Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Елена Кейс - Ты должна это все забыть

Скачать Елена Кейс - Ты должна это все забыть


Студенческая жизнь с походами, вечеринками и кратковременной любовью
проходила мимо меня. В тот момент я не задумывалась над причинами своей
пассивности к окружающей меня веселой и беззаботной жизни. Сейчас, по
прошествии многих лет, когда я смотрю на свою юность отстраненным и
непредвзятым взглядом, я понимаю, что поведение мое было естественным и
органично вытекало из моего домашнего воспитания. Отношение к учебе было
заложено во мне с детства и являлось одним из основных правил той игры,
которой я была обучена еще в раннем детстве. "Запомни, - говорила мне мама,
- если ты хочешь хоть чего-нибудь добиться в жизни, ты, еврейка, должна быть
на голову выше, чем окружающие тебя неевреи. Если они учатся на пять, ты
должна учиться на десять. Это первый необходимый залог успеха". И я училась.
Мои подружки шли в кино, а я брала задачник и решала все задачи подряд с
первой до последней. Делала я это с удовольствием, не объясняя моим
соученикам причину такой усидчивости, будучи уверенной, что я посвящена в
тайну, секрет которой известен только мне.
Вторая причина моей некоторой отчужденности была более прозаическая и в
корне своем тоже была связана с мамой, хотя она об этом и не догадывалась.
Так получилось, что Анечка, сестричка моя, была внешне похожа на папу. А это
значит, что была она красивой и знала это. Я, в свою очередь, была похожа на
маму, которая особой красотой не отличалась, но и не придавала этому особого
значения. Очевидно, из самых добрых побуждений, обнимая меня и лаская, она
часто повторяла: "Ты у меня маленькая пуговочка, - имея в виду мой курносый
нос, - но ничего. Это не главное. Не родись красивой, а родись счастливой".
Результатом такого успокоительного разговора было то, что я прежде всего
усвоила - до красавицы мне далеко. И глубоко-глубоко в подсознании развился
у меня маленький, но устойчивый и колючий, как заноза, комплекс
неполноценности. И не хотела я, показав кому-нибудь свое расположение,
получить щелчок по своему курносому носу. И избавляться мне от этого
комплекса пришлось самой. И не всегда это было безболезненно как для меня,
так и для того, кого я выбирала себе в компаньоны. Ну и нельзя не упомянуть
еще одно маленькое замечание, которым мама напутствовала меня всякий раз,
когда я время от времени выбиралась с подружками на танцы или вечеринку.
"Конечно пойди, доченька, развлекись. Но учти, что я тебе доверяю". Эти
последние слова всегда сидели во мне, и я не могла определить для себя, где
та граница, переступив через которую, я потеряю доверие своей мамы. Поэтому
когда все мои подружки наперебой рассказывали о своих поцелуях с мальчиками,
я этим похвастаться не могла. С моей точки зрения мои поцелуи уже входили в
сферу маминого доверия.
Таня поступила в тот же институт, но на другой факультет. Сделала она
это абсолютно независимо от меня. Подавая документы, мы решили не говорить
друг другу, какой институт выбрали, чтобы наша дружба не повлияла на наши
профессиональные интересы. Каковы же были наши радость и удивление, когда мы
обнаружили друг друга в стенах одного и того же учебного заведения. Группа,
в которой я училась, была в меру дружной и доброжелательной. Выезжая летом
на полевые работы, что являлось обязательным дополнительным летним трудовым
семестром, мы, естественно, сплачивались, и это помогало дальнейшему общению
во время учебы.
