Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Елена Кейс - Ты должна это все забыть

Скачать Елена Кейс - Ты должна это все забыть


Таким образом, полудопрос проходил, можно сказать, в полудомашней
обстановке. "Елена Марковна, нам известно, что вы занимаетесь преподаванием
иврита". "Ну, я не держу это в большом секрете, иначе бы у меня
просто-напросто не было учеников, - ответила я, - но если вы мне покажете
закон, запрещающий заниматься преподаванием, я в ту же секунду прекращу эту
деятельность. В отличие от некоторых организаций и отдельных должностных лиц
я свято чту букву закона". Он намек безусловно понял, но виду не подал.
Более того, преподавать иврит милостиво разрешил. Обалдеть можно! Однако при
этом добавил, что часто такие группы занимаются не ивритом, а сионистской
пропагандой. "Вы иврит знаете?" - спросила я его. Он отрицательно покачал
головой. "Жаль, - продолжила я, - а то я бы вас пригласила в качестве
экзаменатора для своих учеников. И вы бы лично смогли оценить их успехи. Не
уверена, правда, что ученики пришли бы в восторг от такой проверки". И я с
вызовом посмотрела ему в глаза.
Вдруг он совершенно переменил тему. Сказал, что им известно, что два
дня назад меня посетила супружеская пара из Америки. Назвал фамилию. Я
отрицать не стала. Более того, заметила, что я вполне доверяю их информации.
Он спросил, о чем мы говорили. Я ответила, что со всеми иностранцами я
говорю о том же, о чем пишу в своих бесконечных заявлениях - о незаконном
отказе в выезде в Израиль. Вот тогда он как бы невзначай попросил меня
сообщать им о предстоящих визитах иностранцев. Я рассмеялась. "Вы же
получаете зарплату и, думаю, неплохую, - сказала я. - А работать не хотите.
Моя работа - встречаться, ваша - следить. Мы стоим по разные стороны
баррикад".
Разговор перешел на международные темы, а оттуда, естественно, на
Израиль. Он спросил меня, как я отношусь к Моссаду - израильской разведке.
Ну, тут уж я включила все свое красноречие. И получила неописуемое
наслаждение, рассказывая о чудесах израильской разведки. Он слушал с
интересом. По крайней мере, скуки не выказывал. Только потом спросил, почему
же я так уважительно отношусь к израильской разведке и при этом так
нетерпима к КГБ. Ведь в сущности это одно и то же, только страны разные.
"При этом КГБ, - добавил он, - это пока что разведка страны, в которой вы
живете и которая в том числе занимается и вашей безопасностью".
Я сказала, что придумал он это здорово и звучит красиво. Но, к
сожалению, он все перепутал, кроме того факта, что и тут и там -
действительно разведка. Только Моссад старается защитить своих граждан, а
КГБ, по моему невольному опыту, занимается как раз обратным. А насчет
уважения - это он уж совсем не прав. Я уважаю и Моссад и КГБ. Каждая из этих
разведок отлично справляется с поставленными ей задачами. Но задачи, увы,
разные абсолютно, отсюда и вытекает мое к ним личное чувство. А именно -
Моссад я люблю, а КГБ - не обессудьте - ненавижу.
В общем, поговорили откровенно. То есть именно я откровенно - в смысле
моего к ним отношения. Но ни разу он не вышел из себя, даже неудовольствия
никакого не выразил. На том на первый раз и расстались. Он ушел, а я
попыталась проанализировать, зачем же он приходил. Ну ведь не о Моссаде в
самом-то деле поговорить! И ни к какому заключению не пришла. Кроме
неуклюжей попытки "стучать" на иностранцев, никаких других предложений от
него не последовало.
Через пару дней он вдруг снова позвонил мне по телефону. "Елена
Марковна, - прозвучал его голос, - а вы, оказывается, занимаетесь незаконной
переправкой кассет заграницу". Тут следует заметить, что примерно за неделю
до этого я передала кассету с призывом о помощи через английских друзей,
навестивших меня. Анечка, которая делала все возможное и невозможное, чтобы
привлечь внимание ко мне людей на Западе, использовала эту кассету в одном
из своих концертов. Вот на эту запись он мне и намекал.
Естественно, я продолжала свою игру. "Вы обвиняете меня в контрабанде,
- ответила я возмущенно, - и я могу подать на вас жалобу. Я прекрасно знаю,
на что вы намекаете, и утверждаю, что все свои заявления на Запад я передаю
по телефону. И если мой абонент записывает мою речь на кассету, то это его
личное дело и моим интересам не противоречит".
