричи". А в ответ мне: "Я никуда
не поеду. Не отправляй меня. Андрей не придет из школы. Время остановилось.
Ну, почему ты мне не веришь?!"
Мама осталась в больнице, я приехала домой. Дома было тихо и пусто.
Мамина кровать разобрана, смята. Я села на кровать и уткнула лицо в ее
подушку. Наутро поехала в больницу. Хочу пройти на отделение, в котором
лежит мама, а меня не пускают. Мне не разрешают навестить маму! Выходит
дежурная. Глядя поверх меня, сообщает: "Ваша мать находится под особым
надзором. Свидания с ней запрещены". Я думала, что потеряю сознание. "Под
каким надзором?! - кричу я. - Я привезла ее к вам сама, сама. О чем вы
говорите?!" Она ответила, так же не глядя на меня: "Нам прислали ее историю
болезни. Она совершила тяжкое преступление. Свидания с ней запрещены".
"Боже, неужто все возвращается на круги своя?! Кто, кто прислал историю
болезни? Откуда? Кто запретил свидания? На каком основании? Господи, этот ад
закончится когда-нибудь, или я сгорю в нем? Я поняла, что в больнице мне
делать нечего. Надо было искать, как развязать эту петлю. Пришла домой. Села
за телефон. Стала обзванивать всех подряд. Вдруг кто-нибудь поможет или
что-нибудь посоветует. Дошла до буквы М. Мошарская Клара Яковлевна. Хорошая
мамина приятельница. Позвонила. Устало спросила, не может ли помочь. А она в
ответ: "Леночка, недавно моя сестра познакомилась с одним человеком. Он
освободил ее зятя от армии. Он врач-психиатр. Но это не главное. Мы поняли,
что он очень много может".
Звоню этому врачу. Прошу встретиться. Встречаемся на Садовой улице в
садике Экономического института. Грузный, можно сказать, толстый человек.
Высокий. Из него можно сделать четыре таких, как я. Лицо умное,
проницательное. Познакомились. Я все рассказала. Он лишних вопросов не
задавал. Сказал: "На днях постараюсь выяснить". И не обманул. Выяснил.
Оказалось, после маминого освобождения в психдиспансер по месту жительства
из Медицинского Управления МВД прислали выписку из истории ее болезни. И
статьи Уголовного Кодекса, по которым она обвинялась в процессе следствия.
Зачем прислали, я так и не поняла. Видно, порядок у них такой. А главврач
больницы, куда я маму отвезла, ни в чем разбираться не захотела. Раз есть
выписка - значит надо взять больную под надзор. На всякий случай. И
изолировала ее от всех. Потребовалась неделя со всеми связями Э.Д. /я, к
сожалению, не могу назвать полного имени этого человека, так как в момент
написания книги у меня нет с ним связи, и я не могу спросить его согласия/,
чтобы убедить главврача, что мама свободный человек.
Мне разрешили свидание. Я увидела психиатрическую больницу изнутри.
Огромное здание с зарешеченными окнами. Длинная лестница с железными дверями
на лестничных площадках. На дверях - номер отделения. У каждой двери -
звонок. При входе надо предъявить пропуск. Вошла. Длинный коридор. Справа
столовая - столы, стулья, раздаточное окно. И по обе стороны коридора -
комнаты без дверей. В коридоре ходят больные, занятые своими мыслями. Что-то
бормочут, жестикулируют, разговаривают сами с собой. За все время, что мама
была в больнице, я ни разу не видела, чтобы больные общались друг с другом.
Не успела я войти, как кто-то подбежал ко мне и начал просить денег. Другая,
хватая меня за рукав и пуская слюну, начала требовать сигареты. Я достала
сигарету и дала. В ту же секунду ко мне подбежало человек десять и,
отталкивая друг друга, начали вырывать у меня сигареты и открывать сумку.
Подбежала медсестра. Всех растолкала. Меня предупредила - никогда ничего
никому не давать. Иначе проходу не дадут и увечья нанести могут. Вот так.
Мама лежала в самой дальней палате слева. Палата была для тяжело
больных. Значит, те, что встретили меня в коридоре, - больные не тяжелые.
Около маминой палаты - круглосуточный медицинский пост. Я вошла. Руки-ноги
дрожат. Палата огромная, человек на пятнадцать. Мама лежала в углу, у
стенки, глаза закрыты. Я подошла, поцеловала. Она открыла глаза и посмотрела
на меня затуманенным взором. Видно, ее накачали лекарствами. Взглянула на
меня и снова закрыла глаза. Я села у нее в ногах. Огляделась. Рядом с ней
лежала абсолютно голая молодая женщина с идиотским выражением лица,
привязанная к кровати ремнями. Потом я узнала, что она всю жизнь находилась
в интернате для слабоумных. Была тихой и безобидной. Пока однажды не
взбесилась и не откусила палец своей соседке. И с тех пор была буйной и
агрессивной. Я несколько раз была свидетелем ее приступов, когда она крушила
все на своем пути и четыре санитара не могли с ней справиться. В дни
свиданий она была привязана всегда, но когда посетителей не было, ее иногда
отпускали с кровати.
Другая больная сидела на кровати, по-турецки поджав под себя ноги. Лицо