Был у нас в группе один студент, Боб. Я вообще его не замечала, кроме
тех немногочисленных случаев, когда я просила его помочь мне разобраться в
некоторых сложных для меня практических радиоэлектронных схемах. Он с
детства был радиолюбителем, и практика для него была намного понятнее, чем
теория. У меня как раз все было наоборот. Однажды зашел он ко мне с
очередным объяснением /по моей просьбе, конечно/, и так случилось, что в это
время гостила у нас Анечка. Это, наверное, странно звучит, но она именно
погостить приезжала. Боб увидел ее и влюбился с первого взгляда. Это был не
исключительный случай для Анечки. В нее очень часто влюблялись именно с
первого взгляда. Но помню в тот раз меня почему-то это страшно задело. "Как
же так, - подумала я с оскорбленным самолюбием, - он видел меня каждый день
в течение трех лет и не обращал на меня внимания. Но стоило ему увидеть
Анечку мельком, и он потерял голову". Заноза моего комплекса больно кольнула
меня, и я решила ее вытащить. Анечка уехала в Москву, они стали
переписываться, а я обдумывать свой план выхода из душевного кризиса. Я
поставила перед собой задачу - оставалось найти решение: каким образом
"отбить" Боба у Анечки и влюбить в себя. Не скажу, что это было легко. У
каждой девушки есть свои приемы, и я выпустила свои щупальца. Конечно,
борьба была неравной, что и говорить. Анечка была далеко, а я встречалась с
Бобом ежедневно на лекциях, в лабораториях и в библиотеке. Я обхаживала его
по спирали, верно приближаясь к центру. Наступил день, когда он признался
мне в любви и написал об этом моей сестре. Я вошла в свою роль и упивалась
победой. Никаких чувств, даже похожих на любовь, у меня к нему не было. Но я
купалась в волнах его преклонения и наслаждалась своей властью. Так
закончился четвертый год моей учебы.
На пятом курсе за мной очень красиво начал ухаживать еще один студент -
Володя Кейс. Это был исключительно замкнутый мальчик, всегда державшийся
несколько отчужденно от всех. Было такое впечатление, что его никто не
интересует, и он ни на кого не смотрит. Именно поэтому знаки внимания,
которые он начал оказывать мне, были восприняты всеми в группе, и в том
числе мной, без всяких шуточек и насмешек. С самого начала в наших
отношениях появилось серьезное ядро. Я продолжала время от времени
встречаться с Бобом, ловя себя на мысли, что во время этих встреч думаю о
Володе. Боб не мог не заметить этого и очень страдал.
Во время зимних каникул Анечка пригласила меня к себе. К тому времени
/уже давно забыв про Боба/ она вышла замуж по взаимной любви, возникшей как
всегда с первого взгляда со стороны ее мужа. Я не буду, да и не имею права
вдаваться в подробности ее личной жизни. Скажу только, что ее муж, врач,
получил направление на работу в подмосковный город Калинин и жил там в
изумительном месте, окруженном лесами с протекавшей рядом рекой. Анечка
каждую неделю приезжала к нему, а во время зимних каникул у нас была
возможность побыть две недели вместе. Вот тогда-то я и пригласила Володю
поехать со мной. Стояла морозная, снежная зима, сама по себе веселящая и
бодрящая. Я была счастлива быть рядом с Анечкой, которую боготворила всю
жизнь. Я была рада видеть ее мужа, перед которым испытывала преклонение, как
перед человеком, завоевавшим мою сестру. Надо признать, что он заслуживал
уважения не только поэтому, но не об этом сейчас речь. И я была возбуждена
близостью Володи и чем-то значительным, что должно было произойти.