Он тут же перевел все в шутку, сказал, чтобы я не нервничала и
предложил компенсировать нанесенную мне обиду. "Уж не хотите ли вы заплатить
мне за моральный ущерб?" - спросила я с сарказмом. Оказалось, нет. Заплатить
не хочет. А хочет пригласить меня на выставку в Манеж. А надо сказать, что в
Манеже в то время проходила выставка картин из частных собраний. Попасть на
нее было практически невозможно. Люди с ночи занимали очередь, чтобы купить
входной билет. Мне было предложено посетить выставку в выходной день, то
есть при полном отсутствии там народа. Не согласиться было просто обидно,
согласиться - опасно. Мое согласие безусловно означало определенное
погружение в их планы. Вопрос стоял четко - суметь вовремя вынырнуть и не
захлебнуться.
К тому времени я знала позицию очень многих отказников, в том числе и
Абы Таратута, - с кагебешниками ни на какой контакт не идти вообще. Такая
позиция была выработана по двум соображениям. Во-первых, показать, что нам с
ними просто не о чем говорить, а, во-вторых, любое общение с сотрудниками
КГБ часто просто парализовало волю, и их вежливое, но профессиональное
запугивание и балансирование "кнутом и пряником" могло привести к той цели,
которой они добивались.
Ко мне самой однажды пришел мой хороший знакомый-отказник, напуганный и
растерянный после разговора с сотрудником КГБ. И хотя, по моему мнению,
кагебешник вел себя примитивно до предела, то есть сказал моему приятелю,
что шансы на выезд у него равны нулю и единственно, кто может ему помочь -
это КГБ. Однако их благодарность нужно заслужить. Ничего особенного делать
не надо, только сообщать о кружках иврита: кто посещает, о чем говорят. Вот
и все. Ничего сложного. Сразу ответ давать не обязательно. Надумает - вот
номер телефона.
Казалось бы такая беседа, "шитая белыми нитками", предполагает
однозначную реакцию. Нужно или не нужно показывать ее кагебешнику - это
особый вопрос. Но решить для себя, что сотрудничество с этой организацией
неприемлемо ни при каких обстоятельствах - это не должно подлежать сомнению.
Однако мой приятель был страшно напуган. И не только угрозой
бессрочного отказа. Ему уже мерещилась "месть" за отказ в сотрудничестве,
инспирирование какого-нибудь "дела", судебный процесс и тюрьма. И такие
случаи бывали, конечно. Но, как правило, это надо было очень "заслужить",
очень им надоесть. Такие процессы обычно имели целью запугать других
активистов. Мой же знакомый принадлежал к так называемым "тихим" отказникам
и, чтобы выполнить условия, поставленные КГБ, ему пришлось бы изучать иврит,
чем он до того даже не занимался.
Я не знаю, воспользовался ли он моим советом выбросить бумажку с
номером телефона и выкинуть из головы разговор с сотрудником КГБ. Это в
общем-то его личное дело. Я это к тому рассказываю, что прежде чем подать
кагебешнику чашечку кофе, надо быть очень уверенным в своих позициях. И если
хоть капля страха или сомнения сидит в мозгу и точит его, то лучше просто
избегать всяческих контактов.
Ни страх, ни сомнения меня не мучили. И если своему рождению я была
обязана Сталину, то своему становлению как личности - КГБ. Вот уж воистину я
могла сказать: "Стране Советов я обязана всем!" Но если отбросить шутки в
сторону и вернуться к тому заманчивому предложению, которое я получила -
посетить выставку в Манеже - то я согласилась. "Если вы заботитесь о моем
эстетическом воспитании, то это вполне похвально", - ответила я ему на
следующий день, когда он перезвонил, чтобы узнать мое решение.
Короче, мы договорились встретиться у входа в два часа дня. Он попросил
меня не опаздывать. Я сказала, что обещать не могу, так как у меня есть
дурная привычка на свидания приходить с опозданием. Он подчеркнул, что очень
просит придти вовремя. Боже, те же интонации, что у Новикова, когда он
настойчиво-вежливо приказывал мне явиться на допрос к определенному часу.