ее было сосредоточено, и она беспрерывно что-то стряхивала с себя. Мне
объяснили, что ей кажется, что по ней ползают муравьи. Третья лежала,
уставившись в одну точку и мычала. Она находилась здесь, на этой самой
койке, уже больше двадцати лет. Каждую неделю ее навещала старенькая мама,
приносила передачу. А эта, мычащая, прекращала мычать и начинала ругаться
матом, кидая в свою мать, что попадется под руку. Была она угловатая,
жилистая и уродливая. Именно она, не узнающая свою родную мать, закричала,
перемежая свою речь ругательствами, когда мою маму ввели в палату:
"Смотрите, смотрите, грязная жидовка пришла!" Вот в таком окружении лежала
моя мама, прошедшая все круги ада. Но со всеми этими больными и со многими
другими мне довелось познакомиться потом, когда я добилась постоянного
пропуска и приходила к маме дважды в день. Я кормила ее завтраками, обедами
и ужинами. Моя жизнь превратилась в круговорот. Я пекла блинчики, сырники,
котлеты, готовила супы, натирала на терке фрукты, на ходу кормила Андрея и
неслась в больницу.
Я уже познакомилась с заведующей отделением, узнала по справочной ее
домашний адрес и время от времени делала ей подарки. Медсестрам и нянечкам
подарки приносила прямо в больницу. Это считалось в порядке вещей. Больные
привыкли ко мне и уже почти не обращали на меня внимания. Я тоже узнала их
привычки и старалась не лезть на рожон. Была у мамы в палате одна больная,
женщина изумительной красоты. На первый взгляд она казалась абсолютно
нормальной. Она спокойно сидела на кровати, здоровалась, улыбалась. Я после
первых посещений недоумевала, почему она находится здесь. Но однажды она
встретила меня в коридоре по пути в палату. Она радостно подошла ко мне и
сказала очень церемонно и удивительно приятным голосом: "Как поживаете, Анна
Павловна?" Я улыбнулась в ответ: "Вы ошиблись. Я не Анна Павловна. Вы меня с
кем-то перепутали". Боже! Лицо ее исказилось и стало уродливым. Я до сих пор
не понимаю, как в одну секунду можно так измениться. И она буквально
прошипела мне в лицо: "Вы последнее время избегаете меня, Анна Павловна".
Затем лицо ее опять приняло обычный вид, и она капризно сказала: "Я
пожалуюсь Александру Сергеевичу". И грациозно отошла. Я не поняла, что
произошло. Я чувствовала, что чем-то ее обидела. Потом медсестра объяснила
мне, что эта женщина больна шизофренией, и у нее навязчивая идея: она
считает себя Натальей Николаевной - женой Пушкина. Все следующие посещения я
старалась подыгрывать ей. Она встречала меня в коридоре, мы обменивались
"светскими" новостями, и она плавно покидала меня. В дни свиданий к ней
приходили муж и дочь.
Маме становилось чуть-чуть лучше. Она лежала тихо и иногда улыбалась,
увидев меня. Быстро съедала то, что я ей приносила и через пять минут
говорила: "Ну, иди домой. Я отдохну". Поворачивалась к стене и укрывалась с
головой одеялом.
Так продолжалось недели три. Однажды я пришла как всегда утром. У входа
меня ждала заведующая отделением. "Лена, - сказала она, - сегодня вам не
стоит идти к маме. Сегодня ей плохо". "Что с ней?" - спросила я упавшим
голосом. "У нее начались галлюцинации". Я посмотрела на врача умоляющими
глазами. Она отошла в сторону и сказала мне вслед: "Вы сейчас поймете, что
лучше бы было вам уйти домой".
Я вошла в палату. Мама посмотрела на меня безумными глазами. Я
приблизилась. Вдруг она приподнялась с подушки и буквально выстрелила мне в
лицо: "Дрянь, негодяйка! Как ты посмела придти ко мне?!" Голос ее стал
тонким и визгливым. Она вдруг села на кровати и с силой оттолкнула меня.
"Уходи вон! Ты не моя дочь! У меня нет дочерей! У меня два сына. Я не хочу
видеть тебя! Ты проститутка! Мой папа начальник КГБ!" Потом лицо ее
обратилось куда-то к стене, и она прокричала: "Казимир Казимирович! Ты
слышишь меня?" Я стояла, окаменев. Вдруг она обратилась ко мне, и лицо ее
горело ненавистью: "Ты слышала, что он сказал?" Последние слова она
прокричала, схватив меня за плечи. "Мамочка, - прошептала я испуганно. - Я
ничего не слышала". Мои слова буквально взбесили ее. "Врешь, негодяйка, не
обманывай меня". И начала хлестать меня по щекам. Я наклонилась к ней и,
рыдая, в истерике, закричала: "Бей меня! Бей! Ну, что еще я могу для тебя
сделать?! Да, я плохая дочь! Бей меня!" А она в исступлении: "Ну, теперь ты
слышишь, что он говорит?" И я, рыдая и целуя ее руки, хриплю: "Да, я слышу,
слышу". "Так ты еще и врунья, - орет мама, - ты хотела обмануть меня?! Ты и
тогда слышала, что он говорил. Какая же ты дрянь!" - и бьет меня, бьет.
Подбежала медсестра, оттащила меня от мамы. Мне стало плохо. В кабинете
врача сделали какой-то укол. Я тихо плакала. Я не хотела жить. Я встала и
пошла домой. Пешком.

