Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Елена Кейс - Ты должна это все забыть

Скачать Елена Кейс - Ты должна это все забыть


Глава 4


Мама уехала, и дом опустел. Я все время думала, что с отъездом мамы мне
станет легче. Но не стало. На каждом шагу я натыкалась на ее вещи. Я и не
подозревала, что у нее их так много. Мне казалось, что у нее их нет вообще.
Анечка позвонила из Вены, сказала, что мама долетела прекрасно и чувствует
себя хорошо. На следующий день позвонила снова и растерянно спросила, какое
лекарство нужно колоть маме, чтобы она согласилась выйти из дома и сесть в
самолет. Я назвала. Мне все стало ясно. Чуда не произошло. Еще через неделю
позвонил папа. Он тоже был растерян. Они, видно, все-таки ожидали чего-то
другого. Очевидно, я очень щадила их в письмах. "Маму пришлось тут же
отправить в больницу", - сказал он, как-будто извиняясь. Я ответила, что это
самое правильное решение. Почувствовала, что он успокоился.
Надо признать, что и мне после этого стало чуть легче. Я понимала, что
больница в Ленинграде и больница в Израиле совсем не одно и то же. Прошла
еще неделя, и я как-то заторможенно начала возвращаться к нормальной жизни.
Я вдруг снова осознала, что у меня есть муж. О чем он думал все это время?
Да, мне, собственно, это было неважно. Я была уверена, что можно начать все
сначала. Вернее, соединить все, что было когда-то, с тем, что есть сейчас.
С Андрюшей было проще: он худо-бедно все время был в поле моего зрения.
Потом я заметила, что Володя очень поздно приходит с работы. Наверное, он
уже давно так приходил, но я как-видно не обращала внимания. Я хотела с ним
поговорить, но все не получалось. Однажды при случае я сказала: "Я очень
устала за это время, и меня уже ничего не держит здесь. Давай уедем в
Израиль". Реакция его была ошеломляющей. "При чем здесь Израиль, - сказал он
раздраженно. - Ты прекрасно знаешь, что я никуда не поеду. И Андрей
останется здесь".
Это был не просто удар и даже не просто ниже пояса. Это была позиция.
Мне грубо, но ясно давали понять, что выбора у меня нет. Но я не могла еще
поверить, что он говорит серьезно. Я обвиняла себя: "Ну, зачем я с места в
карьер заговорила об Израиле? Еще мамино постельное белье не получено из
стирки, а я со своим Израилем лезу ему в душу". Я проглотила его слова и не
подавилась. И решила начать с другого конца. "Все-таки я женщина или нет?" -
спрашивала я себя. И этот риторический вопрос придал мне уверенность.
Прошел месяц. Мне казалось, что жизнь у нас налаживается. И как раз
через месяц Володя вернулся домой абсолютно пьяным. Через пару дней
повторилось то же самое. У меня возникло подозрение, что он начал пить
давно, но я просто была занята мамой, и ничто другое меня тогда не
интересовало. А когда я начала находить пустые бутылки из-под спиртного на
книжных полках, на дне корзины с грязным бельем и даже в своем бельевом
шкафу, я пришла в недоумение. Прежде всего я не могла вспомнить, когда же я
делала уборку в доме последний раз? Когда заглядывала в книжный шкаф или
перебирала свои вещи? И вспомнить не могла, а, следовательно, и не могла
определить с каких пор вся эта стеклянная тара нашла там свое убежище. Мне
захотелось зарычать и разбить все эти бутылки о Володину бошку. Но рядом был