Помню, захотелось мне побыть одной и разобраться в своих мыслях. И
решила я сходить в магазин, что был по ту сторону реки. Подошла к берегу,
река льдом покрыта, и ясно виден путь по льду, по которому люди ходят. На
льду не просто тропинка, а дорога настоящая образовалась. Видны следы от
саней, запряженных лошадьми, и следы от полозьев детских саночек. И цвет в
этом месте не белый был, как вокруг, а желтовато-бурый, грязный. Ну, я и
пошла. А в некоторых местах чувствуется, что вода под ногами подхлюпывает:
то ли подтаяло, то ли снизу просачивается. Неприятное возникло ощущение. На
другой берег дошла и думаю, что обратно я уж по этой дороге ни за что не
пойду. Зашла в магазин, книжку купила. Даже помню, что были это рассказы
Ликока, канадского юмориста. Подошла снова к реке и пошла по непроторенной
дороге, да и дороги-то там никакой не было, логично рассудив, что лед там
толще и идти безопаснее. Сделала шагов двадцать и вдруг чувствую, что лед
подо мной трещит и ломается. Помню это ощущение ужаса и беспомощности,
страха и отчаяния, и круговорот мыслей бессвязных в голове. И медленное
погружение в ледяную воду, и крик, застывший в горле. И еще помню, что
инстинктивно руку с книжкой вверх подняла. И кровь в голове бьет, и одно
слово только в сознании: "Конец, конец, конец". Думаю, это всего несколько
секунд продолжалось, а потом я дно ощутила. Стою по грудь в воде, книжку в
сторону берега откинула и боюсь пошевелиться. Холода совсем не чувствовала.
Оглянулась - вокруг ни души. Пытаюсь о лед окружающий опереться, а он
ломается. Как выбралась - не знаю. Помню только, что до берега по льду
ползла, руками впереди себя дорогу ощупывая. Потом уж догадалась, что это
полынья была, что рыбаки во льду пробили, и она тонким льдом затянулась.
Подошла опять к грязно-бурой дороге и, как пьяная, домой направилась. Мыслей
никаких в голове не было. Удивительное ощущение пустоты. Анечка меня
увидела, ахнула, спиртом растерла и в кровать уложила. А вспомнила я этот
случай к тому, что решение выйти замуж за Володю именно тогда пришло. Как-то
сама мысль о серьезности предстоящего шага отошла на задний план.
"Подумаешь, замуж, - размышляла я тогда. - Все равно под Б-гом ходим. Все
предусмотреть невозможно".
Через месяц Володя сделал мне предложение. И хоть я в душе была готова
к этому, я почему-то воскликнула: "А как же Боб?!" "Я люблю тебя в тысячу, в
миллион раз сильнее, чем Боб, - ответил Володя, - и всю жизнь буду любить
так". Я согласилась выйти за него замуж. Но при одном условии - пожениться
после защиты диплома. Почему после? Я хорошо помню, о чем я думала тогда. И
если уж начала говорить, то скажу до конца. Я, конечно, любила Володю. Но
это не была любовь, о которой я читала в книжках. Я не умирала от страсти,
сердце мое не выскакивало из груди при его прикосновении, и я не хотела
выцарапать глаза девушке, с которой он разговаривал. Я начиталась романов, и
у меня в голове сложился определенный эталон любви. Мои чувства под этот
эталон не подходили. А вдруг, думала я, на предприятии, на котором я буду
писать дипломную работу и останусь впоследствии работать, я встречу
кого-нибудь /наверное, я мечтала о принце!/, в кого без памяти влюблюсь? И
пожалею, что вышла замуж так поспешно. Была, безусловно, еще одна веская
причина моей отсрочки. Я уже говорила, что к учебе относилась исключительно
серьезно и понимала, что замужество выбьет меня из учебного ритма.