Все знакомо, все пройдено. Даже не интересно. Когда-то я хотела войти с ними
в контакт после приезда Гизелы. Мой адвокат отговорил меня, сказав, что мне
их не переиграть. Я это усвоила и не обольщалась на этот счет, и четко
установила для себя ту грань, дальше которой я не пойду. Именно поэтому, я
думаю, преимущество было на моей стороне. В то же время, соглашаясь на
встречу в Манеже, я давала выход своему любопытству и авантюризму. В
монотонной безрадостной жизни в отказе это было хоть каким-то разнообразием.
Пришла я на место встречи во время. И случайно произошло там событие,
само по себе очень незначительное, но засевшее в моей памяти. Я стояла у
входа в Манеж. Вдруг ко мне подошел какой-то молодой человек и спросил, где
здесь касса, чтобы купить входной билет. Я ответила, что сегодня выходной
день и касса не работает. Пока мы так беседовали, из Манежа вышел мой
кагебешник. Оказывается он уже был внутри. Увидев его, я распрощалась с
молодым человеком и пошла навстречу кагебешнику. Он был неузнаваемо
официален и раздражен. Я недоумевала. Так молча мы дошли до кабинета
директора Манежа. Директор ждал нас и подобострастно просил быть в его
кабинете как дома. До меня дошло - директор понятия не имеет, кто я, и
уверен, что я тоже сотрудник КГБ. Или кто-нибудь в этом роде. Меня
устраивала такая игра. Хотелось лишь выяснить следующий ход.
Вдруг кагебешник пронзительно взглянул на меня и раздраженно спросил:
"Елена Марковна, кому это вы меня сейчас "засветили"?" Я обалдела. Так он,
оказывается, заподозрил, что молодой человек, с которым я разговаривала у
входа, был приглашен мной специально, чтобы "показать" с кем я встречаюсь.
Господи, какая болезненная мнительность, смешанная с самомнением! И
почему-то заявление его меня страшно разозлило. Я не давала ему никаких
обещаний держать наше знакомство в секрете. Я, слава Б-гу, не нахожусь у них
на службе и не должна давать ему отчет в своих действиях. А, кроме того,
меня как-то по-детски обидело, что у него настолько невысокое мнение обо
мне, что он считает, что я могу действовать такими примитивными методами.
"Если вы меня держите за идиотку, которой нужно вас "засвечивать" таким
примитивно-глупым способом, то зачем вы вообще время зря теряете? Уверяю
вас, что если бы у меня было намерение вас показать кому-нибудь, то я давно
уже сделала бы это. Но показывать вас ничуть не интересно, так как таких,
как вы, вокруг слишком много и всех не перекажешь, да и смысла особого
нету". А еще я посоветовала ему сменить работу, так как она расшатала его
нервную систему.
После такого монолога я взяла сигарету из его пачки и с удовольствием
затянулась. Моя злость почему-то его успокоила, что еще раз подтвердило мои
наблюдения, что у них все-таки мозги по другому устроены, чем у нормальных
людей. Но это его проблема.
Ну, а потом для нас действительно провели экскурсию. Мы вдвоем ходили
по огромным залам, и милая молодая женщина-экскурсовод заученно, но очень
интересно объясняла нам особенности и достоинства той или иной картины. И
именно оттого, что я получила удовольствие от этой экскурсии, я поняла, что
я достаточно хорошо контролирую себя и внутренне абсолютно спокойна.
Потом мы возвратились в кабинет, и я понимала, что именно сейчас он
должен выложить карты или, по крайней мере, сделать первый ход. А он вдруг
сказал: "Елена Марковна, а вы знаете, что вашему сыну в Израиле в армию
придется идти, а обстановка там очень неспокойная". Я ответила, что пока
из-за их неусыпного внимания ко мне моему сыну грозит пойти в Советскую
армию. И высказала все, что я думаю по этому поводу. Тут он впервые вышел из
себя и сказал, что я веду себя некорректно, так как он на службе и не имеет
права ответить мне то, что он думает и чувствует, а я пользуюсь этим и
поливаю грязью все, что ему дорого. "Послушайте, - перебила я его, - я на
это свидание не напрашивалась. Удовольствия оно мне не доставляет. И
единственный смысл для меня в этой встрече с вами - это высказать все, что я
думаю по затрагиваемым вами вопросам. Ну, а если это начало вас раздражать,
то мы можем в заключение поговорить о погоде".
На его лице вновь появилось доброжелательное выражение. Ни тени
раздражения. Профессионал. "Елена Марковна, - обратился он ко мне, и в
голосе его послышались заботливые отеческие нотки, - я хотел вас
предупредить, что за последнее время вы очень сблизились с людьми, которые
только уменьшают ваши - и без того незначительные - шансы на отъезд".