Андрей, и при нем затевать скандал в доме я просто не имела права. Тем
более, что прекрасно понимала, что и моя вина во всей этой ситуации не
малая.
Но однажды я не выдержала. Когда Володя ночью в пьяном виде начал
приставать ко мне, я сказала ему с отвращением: "Я с пьяными мужиками не
сплю". Он как будто только этого и ждал. Встал, схватил в охапку свою
подушку и со словами: "Ты об этом еще пожалеешь", - ушел, шатаясь, в другую
комнату. Я была уверена, что на следующий день он извинится передо мной.
Однако ничего подобного не произошло. Он пришел трезвый, поел и улегся спать
в отдельной комнате. Так продолжалось две недели. Я судорожно искала выход.
Я знала, что Володя всегда очень любил меня. Мы прожили вместе четырнадцать
лет, и я не верила, что не смогу наладить семейную жизнь. Просто надо было
полностью посвятить себя этому.
Я забрала Андрея со школы на месяц раньше окончания учебного года и
поехала с ним в Челябинск к Володиным родителям. "Все это чепуха, -
рассуждала я. - Оставлю Андрюшу в Челябинске, вернусь домой, и у нас
начнется медовый месяц". Я так была убеждена в этом, что по приезде в
Челябинск находилась в прекрасном настроении. Естественно, я ничего не
сказала Володиным родителям о нашем разладе. И даже не потому, что решила от
них это скрыть, а потому, что была уверена, что у нас через пару дней все
будет в порядке. В моем воображении мы уже ходили с ним в театр, на концерт,
к друзьям и нежно любили друг друга.
Я так вбила это себе в голову, что пригласила жену Володиного брата
Милу приехать к нам. У нее как раз был отпуск, я прекрасно к ней относилась
и красочно описывала, как мы все вместе чудесно проведем время. Мила
согласилась и даже хотела лететь со мной тем же рейсом, но достала билет
только на день позже.
Я прилетела в Ленинград рано утром и с трепетом открыла дверь. Я
ожидала увидеть до блеска вылизанную квартиру, во всех комнатах цветы и
улыбающегося Володю в дверях. Так было когда-то. Я была уверена, что так
будет и сейчас. Я вошла и остолбенела. В квартире царило полнейшее
запустение. Пыль, грязь, затхлый воздух, немытая посуда. Я прошла на кухню,
села за стол и закурила сигарету. Через час из спальни вышел заспанный
Володя. "Явилась?" - с какой-то усмешкой, граничащей с пренебрежением,
спросил он. Я промолчала. Начала мыть посуду. Зазвонил телефон. Это был
сосед по лестничной площадке из дома на Новочеркасском, где была наша с
Володей однокомнатная квартира. В ней уже давно никто не жил. "Леночка, -
прозвучал доброжелательный бас, - сегодня утром кто-то стучался в вашу
квартиру, сказал, что вы заказывали какую-то мебель. Подозрительно это. Вы
бы как-нибудь появились здесь, проверили что к чему". Я поблагодарила его и
рассказала о нашем разговоре Володе. "Послушай, - вдруг предложил он мне, не
отрывая жужжащую электробритву от лица, - может мне вообще туда переехать?"
"Переезжай", - ответила я автоматически, занятая своими мыслями. И, уже
ответив, почувствовала, что сердце мое сжалось от боли. "Ну, так я прямо с
работы туда и отправлюсь, - продолжал Володя тоном, как будто речь шла о
рынке, на который он заскочит купить картошку. - Ты собери мне быстренько
постельное белье". "Хорошая идея, - подхватила я в том же тоне, а у самой