Так или иначе о предстоящей свадьбе узнали в группе. Через некоторое
время я получила по почте посылку. Вскрыв ее, я поняла, что вселенная,
центром которой я считала себя и на которую смотрела через призму своих
чувств и переживаний, у каждого своя. Я вдруг осознала, что если причиняешь
боль другим, эта боль бумерангом возвращается к тебе. И еще я на всю жизнь
запомнила, что победа, одержанная только ради победы, за которой не стоит
великая цель, достойная затраченных сил на ее достижение, не приносит
победителю ни славы, ни удовлетворения. Вскрыв посылку, я увидела маленького
чугунного черта, двумя руками показывающего мне длинный нос, со ртом,
растянутым дьявольской усмешкой. Я поняла - так Боб оценил мою роль в наших
отношениях. Он, увы, был недалек от истины. В посылке также лежала
магнитофонная пленка. Я нашла в себе силы прослушать ее. До меня донеслась
печальная, рвущая сердце мелодия известного романса "Очи черные" в
исполнении Шаляпина. Дослушав до слов "Вы уби-и-ли меня, очи черные!" - я
разрыдалась. И не могла найти себе оправдания. Единственное, что может
смягчить мою вину, это только то, что сейчас, через тридцать лет после
описанных событий, я могу сказать, что никогда, никогда не повторяла такой
эксперимент. Через несколько месяцев после моей свадьбы Боб тоже женился.
Жизнь его сложилась неудачно. Прости меня, Боб.
Через месяц после моего согласия стать Володиной женой, в институте
происходило распределение. Как известно, все студенты, окончившие ВУЗ,
получали направление на работу. В институт съезжались представители
различных предприятий, сделавших заявку на будущих инженеров. Были
организации, которые нуждались только в одном человеке, другие - в
нескольких.
Поэтому, чтобы соблюсти справедливость, студенты высказывали свои
пожелания о работе в очередности, соответствующей их успеваемости. Это
значило, что чем лучше ты учился, тем больше возможностей для выбора своей
будущей работы ты имел. На нашем факультете было два человека, окончивших
учебу с отличием - Гена Чавка и я. Учитывая, что моя фамилия по алфавиту
стоит раньше, меня пригласили на распределение первой. Студентов представлял
декан факультета. Вокруг стола сидели заказчики с предприятий. Декан назвал
мое имя, охарактеризовал мои успехи и спросил, где бы я хотела работать.
Перечень предприятий был известен студентам заранее, поэтому я, не
задумываясь, назвала НИИ телевидения, который выбрала для своей будущей
работы. Представитель этого НИИ опустил глаза. "Мы не хотим брать женщину",
- пробормотал он. Воцарилось неловкое молчание. "Может быть у вас есть
другое пожелание?" - обратился ко мне декан после легкого замешательства. Я
назвала другую организацию. Ответом мне было гробовое молчание. Декан начал
выходить из себя. Он стал перечислять мои достоинства, зачитывать оценки из
зачетной ведомости. Представители заерзали на стульях, но рта не раскрыли.
Декан не выдержал: "Может быть, кто-нибудь сам изъявит желание пригласить на
работу нашу лучшую студентку?" Представители тупо смотрели в лежащие перед
ними чистые листы бумаги и продолжали хранить молчание. "Лена, выйдите на
минутку", - попросил декан. Я вышла. Скорее обескураженная, чем
расстроенная. Вышла и прислонила ухо к закрытой двери. За дверью послышался
гул. У всех представителей тут же прорезался голос. До меня донеслось
"еврейка", и дальше слушать было бесполезно. Через некоторое время вошел
следующий студент. Меня на заседание больше не приглашали. По окончании
распределения в коридоре ко мне подошел представитель НИИ радиоэлектроники и
сказал: "Вы видели, что никто не хотел брать вас на работу. А я решил
рискнуть и согласился. Я надеюсь, что своей работой вы оправдаете мое
доверие". И все. Праздник не получился. Фейерверк угас, не успев зажечься.
Фарс с распределением пробил первую брешь в маминой "теории игр". Я училась
хорошо, мамочка, но правила "игры" были нарушены. В одностороннем порядке.
Мне поставили нечестный "шах". Посмотрим, кому будет "мат".
Итак, мне предстояло писать дипломную работу в НИИ радиоэлектроники. Я
появилась в лаборатории. Принц не свалился на меня с неба. Обстановка была
деловой и скучноватой. Я написала и защитила диплом на отлично.
Руководителем диплома был ведущий инженер нашей лаборатории Анри Петрович.