Наконец-то что-то конкретное. "Вы меня заинтриговали, - ответила я. - И я не
могу отказать себе в любопытстве уточнить кого же вы имеете в виду?" "Я
говорю о Иосифе Радомысльском", - ответил он, выжидающе глядя на меня.
Я рассмеялась ему в лицо. Надеюсь, что это получилось естественно. А
про себя подумала, как же скрупулезно они следят за каждым нашим шагом.
Иосиф был одним из самых активных отказников, преподавателем иврита,
человеком, пользующимся огромным уважением среди нас и очень известным на
Западе. Именно в последние несколько недель его жена Нина стала посещать мои
занятия ивритом. И хотя я знала иврит несравненно хуже Иосифа, он, улыбаясь,
объяснил мне, что быть учителем собственной жены у него не получается. После
занятий Иосиф заходил за ней, чтобы проводить домой. Вот по поводу этих
участившихся контактов мне и было высказано недвусмысленное предупреждение.
Итак, я рассмеялась и ответила: "Одна из немногочисленных положительных
сторон отказа - это приобретение единомышленников и надежных друзей. Друзья
не могут помешать мне получить разрешение на выезд. А Иосиф - это такой
человек, что даже знакомство с ним - это огромная честь. А быть его другом -
это для меня привилегия и гордость". И я ощутила, что мне стало
разговаривать с ним тошно и скучно. Я встала и стала надевать пальто,
показывая, что наш разговор окончен. А он, видя, что я ухожу, скороговоркой
произнес: "Елена Марковна, меня просили вам передать, что с вами хотел бы
встретиться мой начальник". Его последнее предложение меня страшно
оскорбило. Уж не возомнили ли они, что я согласна контактировать с ними?
"Послушайте, - сказала я зло, - неужели вы не понимаете, что у меня нет
никакого желания поддерживать знакомство с вашей организацией? Наша
сегодняшняя беседа удовлетворила меня, я думаю, навсегда. Надеюсь, что и вы
расстаетесь со мной с таким же ощущением". И ушла. Но встреча эта оказалась
не последней. Однако об этом чуть позже.
Писать об отказе, соблюдая хронологическую последовательность,
оказалось для меня просто невозможным. События и люди перемешались во
времени и возникают в памяти беспорядочно, как разрозненные, не связанные
между собой картины. Так выскакивают шарики из автомата при розыгрыше
"Лото". Вот сейчас вдруг возникла перед глазами наша первая демонстрация
протеста, которая в то же время явилась первой антиправительственной
демонстрацией в Ленинграде за семьдесят лет Советской власти.
Было это в 1987 году. Шел второй год "гласности и перестройки". Мы,
отказники, никаких перемен в нашей судьбе не наблюдали. Более того,
незначительные изменения в окружающей нас жизни ввергали нас в еще большее
отчаяние, так как отсутствие каких-либо сдвигов в нашем положении являлось
доказательством того, что именно нас эти перемены как раз не касаются.
Поэтому когда в 1987 году в газете появилось робкое упоминание о свободе
собраний, мы решили эту возможность не упустить.
Нам казалось логичным, что лучше выходить на демонстрацию не всей
семьей, чтобы в случае непредвиденных обстоятельств оставались родные для
связи в Союзе и заграницей. К участию в демонстрации мы решили привлечь
только тех отказников, которые наверняка собирались ехать именно в Израиль.
Девиз "Отпусти народ мой" должен был прозвучать недвусмысленно и
определенно. На нашем собрании было решено, что предпочтительней участие в
демонстрации женщин, так как в случае ареста к женщинам возможно некоторое
снисхождение.
Группа сформировалась быстро, но была она очень немногочисленной: Миша
Бейзер и Боря Локшин /у них не было жен/, Инна Рожанская, Лиля Шапиро, Ида и
Аба Таратута /они решили выйти вместе/ и я. За два дня до намеченной даты мы
послали фототелеграмму с нашими подписями в адрес Ленинградского обкома КПСС
о нашем решении с объяснением причин демонстрации. Написали плакаты.
Демонстрацию решили провести у здания обкома КПСС и там же, неподалеку,
встретиться утром. Обком КПСС располагался в известном всему миру здании
Смольного, в котором во время революции 1917 года располагался революционный
штаб под руководством Ленина. Именно поэтому в здании этом располагался
музей-комната Ленина, открытый для посетителей.