что-то непоправимо сломалось внутри. - Побудешь один, отдохнешь, соберешься
с мыслями."
И он ушел на работу с постельным бельем в маленьком чемоданчике, со
сменой нижнего белья и кое-какими продуктами, аккуратно упакованными мною.
На следующее утро прилетела Мила. Уже по тому, что ее никто не
встретил, она поняла, что что-то случилось. Она вошла и увидела меня,
растрепанную, бледную, с дрожащими руками и блуждающим взглядом. В двух
словах я рассказала ей, что произошло.
Несколько дней после этого я была как в трансе. Потом не выдержала и
позвонила Володе. Он был дома. Голос у него был бодрый, и он сказал, что все
в порядке. "Господи, - подумала я, - что в порядке? Что может быть в
порядке?!" На следующий день вечером он позвонил мне сам. "Может ты
подъедешь ко мне?" - проговорил он чуть развязно. "Я подумаю", - ответила я,
бросила трубку и лихорадочно начала собираться. Ванна, чистое белье,
прическа, макияж - все на ходу, суетясь, натыкаясь на Милку и объясняя ей
впопыхах: "Он одумался, он понял, что без меня не может, но не хочет
вернуться сам, ему гордость не позволяет, мы вернемся вместе, ты чуточку
прибери, в холодильнике есть мясо, сделай котлеты, пожелай мне удачи, лук в
столе, как я выгляжу? Ну, пока". И убежала. Как на первое свидание.
Вбежала в нашу квартиру, в которой мне когда-то было так хорошо.
Андрюшкины игрушки на полу. Книги, которые мы вместе покупали. Вазочки.
Занавески на окнах. Я давно не заходила сюда. И пришла как гостья. Володя
был не пьян, но и не трезв. Я вошла, и он начал целовать меня. Не нежно и
ласково, а исступленно, молча и властно. Потащил к кровати и овладел мною
грубо и жестко, с чувством уверенности и превосходства, не думая обо мне и
не обращая внимания на мое состояние. Без вопросов, клятв и обещаний. Он
взял меня, как самец самку, своей силой и разгоряченным желанием. Взял,
повернулся на другой бок и заснул.
Я лежала и тихо плакала. Было три часа ночи. Я встала, оделась,
прошлась по квартире, прощаясь со своей молодостью, надеждами и любовью. И
ушла. Я шла пешком по ночному городу, пытаясь осмыслить случившееся,
погружаясь в себя и выплывая снова, чтобы еще раз погрузиться, но глубже и
безнадежней.
Вернулась домой с воспаленными глазами и уснула тяжелым сном. Наутро,
болезненно возбужденная, я умолила Милу поехать в Челябинск и привезти
Андрея. "Ты должна понять, - горячо убеждала я ее, - я не могу, чтобы Андрей
был у Володиных родителей после всего, что произошло". Мила поняла, что меня
не переубедишь. Она уехала. Я осталась одна.
Я лежала, и кошмары мучили меня. Я не ела, не вставала с кровати, и
только одна идиотская мысль сидела у меня в голове: "Кто же будет менять
лампочки в люстре, когда они перегорят? Ведь это так высоко. Я одна не
смогу". Когда через неделю Мила привезла Андрея, она меня не узнала. Я
похудела, почернела и была близка к помешательству. На Андрея я даже не
взглянула, на Милу тоже. Я лежала, повернувшись к стене, и молчала. Мила
попыталась меня накормить - меня вырвало. Володя не звонил. Андрей притих и
ко мне не подходил.
"Я хочу поговорить с папой, - сказал он Миле. - Как ты думаешь, мне
можно?" "Ты его сын и уже взрослый мальчик, - ответила Мила. - Я думаю, что
ты должен это решить сам".
К этому времени я уже знала, что у Володи есть другая женщина. Ко мне