Ох, не знала я тогда, какую роль он сыграет в моей жизни!
После защиты диплома у нас был отпуск, и мы с Володей поехали в
Челябинск, где жили его родители. Они произвели на меня прекрасное
впечатление, и мне никогда не пришлось изменить его. Родители Володи уходили
на работу, и мы оставались одни. Понятно, что Володя хотел, чтобы я стала
его женой немедленно. Обстановка безусловно способствовала его желанию. Но
образ чистой, непорочной невесты, скромно стоящей в белом воздушном платье и
вздрагивающей от дружных криков "Горько!", прочно укоренился в моем не по
возрасту детском сознании, запутанном маминым доверием и идеализированным
представлением о порядочности и долге. Сейчас я понимаю, что мучила его
напрасно.
После свадьбы мы уехали на три дня в пансионат. И оказалось, что стать
женой совсем не просто. Володя уходил вниз в вестибюль, а я горько плакала в
номере от боли и разочарования. Через три дня мы возвратились домой
расстроенные, усталые и обескураженные. Я пошепталась с мамой, и она повела
меня к врачу. К женскому. Впервые в жизни. Врач удивилась и дала пару
советов. Но больше всего были ошарашены Володины родители, которые после
свадьбы еще гостили у нас. Они намеренно оставляли нас наедине в Челябинске
и считали своим долгом задерживаться на работе, чтобы нам не мешать.
Но женой Володи я все-таки стала. И мы зажили все вместе: мы с Володей
и мои родители. Мама, будучи деловой и предприимчивой, поменяла нашу
квартиру на Невском на изумительную, можно даже сказать роскошную квартиру
на Таврической улице. Был март 1965 года. До трагических событий в нашей
семье оставалось ровно десять лет.
Первые годы моей семейной жизни остались в моей памяти как один длинный
праздничный день. Володя - сильный, высокий, стройный - создавал атмосферу
уверенности и покоя. Как-то он рассказал мне, что еще на втором курсе
института, во время какой-то экскурсии за город, в которой вся наша группа
принимала участие, какой-то студент поднял меня на руки и перенес через
ручей. Под общий хохот я весело воскликнула: "Ну уж теперь я поняла, что мой
муж должен быть высоким и сильным, чтобы носить меня на руках!" И Володя
тогда подумал, что уж по крайней мере по этому признаку он удовлетворяет
моим требованиям. И, отдавая должное его любви и преданности, я могу
сказать, что первые годы нашей совместной жизни он носил меня на руках - в
буквальном и переносном смысле.

Что сильней исчадий ада?
Слаще что, чем песнь баллады?
Что прекрасней стен Багдада?
[KI1]Ты - Любовь.

Для одних ты - как награда,
Для других - смертельней яда,
Но от старого до млада -
Ждут Любовь.

Без любви, как двор без сада,
Осень как без листопада,
Как победа без парада.
О, Любовь!

Ты очей наших услада,
Ты, как сок из винограда,
И слагают серенады
Про Любовь.


В 1967 году у Анечки родилась дочка Лариса. Анечка в то время уже
училась в аспирантуре московской Консерватории. Все ее усилия продолжать
учебу и одновременно воспитывать дочку оказались напрасными. Необходимо было
срочно найти выход из тупика. Вся цель ее предыдущей жизни, ее упорные
занятия с шестилетнего возраста и будущая карьера скрипачки вынудили ее
временно расстаться с самым дорогим, что неожиданно, но желанно появилось в
ее жизни - дочкой.
. В трехмесячном возрасте Лариса появилась у нас и стала самой большой
радостью моей жизни. Папе в то время исполнился шестьдесят один год, он тут
же ушел на пенсию и посвятил свою жизнь крошечной внучке. Мама и мы с
Володей уходили на работу, а папа становился молодой кормящей матерью! Как
он умудрялся справляться один с маленьким ребенком - ума ни приложу. Он
готовил, гулял, пеленал, а по ночам спал с ней в одной комнате, не
раздеваясь, чтобы всегда быть наготове. Надо признать, что и Лариска,
подрастая, платила ему не меньшей любовью. Моя жизнь тоже изменилась. На
работе и в транспорте все мои мысли были поглощены маленьким живым комочком.