Я помню последнюю ночь перед демонстрацией и страх глубоко внутри,
такой противный и, казалось, давно забытый. Я не знаю было ли мне легче, чем
другим, от того, что ранее я уже переживала нечто подобное, готовясь к
допросам. Однако, как показал мой личный опыт, к страху невозможно
привыкнуть. Можно только научиться скрывать его. Да и страх-то может быть
очень разным. К примеру, страх за ребенка - это чувство всепоглощающее,
неуправляемое, логике не подверженное и, с моей точки зрения, это как бы
вершина страха, его квинтэссенция. Это чувство усугубляется от сознания того
доверия, которое испытывает ребенок к родителям, и вы уже не думаете о себе,
своей жизни, безопасности, боли - перед вами только глаза вашего малыша, и
весь мир сосредоточен в его взгляде, обращенном к вам, и страх за него
становится сильнее разума и анализу не подвластен.
К страху за родителей примешивается чувство беспомощности и отчаяния.
Все время присутствует ощущение, что если бы они были на вашем месте, они бы
нашли выход из положения, и это заставляет вас мучаться, метаться, делать
ошибки и проклинать себя за них.
Страх за себя - нечто совсем другое. В зависимости от причины,
источника страха, в нем преобладает либо стыд за свое малодушие, либо
жалость к себе, когда ты, потеряв самообладание, безутешно, испытывая
чувство совершенной над тобой несправедливости или глумления, автоматически
повторяешь: "За что? За что? Ну, почему именно я?!" И ты боишься не
выдержать испытаний, не дай Б-г подвести близких, и эти два страха
накладываются друг на друга, перемешиваются, усиливаются один другим и
держат твое сердце в жестоких тисках завоевателя.
И все же со страхом за себя можно пытаться бороться. Со страхом за
ребенка и родителей - ты заранее обречен на неудачу.
Но вернемся в утро нашей демонстрации. Мы решили с Герой разделиться: я
пойду впереди, а он метрах в двадцати сзади. Мы почему-то были уверены, что
нас начнут "брать" еще на подходе к демонстрации, и Гера должен был, с одной
стороны - не попасться сам, а с другой - знать, когда и где это произошло.
Так мы и шли. Я, не оглядываясь, впереди. Он, не выпуская меня из виду -
сзади.
Благополучно добрались до места встречи. Полегчало. Все-таки великое
дело - соучастие. Все были немного растеряны, но казались вполне бодрыми.
Вдруг Ида Таратута наклонилась к нам и прошептала: "Если бы вы только знали,
как я боюсь!" И почему-то от этого ее признания стало намного легче. Исчез
стыд за свой страх. Все наперебой начали подбадривать друг друга, страх
потихоньку стал уступать место нервному возбуждению. Я оглянулась по
сторонам, чтобы найти глазами Геру. Господи! Кругом одни знакомые лица
отказников! В нашу сторону стараются не смотреть, делают вид, что заняты
какими-то делами, но пришли, пришли поддержать нас!
Стало совсем легко. Чувство страха уступило место здоровому волнению,
как будто мы выступали на сцене, а кругом было полно доброжелательной
публики. Только оваций не хватает! Пошли по направлению к Смольному. По мере
приближения к назначенному месту стало очевидно, что вся ленинградская
милиция получила задание дислоцироваться здесь! Как будто они собирались, по
крайней мере, отражать штурм Смольного.
Я старалась по сторонам не смотреть. Милиционеры, стоящие группами и в
одиночку, не то зрелище в данной ситуации, которое прибавляет мужество.
Дойдя до намеченной точки, мы по счету "три" вытащили спрятанные под пальто
плакаты и нацепили их на себя. Вот только тогда я нашла в себе силы
оглядеться. Милиционеры пришли в движение. Они отгоняли любопытных прохожих,
заинтересованных столь необычным сборищем людей с плакатами на груди. Я
заметила как другая группа милиционеров срочно загородила путь экскурсантам,
приехавшим посетить комнату-музей. А прямо перед нами какая-то учительница,
оглушенная криками милиционеров, поспешно уводила от нашей "опасной"
компании своих учеников, напоминая напуганную наседку с выводком цыплят.