приходил Володин друг и пытался объяснить ситуацию. Ситуацию я не уяснила, а
про женщину поняла. Как я уже потом узнала, Андрей встретился с Володей и
спросил его в лоб: "Папа, почему ты ушел от нас?" На что Володя ответил:
"Вот уж этот вопрос позволь мне с тобой не обсуждать".
Милин отпуск подходил к концу. Я лежала в полной прострации. Однажды
она подошла ко мне и сказала: "Вот что. Андрея я тебе не оставлю. Да и ты
одна здесь рехнешься. Я звонила в Челябинск и сказала, что мы приезжаем все
вместе. Собирайся". Я вспомнила, как мама лежала лицом к стене, и мне стало
страшно.
Мы уехали в Челябинск. Меня там лечили и выхаживали, а я не могла
поверить, что мой муж оставил меня. Володина мама, разрываясь между любовью
к сыну и внуку, спросила однажды моего сынулю: "Андрюшенька, мальчик мой, ну
почему ты не хочешь с папой поговорить по телефону? Ведь он же любит тебя!"
И мой маленький, преданный, девятилетний ребенок ответил: "Если для моего
папы какая-то чужая женщина дороже, чем я и мама вместе взятые, то мне такой
папа не нужен".
Я написала Анечке отчаянное письмо, что не хочу никакого Израиля, что
жизнь моя кончена и сил у меня нет ни на что. Анечка ответила испуганным и
разгромным посланием. Она писала, что Володя не стоит того, чтобы о нем так
убиваться, что если мне наплевать на себя, то я должна помнить о сыне, что я
должна взять себя в руки, немедленно подавать документы и приезжать.
"Сестричка моя! - писала она, пытаясь вернуть меня в нормальное состояние. -
В течение четырех с половиной лет я регулярно писала тебе о моей жизни всю
правду. Я старалась отвечать на все твои вопросы. Мне казалось, что ты
веришь мне, как верила всегда. Так откуда эти возмутительные и дебильные
мысли в твоей голове?! Побойся Б-га! Оглянись! Что ты там делаешь?! Моя рука
и моя жизнь - вот они, рядом с тобой!"
Но в тот момент я только чувствовала, что рядом со мной нет моего мужа,
и слова моей сестры были обращены в пустоту. Однажды мне стало в Челябинске
совсем плохо, и встал вопрос о моей госпитализации. Андрей услышал об этом,
подбежал ко мне, обнял и, плача, захлебываясь слезами, проговорил: "Мамочка,
только не уходи в больницу. Я все буду делать - ходить в магазин, варить
обед, ухаживать за тобой. Только не уходи!" Этот плач напомнил мне, как
совсем не так давно я говорила Андрею, что возможно мне придется лечь в
больницу, а следователи в это время нетерпеливо ждали меня, чтобы увезти на
допрос. Что я делаю?!
И я помню, что именно мой сын, с глазами, наполненными слезами, и
беспредельным отчаянием в голосе пробудил меня к жизни. "Господи, - подумала
я, - как я себе позволила забыть о нем? После всего, что он перенес с
бабушкой, я вынуждаю его страдать опять! Я, его мама, являюсь причиной его
горя! Сама, своими руками! Боже, дай мне силы! Дай!!!"
Через две недели после этого мы с Андреем вернулись в Ленинград. Я
сделала последнюю попытку. Вызвала Володю и спросила: "Если я никуда не
уеду, забуду Израиль, ты вернешься?" Он посмотрел на меня взглядом
победителя, с презрением стоящего к лежащему. Ни капли жалости, ни
сострадания, ни сочувствия, ни понимания не прозвучало в его голосе, когда
он, поднимаясь со стула и надменно глядя на меня, ответил: "Надо было думать
раньше. Сейчас уже поздно".