Прибегая домой, я выхватывала Ларису у папы, и до вечера она принадлежала
мне. Чувство, которое я испытала к ней, было настолько остро и сильно и было
наполнено такой безраздельной любовью и обожанием, что начало пугать моего
мужа. Однажды он не выдержал и выразил робкое недовольство. "Запомни, -
ответила я ему серьезно, - я прежде всего мать, а потом жена". Впоследствии
я пыталась анализировать, почему к своему ребенку я не испытывала этого
безудержного восторга и безграничного взлета чувств. И поняла. С Лариской у
меня сложилась уникальная ситуация, дающая мне право любить и не быть
обремененной никакой ответственностью. Если Лариска заболевала, все тяготы
ложились на мою сестру, которая срочно приезжала из Москвы на время болезни
дочки. Врачи, лекарства, бессонные ночи, ее плач - все было уделом Анечки.
Помню, Лариске надо было делать прокол уха. Анечка держала ее на руках, а я
выбежала на улицу, захлопнула парадную дверь и отошла подальше, чтобы не
слышать ее крика. Может быть, именно из-за такой ситуации бабушки и дедушки
часто к своим внукам испытывают более острое чувство обожания, чем к своим
детям.
Воспитывали мы Лариску все хором, а потому она быстро научилась
ориентироваться в лабиринте противоречивых требований, исходящих от нас.
Помню, подобрала она как-то с пола грязную бумажку. Я тут же говорю ей:
"Лапочка моя, пойди выброси эту бумажку в мусорное ведро. Эта бумажка - фу,
кака". Идет она к мусорному ведру и по дороге встречает папу, который
понятия не имеет, что я сказала Ларисе. Он протягивает к ней руки, широко
улыбается и говорит: "Какая замечательная бумажка есть у моей девочки.
Покажи скорее дедушке. Ай-я-яй, какая прелесть!"
Работа в НИИ меня не увлекала. Очевидно, сказался тот насильственный
метод, заставивший меня очутиться именно в этой лаборатории. Мое
представление о "свободе выбора", хоть и ограниченное с самого начала
определенными рамками, но принятое мной, как необходимое условие выживания,
потерпело фиаско. До этого я представляла себя пловцом, мечтающем об
открытом море, но вынужденным довольствоваться бассейном. Из бассейна меня
пересадили в аквариум. Результатом явилось мое отношение к работе. Я
исправно выполняла порученные задания, с нетерпением смотрела на часы и, не
задерживаясь ни на минуту после рабочего дня, с удовольствием убегала домой.
Примерно через год такой однообразной и нудной деятельности я заметила
неравнодушное к себе отношение со стороны моего бывшего руководителя диплома
Анри Петровича. Собственно, заметила даже не я. Сказала мне об этом, хитро
улыбаясь, моя сотрудница и приятельница по работе. Ее намек показался мне
смехотворным. Однако через некоторое время я обратила внимание, что Анри
Петрович буквально не отходит от меня ни на шаг. А когда я обнаружила, что
он провожает меня до самого дома, следуя на почтительном расстоянии, я
поняла, что намек моей приятельницы имел под собой почву. И хотя Анри
Петрович был человеком неженатым, я, помня урок с Бобом, всячески избегала
его.