Каждый должен испить
свою чашу страданий.
Этот скорбный бокал,
поднесенный судьбой.
Мне вручили его
в час моих испытаний,
И я пью свое горе,
обливаясь слезой.
И я пью свое горе -
но бокал не пустеет.
Я хочу быть свободной -
но бокал предо мной.
Жидкость в этом бокале
с каждым годом краснеет.
Я боюсь захлебнуться
кровавой судьбой.
Я боюсь захлебнуться -
упадешь и не встанешь.
Я устала бороться -
слишком чаша полна.
Но давно поняла я -
судьбу не обманешь.
Каждый должен испить -
и до самого дна!
Каждый должен испить -
и я пью в исступленьи.
Каждый должен испить -
в горе я не одна.
Только зреет с годами
в душе подозренье,
Что я пью свое горе
из бокала без дна.

Утром снова пришла в больницу. Меня не пустили. Я не настаивала. На
третий день меня встретила улыбающаяся заведующая. "Маме намного лучше, -
радостно сказала она. - Галлюцинации прошли. Она вставала и даже выпила с
нами в ординаторской чай". Я вбежала в палату. Мама лежала тихая и бледная.
Но глаза! Глаза моей прежней здоровой мамы! Она увидела меня и заплакала.
Впервые за все эти годы я видела ее слезы. "Доченька, родная, прости", -
прошептала мама, пытаясь обнять меня. Она была настолько слаба, что еле
могла приподнять голову. "Я только теперь поняла, насколько я больна. Я ведь
не верила, что больна. Я же все помню, что я делала и говорила". Она
уткнулась мне в щеку, и лицо мое стало мокрым от ее слез. Она продолжала:
"Но я же слышала, слышала голоса". Это прозвучало удивленно и растерянно.
"Знаешь, я же видела, как меня поместили в клетку и сказали, что я должна
смотреть на лампочку, не отрываясь, три года. Только тогда меня выпустят из
нее, - мама рассказывала и гладила мою руку, - я заплакала и сказала, что я
этого не выдержу. И меня пожалели и сократили срок до трех дней".
Я слушала маму молча. Не перебивая. Она давно уже не говорила так
долго. "А потом я видела, что врач наливает яд и хочет отравить меня. И я
отбивалась. Я же это все видела". Действительно, заведующая сказала мне, что
мама никого не подпускала к себе, отталкивала и кричала, что ее хотят убить.
"А потом у меня вдруг оказалось много ключей. И я всем раздавала ключи от
новых квартир". Мама замолчала и посмотрела на меня с любовью. Я крепко
прижала ее к себе. "Мамуля, сейчас все будет хорошо. Главное, ты поняла, что
больна. Теперь ты вылечишься, и мы пойдем домой. Андрюша очень скучает по
тебе". Мама взглянула на меня просветленными счастливыми глазами. "Боже, как
я люблю этого ребенка!" - прошептала она.
Я летела домой, как на крыльях. Внутри все пело. Уже три года я не
испытывала такой полноты счастья и надежд. Я тут же обо всем написала папе с
Анечкой, позвонила бабушке. "Ты вставила мне новую душу", - сказала она.
Лучше бы я этого не делала. Но разве знала я, разве могла предположить, что
в тот день я видела мамины разумные глаза в последний раз.
Уже на следующий день мама впала в свое обычно безразличное
существование. Я думала о том, что Анечка получит мое письмо только через
месяц и будет радоваться тому, что давно исчезло, испарилось и растворилось
в новых печалях. Это напомнило мне звезду, которую мы наблюдаем в небе и
радуемся ее веселому мерцанию, не подозревая, что сама звезда давно сгорела
и исчезла из мироздания. Может быть, и моя надежда, не покидающая меня все
эти годы, - только свет такой звезды?