Пятнадцать лет не выбросишь за борт,
И мыслям не прикажешь испариться.
И как бы ни был ты сегодня горд,
В душе твоей сидит моя частица.

Сейчас ты на коне - и ты жесток.
И смотришь лишь вперед, забыв былое.
И высекаешь искры из-под ног,
Сжигая все живое и святое.

Придет похмелье - кончится угар.
И вот тогда ты с ужасом поймешь,
Какой ты сам себе нанес удар.
Но будет поздно - время не вернешь.

Я не могу себе представить, как ты мог,
Познав все мое горе и страданье,
Со мною быть до мерзости жесток
И не найти в себе ни капли состраданья.



Я знаю - ты любил пятнадцать лет,
Ты вырастил и обожал Андрея.
Но ты любовь за месяц свел на нет,
Забыв про совесть, даже сына не жалея.

О, Боже, если бы ты только знал,
Как сын твой плакал, ожидая встречи.
И как потом, щадя меня, молчал,
Взвалив твой грех на свои маленькие плечи.

В твоих глазах светилась лишь досада,
Что мы, как пчелы, жалим твой покой.
Ты видел в нас ненужную преграду,
И ты спокойно наступил на нас ногой.

И я признаюсь: было, было время,
Когда казалось, мне уже не встать.
Мне не под силу будет это бремя -
За месяц веру в человека потерять.


Не просто в человека - в мужа,
Который был в моих глазах почти святым!
А муж-то мой любил ходить по лужам,
Но выходить любил всегда сухим.