Так прошло два года моего пребывания в лаборатории. Однажды,
возвратившись из очередного отпуска на работу, я нашла в своем рабочем столе
тетрадку, исписанную мелким почерком. Это было признание в любви, записанное
в виде дневника, фиксирующее страдания человека день за днем в период моего
отсутствия. Я прочитала эту исповедь, и вполне естественное чувство
удовлетворенного женского самолюбия было заглушено сопричастностью к горю
другого человека. Состоялся серьезный разговор. Я честно объяснила свою
позицию. Но разве можно в чем-нибудь переубедить влюбленного человека? Он
всегда уверен, что его чувство сильнее всех преград.
Когда Лариске исполнилось два года, мы с Анри Петровичем уехали в
месячную командировку в Крым. Там находилась база нашего института, где
велось наблюдение за сигналами из космоса с помощью гигантского
радиотелескопа. Я страшно не хотела уезжать. Во-первых, из-за Лариски, а
во-вторых, я была уже не маленькая, глупенькая девочка и прекрасно понимала,
чем может быть чревата такая поездка. Была весна 1969 года. В поезде мне
было грустно, и перед моими глазами стояла Ларискина заплаканная мордочка, а
в ушах - ее горький плач: "Леночка, не уж-ж-ай, не уж-ж-ай!"
В Крыму мы поселились в старом замке на горе, который прозаически был
переоборудован в гостиницу базы. Моя жизнь стала напоминать мне жизнь
разорившейся герцогини: замок разрушен, средств нет, но почестей - как в
старые добрые времена. Каждое мое желание предупреждалось еще до того, как я
сама осознавала, что оно у меня есть. Анри Петрович выполнял двойную работу,
давая мне возможность отсыпаться и наслаждаться природой. Чтобы мне не было
скучно в его отсутствие, он притащил мне откуда-то ежа, с которым я
забавлялась днем и который своим неумолчным топотом не давал мне спать
ночью. Моя комната утопала в цветах, аромат которых можно было уловить даже
на улице.
Примерно через две недели Анри Петрович не выдержал. Вечером он подошел
ко мне, и намерения его никаких сомнений не вызывали. Он обнял меня и
поцеловал. Солнце опускалось в море. Я отстранилась. Он настаивал. Я
чувствовала, что могу не выдержать. И я сказала: "Если сегодня это
произойдет, то завтра я буду тебя ненавидеть". В его глазах появилось
выражение боли и презрения. "Ты не женщина, а бревно", - сказал он и ушел в
свою комнату. Больше ничего подобного не повторялось. Он был опять нежен,
вежлив, предупредителен и осторожен. Единственное сближение, которое реально
проявилось между нами, это то, что я стала называть его не по имени
отчеству, а по имени - Анри. О чем он давно просил. Кстати, именно это
внешнее и видимое изменение в наших отношениях послужило поводом веселых
насмешек и неотвратимых сплетен в нашей лаборатории. Меня это забавляло и
разнообразило пребывание на работе.
Как ни странно, но это изменение в обращении облегчило мое общение с
Анри, которое постепенно /по крайней мере с моей стороны/ перешло в чувство
огромной признательности и уважения. Стараясь не злоупотреблять его ко мне
отношением, я чувствовала, что рядом со мной есть надежный друг, готовый в
любую минуту прийти на помощь. И если я со своей стороны могла ему
чем-нибудь помочь, я с радостью делала это.
Пять лет у меня с Володей не было детей. За это время у меня случилось
два ранних выкидыша, и я впала в беспокойство. В январе 1970 года, когда мне
было двадцать восемь лет, я забеременела в третий раз. В марте, когда
Лариске исполнилось три года, Анечка забрала ее в Москву. Только сознание,
что внутри меня зреет мое собственное дитя, помогло мне перенести разлуку
без болезненных последствий. Беременность моя сопровождалась сильным
токсикозом. Меня положили в больницу и хотели ее прервать. Я отказалась. Я
лежала на кровати с тазами по обе стороны и успевала только крутить головой.