На свете миллиарды звезд
В созведья сплетены.
Они, как веточки мимоз,
Коварны и нежны.

Они, как сказочный ковер,
Как бархат в жемчугах.
Они плывут, и их узор
Стирают облака.

Есть среди них одна звезда -
Моей судьбы окно.
Надежда, счастье, боль, беда -
Все в ней заключено.

Ее ищу средь моря звезд,
Хочу судьбу прочесть.
Но на глазах лишь капли слез,
И капель тех не счесть.

Догадка, смутная как дым,
Вдруг обрела скелет:
Я вижу мертвый свет звезды -
Ее давно уж нет...


Прошел месяц маминого пребывания в больнице. Состояние ее как-то
стабилизировалось, но находилось на отметке намного ниже среднего. Анечка в
своих письмах рассказывала о чудесах израильской медицины и умоляла сделать
все возможное для переправки мамы в Израиль. Вызов уже лежал у меня дома, а
мама лежала в больнице, и состояние ее не улучшалось. Я сильно сомневалась,
что маму удастся отправить в Израиль. Но я четко поняла, что не хочу, не
могу, не имею права заточить маму в четыре стены с зарешеченными окнами.
Возможно, маме это было уже безразлично, но мне, мне - ее дочери - было
невыносимо видеть это и невозможно принять.
Через месяц я подошла к заведующей отделением и сказала, что я хочу
маму забрать. Я объяснила ей, что я поместила маму в больницу отнюдь не для
того, чтобы облегчить себе жизнь. Сейчас маме немного лучше. Я в состоянии
ухаживать за ней дома. Если состояние ее ухудшится, возможно, я опять
воспользуюсь ее опытом. Однако, добавила я, теперь я знаю, что вылечить маму
невозможно, и ее дальнейшее пребывание в больнице становится бессмысленным.
Я надеялась, продолжала я, что правильное лечение может помочь маме снова
стать человеком. Этого не произошло. И не произойдет. Чудес на свете не
бывает. Я хотела еще что-то сказать заведующей, но она перебила меня и
серьезно, с оттенком настойчивости произнесла: "Лена, это абсолютно
невозможно".
В первый момент я просто не поняла ее: "Что невозможно? Что вы имеете в
виду?" Она на секунду опустила глаза, потом посмотрела мне прямо в лицо и
ответила: "Мы не имеем права выписать больную домой в таком состоянии". Я
опешила: "Но ведь я сама, по своей воле поместила маму сюда. Теперь я хочу
забрать ее домой. Это же совершенно логично". Заведующая отделением
посмотрела на меня с сочувствием здорового к больному и терпеливо
разъяснила: "Логика здесь ни при чем. Пока мама была у тебя дома, это была
только твоя личная проблема. В тот момент, когда она поступила к нам, мы
несем за нее ответственность. Твоя мама находится в состоянии глубокой
депрессии. Поведение таких больных непредсказуемо. Она может выброситься из
окна, причинить увечье себе или окружающим. Если это произойдет после того,
как наша врачебная комиссия поставит свои подписи о ее выписке, мы понесем
уголовное наказание".




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0564 сек.