Но память - ядовитая змея.
И лишь с годами ты познаешь боль утраты.
И там где ты, там всюду буду я,
С той разницей, что нет ко мне возврата.

Я потом долго думала, почему такая в общем-то распространенная и
тривиальная ситуация, как разлад в семье, вывела меня до такой степени из
равновесия? Казалось, что вся моя предыдущая жизнь должна была закалить меня
и подготовить к любым сюрпризам. И поняла. После отъезда мамы, после дикого
напряжения последних лет я позволила себе расслабиться. Я не ожидала
никакого удара и была безоружна. Предательство произошло дома, в моей
крепости, где я чувствовала себя защищенной. А, возможно, я бы отреагировала
точно так же и на значительно меньшее потрясение. Короче, это была та
последняя капля, которая переполнила чашу.
После разговора с Володей все точки над i были поставлены. Я начала
выходить из душевного кризиса. С помощью лекарств, сына и друзей. В сентябре
1979 года я оформила наш с Володей развод, уплатив соответствующую пошлину.
Развод, который был придуман моей мамой для покупки кооперативной квартиры,
над которым мы смеялись и который казался таким же абстрактным, как и
возможность каких-либо несчастий в нашем будущем, материализовался штампом в
паспорте и выглядел абсолютно реально. Когда мне ставили печать в паспорт, я
почему-то подумала, что вот, мол, мне официально удостоверяют, что все, что
я пережила, произошло действительно со мной.
На следующий день я встретилась с Володей, рассказала о разводе и
попросила заверить разрешение на выезд Андрея в Израиль. Я была абсолютно
спокойна и так же спокойно предупредила: "Если ты мне не дашь разрешение, я
убью тебя, Андрея и себя. Мне терять нечего". Конечно, у меня и в помине не
было таких намерений, но он понял, что у меня сейчас тоже есть позиция и
решил не вставать у меня на дороге. И за это - за сына - я ему благодарна.
Получив от Володи необходимую бумагу, я пришла в ОВИР подавать
документы на выезд. Инспектор - та самая, что выдавала маме визу, встретила
меня так, будто видит в первый раз. Глядя в анкету, она спросила меня
голосом, который бывает только у инспекторов ОВИРа: "Подавали ли вы
документы на выезд ранее и было ли вам в этом отказано?" "В неполном
объеме", - ответила я, понимая, что отвечаю как-то невпопад, то есть то ли
документы не в полном объеме, то ли отказано наполовину. "Значит, подавали",
- сказала она почему-то удовлетворенно, по-своему истолковывая мой ответ. "У
меня не было вызова", - уточнила я, пытаясь внести ясность. "Ваша просьба
удовлетворена не была", - продолжала она, снова что-то помечая у себя в
бумагах. И обратилась ко мне в полном недоумении от моей тупости: "Ну так
что же вы не пишите в анкете, что вам было отказано? Так и пишите - в
просьбе на выезд в государство Израиль на постоянное жительство было
отказано". "Но мне не было отказано", - попыталась я сопротивляться. "Вы
хотите сказать, что вам было разрешено?" "И чего я завелась?" - подумала я.
Написала "Было отказано" и сдала анкету. Так я стала сразу "отказником" с
четырехлетним стажем, еще за минуту до этого не подозревая о своем новом
статусе.
Через несколько месяцев я узнала, что Володя женился. Чуть-чуть
приукрашивая, могу сказать, что пережила это известие тяжело, но с
достоинством. Анечка и папа писали мне чудные письма об Израиле и о
переменных успехах в мамином состоянии. Собственно, успехом считалось, что
она нормально ест и нормально спит. Андрей занимался музыкой и английским,
отлично учился в школе, а я готовилась к отъезду.
Стоило мне хоть немного окунуться в эти проблемы, как я уже знала, что
надо покупать, и бегала, высунув язык, собирая свой "джентельменский" набор:
хохлома, самовар, льняные простыни и янтарные бусы.
Я мечтала уехать в Израиль, потому что там была моя семья, и я
чувствовала себя затерянным и недостающим осколком в разбитой вазе. Если бы
папа с мамой и Анечкой жили на Тайване, я бы с таким же рвением стремилась
туда. Анечка и папа описывали Израиль, как сказочную страну, и я считала,
что мне к тому же еще и повезло, что они живут именно там. Никаких
сентиментов к Израилю у меня не было, и я с удовольствием выполняла просьбы
моих знакомых, нуждающихся в "Вызове", но уезжающих в Америку. К Анечке
авиапочтой шли их координаты с просьбой сделать срочно, обязательно, не
откладывая. Я была поражена и, признаюсь, меня даже покоробило, когда Анечка
написала мне: "Я прошу тебя не давать мне адреса людей, уезжающих не в
Израиль. Высылать им "Вызов" мне неприятно". "Ну не все ли ей равно, куда
они едут, - думала я с легким раздражением. - Может, у них мама в Америке".
Но скоро выкинула это из головы, хотя Анечкину просьбу выполнила.
В мае 1980 года, когда я уже совсем потеряла терпение, меня вызвали в
ОВИР. Я вышла из троллейбуса на одну остановку раньше и прошлась пешком,
снисходительно оглядывая прохожих и заходя в близлежащие магазины,
прицениваясь к предстоящим покупкам. У меня была прекрасная "отъездная"
биография - все мои близкие родственники жили в Израиле, и никто из моих
знакомых /включая меня/ не сомневался в положительном решении.
В ОВИРе была очередь. На стенах - антиизраильская пропаганда. В дверях
- милиционер. Меня вызвали. Инспектор очень по деловому достала какую-то
бумажку и сказала обыденным тоном: "Распишитесь, что вы поставлены в
известность, что в выезде на постоянное жительство в Израиль вам отказано".
У меня защемило сердце. "Но почему?" - спросила я, искренне не понимая.
"Здесь все написано. Отказ - в интересах Советского государства". "Но что
это значит?" - спросила я, тупо уставившись в бумажку и надеясь найти там
кокое-нибудь объяснение. "Вы что, русский язык не понимаете? Более ясно, чем
здесь сказано, сказать уже невозможно. Что вам может быть не понятно?!" -
инспектор повысила голос, но не до крика, а до выведения меня из шока. У
нее, видно, был огромный опыт. Я расписалась. Вышла. Приехала домой. Дома
заплакала. Господи! Сколько же есть слез у человека? Раз я еще могу плакать,
значит такое количество кем-то предусмотрено, рассчитано и выдано?! Но за
что? За что?!