Все запахи, даже которые я раньше любила, вызывали у меня одну и ту же
реакцию. Я не могу вспоминать об этом без содрогания. Я считала дни, боялась
и ждала. Наступил сентябрь, начались схватки, мама повезла меня в больницу,
а я проклинала свою женскую долю и хотела, чтобы мама рожала вместо меня. Я
думаю, если бы мама могла, она бы согласилась. В больнице мне сказали, что
время еще не пришло. "Господи, - думала я, - что же будет, когда время-таки
придет?!"
Когда подошел срок, сомнения мои отпали. Я поняла, что меня уже домой
не вернут. В приемном покое после медосмотра все засуетились, спросили, куда
я смотрела, если не заметила, что воды давно отошли, и срочно перевели в
родильное отделение с предписанием стимуляции родов. Около меня крутились
акушерка и анастезиолог, с которыми мама /конечно же, мама/ договорилась
заранее. Мне давали что-то выпить, что-то внушали, за что-то ругали. А я
ходила из угла в угол, стонала и думала: "Как же так? Если люди рождаются в
таких муках, почему существуют войны? Почему кто-то, не рожавший и не
родивший, может убить человека, у которого есть мать, давшая ему жизнь в
таких страданиях?" Я, помню, думала именно о матери, теряющей ребенка, а не
о самом ребенке и сочувствовала тогда только ей. Ребенок еще был чем-то
абстрактным. Он причинял мне невыносимую боль, и эта боль захлестывала меня
и выплескивала из реального мира. Я уже не думала, зачем я здесь, я хотела
только освободиться от этих мучений. Врачи и сестры, казалось, намеренно
улыбались и болтали друг с другом, только чтобы позлить нас, рожениц,
теряющих самообладание и кричащих в пустоту. Прошло семь часов моих
страданий. При очередном бессчетном уже прослушивании меня врачом я успела
только услышать: "Скорее, я не слышу пульса". Медсестры, врачи, акушерка и
анастезиолог вдруг зашевелились одновременно, как будто кто-то завел и
отпустил завод. Последнее, что я помню, это склонившееся надо мной лицо
анастезиолога и нервно-спокойный приказ врача: "Щипцы, быстро!".
Сколько прошло времени до того, как я очнулась, не знаю. Я лежала одна,
и лампы на потолке проплывали мимо. Меня качало. Я не очень понимала, что
происходит. Подошла акушерка, нагнулась и утешительно сказала: "Ты не
переживай. Молодая ведь. Еще родишь". В глазах почернело. Лицо ее
расплылось, стало огромным и бесформенным. "Мой ребенок умер?!" - прокричала
я тихим голосом. Я и не знала, что можно кричать почти шепотом. "Еще не
умер. Но очень, очень плох. В барокамере он". Потом помолчала и добавила:
"Надо бы маме твоей позвонить. Ждет она. А я и не знаю, что сказать".
Она ушла. Я приподнялась. Весь персонал стоял около какой-то стеклянной
бочки. На меня никто не обращал внимания. Мимо проскользнул какой-то
практикант. "Послушайте, - позвала его я. - Мой ребенок умер?" Я даже не
знала, кого же я родила, если вообще родила. "Жив пока", - быстро сказал он,
не глядя на меня. "Господи, - шептала я в исступлении, - сделай так, чтобы
он остался жив. Пожалей меня". Через некоторое время мне наложили швы и
увезли в палату. Мой ребенок находился между жизнью и смертью. Потом уже я
узнала, что анастезиолог позвонил маме. Было три часа ночи. "Ребенок
находится в критическом состоянии. Мы не уверены, что его можно спасти", -
сказал он маме. "Он должен дожить до утра. Я повторяю - до утра. Дальнейшее
я беру на себя", - ответила мама.
Итак, меня увезли, а моему сыночку /мне сказали, что сын у меня, сын/
надо было по крайней мере дожить до утра. Вот как проходила его первая ночь,
согласно выписке из его истории болезни:
"Началась асфиксия плода /задыхаться начал мой мальчик, задыхаться/.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.126 сек.