Напротив нас, по другую сторону дороги, я увидела отказников, друзей,
родных. Потом мне рассказали, что милиционер подошел к этой, надо
признаться, достаточно многочисленной группе и сказал: "Граждане! Здесь
стоять запрещено. Сейчас же уходите отсюда". И вдруг реплика одного из
отказников: "Если вы не разрешаете нам стоять здесь, не значит ли это, что
вы призываете нас перейти на другую сторону дороги?" - и указал в нашу
сторону. Милиционер ретировался.
Несколько раз к нам подходил милиционер в большом чине и предупреждал,
что если мы не разойдемся в течение пяти минут, к нам будут применены
соответствующие меры. Однако надо сказать, что было у этого милиционера
"характерное" лицо, которое может быть только у людей одной-единственной
организации.
И все же несмотря на строгие предупреждения чувствовалось в поведении
наших стражей какая-то растерянность и неуверенность. Эта неопределенность
начисто исчезла во время второй нашей демонстрации, значительно более
многочисленной. Видно, инструкции, полученные ими к тому времени, были четки
и однозначны. Во второй раз нас попросту сгоняли с места мусороуборочными
машинами, растаскивали в сторону, волочили по земле, швыряли в милицейские
машины, окружили антисемитски-настроенными людьми в "штатском",
выкрикивающими лозунги типа: "Гитлер не успел покончить с вами, так мы
доведем его дело до конца".
Но это было во второй раз. А сейчас, без четких инструкций,
по-видимому, не успевших дойти до них, они нашли не менее действенный, но
значительно более остроумный метод изолировать нас и свести до минимума наш
публичный протест, и я не могу не воздать должное их профессионализму и
выдумке. Они еще раз доказали, что обыграть их не легко. Решение, которое
они приняли, было простым до гениальности.
Минут через пять после начала нашей демонстрации к нам подошли человек
пятнадцать-двадцать молодых мужчин простецкого вида, представившихся
туристами из Новгорода. С интересом рассматривая наши плакаты и обмениваясь
между собой сочувственными репликами в наш адрес, типа "Надо же, с родными
не дают воссоединиться", они окружили нас плотным кольцом. Некоторые
заговаривали с нами и интересовались нашими проблемами. Кое-кто из нас, и я
в том числе, пытались разъяснить им ситуацию с отказниками, донести до них
боль разлуки и глубину отчаяния. Господи, воистину надеждой жив человек.
Надеждой в человека. А получилось нечто вроде "пожаловался ягненок волку,
что волчица его маму съела!" Вобщем искренне я пыталась втолковать
"провинциальным туристам" сколько несправедливостей окружают нас, включая в
это "нас" и их тоже и пытаясь при этом обстрагироваться от своих сугубо
личных проблем.
И вдруг, случайно взглянув на одного из них более внимательно, я
увидела это характерное лицо, до боли знакомое и до смерти незабываемое.
Видно, и до Абы Таратута дошло это своим, ему ведомым путем. И тихо
скомандовал он нам /пока я пребывала в растерянности и недоумении от своего
открытия/: "Два шага назад". И мы отступили на два шага, и "туристы" без
всякой команды, а заученно четко тоже отступили вслед за нами, прикрывая нас
своими мощными торсами от окружащего мира. Со стороны они выглядели просто
группой мужчин, собравшихся в кружок и обсуждающих что-то свое, только им
интересное. А то, что они "поглотили" нас - этого уже никто не знал и не
видел. Понятно, что всяческие разговоры между нами прекратились. Так мы и
стояли молча, друг против друга, защищающие каждый свою сторону баррикад.

Мы встали по разные стороны баррикад.
Мы открыто сказали им: "Ненавидим ваш ад".
Нельзя замедлить Истории ход.
Мы - евреи, и мы совершим свой Исход.

Десять казней тебе, Фараон, предстоит.
Может, даже в итоге ты будешь убит.
Но нельзя замедлить Истории ход.
Мы - евреи, и мы совершим свои Исход.

Есть еще среди нас по природе рабы,
Не хотят они видеть ударов судьбы.
Но нельзя замедлить Истории ход.
Мы - евреи, и мы совершим свой Исход.

Мы не будем в пустыне брести сорок лет,
Мы готовы исполнить Пророков завет.
Мы по трапу на древнюю землю сойдем
И услышим, как Тикву, родное Шалом.

Мы получим еще раз священный Танах,
Чтобы сгинул навеки галутный наш страх.
Мы с тобою, израильский гордый народ.
Мы - евреи, и мы совершим свой Исход.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.1794 сек.