Скажите мне, зачем нужны страданья?
Где, как и кто их может отменить?
Быть может, это - Ты, Создатель мирозданья,
Решил за что-то людям отомстить?

За их грехи, за подлость и доносы,
Неверие, жестокость, суету,
А, может, горе - это наши взносы
За жизнь, за свет, любовь и красоту?

Смирилась я и много лет исправно
Оплачиваю своей жизни счет.
Но даже в этом я опять бесправна -
Плачу, плачу, а счет, увы, растет.

К Тебе взываю я, Властитель мира:
В чем провинилась я перед Тобой?!
И почему судьбы жестокой лира
Играет мне всегда заупокой?

Я написала обо всем письмо в Израиль и чуть полегчало, как будто вместе
с этим письмом я отправила полагающуюся им часть моего бремени. А потом
стала собирать информацию. Вернее, информация стала сама поступать ко мне.
Оказалось, что у всех моих знакомых или, на крайний случай, у знакомых их
знакомых, кто-нибудь да сидит в отказе. Они так и говорили: "Месяц назад мой
знакомый Хейфец тоже сел в отказ". Мне это выражение напоминало "сесть в
тюрьму" и потому не очень вдохновляло и обнадеживало. Почти никому причину
отказа не говорили, а уж тем более срок его истечения. Это было очень похоже
на мамин приговор "до выздоровления". Окружающая нас система не утруждала
себя разнообразием.
Я мучительно пыталась понять, почему "не в интересах" Советского
государства, такого большого и сильного, мой отъезд из страны или точнее -
почему им так заманчиво интересно быть вместе со мной? Одна мамина
приятельница, довольно влиятельная и, как мне казалось, информированная,
убедительным тоном сказала мне: "Глупенькая, у тебя же в квартире еще полно
вещей, которые ты по суду обязана вернуть. Кто ж тебя выпустит, пока ты с
судом не рассчитаешься?"
"Ну, конечно, - подумала я с облегчением, - как я сама раньше об этом
не догадалась?" И я побежала к судебному исполнителю с требованием срочно,
безотлагательно забрать у меня уже не принадлежащие мне вещи. Заставить
забрать вещи было, наверное, столь же трудно, как и получить их обратно,
если бы мне пришло это в голову. Судебные исполнители не хотели работать,
смотрели на меня как на сумасшедшую, так как, вполне возможно, в первый раз
в их практике кто-то подгонял их исполнить решение суда в таком вопросе.
Наконец, все было оформлено, и я с удовольствием наблюдала, как люстра,
картины и пианино исчезают в ненасытном чреве грузовика. "Теперь уж я чиста
перед Советским государством, - думала я удовлетворенно, - и у меня с ним
нет никаких общих интересов".
Чтобы как-то скоротать положенные шесть месяцев до следующей подачи
документов, я решила заняться ивритом. Перед этим я случайно встретила
одного знакомого с учебником иврита в руках. Я с интересом повертела его,
открыла - конечно не с той стороны - и уставилась в изумлении на ряд
закорючек, точек и черточек. У меня запестрело в глазах, и первая мысль,
которая промелькнула в голове: "Это невозможно выучить!" И еще: "Если
когда-нибудь я смогу отличить один значок от другого, то я поверю, что в
силах человеческих еще заложено много нераскрытых способностей". Поговорив с
ним на ходу и записав на клочке бумажки адрес и телефон преподавателя
иврита, я считала, что совершила огромный подвиг. К тому времени я уже
знала, что открыто заниматься ивритом категорически запрещено.
Был конец лета. Занятия начинались осенью.У меня не было сил находиться
в Ленинграде, да и Андрюше надо было развеяться. Поэтому, закончив печатать
очередной заказ /я все время печатала, чтобы заработать на жизнь/, мы уехали
с Андреем в Москву, к Лиле. В тот же день к Лиле зашел их друг Исай, и мы
проболтали с ним до рассвета. У него была абсурдная на мой взгляд, но очень
в то же время притягательная для меня теория о полном развале Советского
Союза в течение ближайших десяти лет. Свои взгляды он как экономист и
математик подтверждал расчетами, и все выглядело вполне убедительно, хотя и
абсолютно не принималось всерьез моим сознанием.
Наутро я увидела, что Андрей чем-то расстроен. Он не хотел со мной
разговаривать и избегал моего взгляда. К вечеру он не выдержал и сказал: "Не
понимаю, что ты нашла в этом Исае?" Мой бедный мальчик, травмированный моим
разводом и потерей отца, ревностно оберегал меня от нежелательных для него
случайных знакомых! Я посадила его рядом и сказала серьезно и откровенно:
"Ты можешь быть абсолютно спокоен. Я никогда, я обещаю тебе - никогда - не
выйду ни за кого замуж без твоего согласия". Инцидент был исчерпан.
Занятия ивритом начались как раз после того, как истек мой
шестимесячный срок, установленный ОВИРом, и я снова подала документы на
выезд. Я была уверена, что у меня есть всего несколько месяцев для занятий.
Впереди меня ждала встреча с родными, и я часто описывала Андрею, как это
все произойдет и читала ему Анечкины письма.
"Эта страна, - писала она нам, - гимн солнцу, гимн морю, зыбучим пескам
и смелым сильным людям; цветам, синему небу, загорелым ребятишкам. Здесь
есть место всему - и огромной радости и черному отчаянию. И надежде. Без
надежды, без веры - нет Израиля. Мы тоже надеемся и ждем". Я была уверена,
что ждать осталось совсем недолго.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0459 сек.