Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Елена Кейс - Ты должна это все забыть

Скачать Елена Кейс - Ты должна это все забыть


Я в Татарстане. Об этом напоминают мне бесконечные плакаты и портреты
Ленина с чуть раскосыми глазами. У меня в каждой руке по сумке. За плечами
рюкзак. Всего - сорок килограммов. Вышла на улицу - мороз больше тридцати
градусов, ветер сбивает с ног, а под ногами такая гололедица, что невозможно
ногу передвинуть - тут же падаешь. Такси не достать. За все время, что я
находилась там, я не увидела ни одного такси. Еле добралась до какой-то
гостиницы - мест нет. Вернулась, оставила вещи в камере хранения вокзала.
Спросила, как добраться до места. Кто-то объяснил. Села на трамвай. Кругом
чужие люди, незнакомый язык. С трудом нашла больницу. Зашла. Приличное
здание. Дежурная у входа. Через минуту убедилась, что мне не сюда. Глупая,
как я сразу не догадалась, что приличные здания - не для меня. Мне
объяснили: "мое" рядом, через пустырь. И почему всегда там пустырь?!
Огромная стена. Я уже знаю, если стена - значит нашла. В стене ворота,
огромные, без единой щелочки. А рядом дверь. Без надписи. Кому надо - тот
найдет.
Мне было очень надо. Я вошла. Маленькая комната. Скамейка. Высоко в
стене - крошечное закрытое окошко. Рядом дверь во внутреннее помещение.
Постучала в окно. Секунд через десять створка поднялась. Я не успела
произнести ни одного слова, как мне выпалили: "Завтра с девяти до часу дня".
И окно захлопнулось. Я поняла, что попала по адресу. Мне оказали
соответствующий прием.
Надо было устраиваться на ночлег. Обошла три гостиницы в разных концах
города. А город мрачный, грязный, дома из красного кирпича приземистые,
похожие на острог. Люди не улыбаются. Все кругом угрюмо. Добралась до
четвертой гостиницы и сказала себе: "Отсюда меня только вынесут". Подошла к
администратору. Мест нет. Села на стул в холле. Сижу, как замороженная.
Подошла дежурная. Попросила уйти. Я снова к администратору. Духи свои из
сумочки достаю - почти полный флакон - и ей сую, молча. Не о чем говорить.
Она и так понимает, зачем я здесь. В окошке - улыбка. Духи - исчезли. Я
поняла - ночлег есть.
В комнате две кровати. Одна для меня, на другой - молодая женщина,
почти девочка. Потом узнала, что она приехала навестить свою маму в обычной
психбольнице. В той - что я вошла поначалу по ошибке. Я ей позавидовала. Это
точно помню. Видно, на худшее нет предела. Подумала, а кто может мне
позавидовать? Подумала и нашла. Та, у которой то же самое, что у меня, но
вместо мамы - сын. Стало легче, но стыдно. Прости меня, мамуля. Прости. Но
эта зацепка помогла мне выжить. Привела себя в порядок и решила сходить за
вещами. А вещи-то все - еда для мамы.
Женщина в окошке увидела, что я собираюсь выходить, и руками
всплеснула: "Вы куда на ночь глядя?" Говорю, что только восемь вечера. Вещи,
мол, нужно забрать. Она: "Вы что, здесь первый раз?" Отвечаю утвердительно.
Смеется довольная, что может рассказать мне, непутевой, нечто новое и
поучительное. "Голубушка, в Казани по вечерам нельзя одной ходить". Подумала
и добавила удовлетворенно: "Да и вдвоем тоже. Убьют". Сказала просто и
обыденно, улыбаясь снисходительно. И чуть покровительственно. Я поверила.
Потом уж, когда часто стала в Казань ездить, убедилась, что правильно
поверила. Сидя в очереди, ожидая свидания с мамой, я наслушалась страшных
историй о происходящих в Казани убийствах и изнасилованиях. А уже много
позже, в середине 80-х, в период перестройки и гласности в Советском Союзе,
когда были обнародованы закрытые прежде данные, Казань была названа городом,
держащим первое место в Союзе по числу совершаемых преступлений.
Утром встала в шесть утра, вещи забрала и прямо в тюрьму. Они ее
больницей МВД называют. Пришла - в приемной народу полно. Все сидят и ждут
чего-то. В основном народ простой сидит, в платках да валенках. Но однажды
видела очень на вид интеллигентную пару. На машине из Москвы приехали. Сына
своего навещали. Он за групповое изнасилование сидел. Его больным признали -
и сюда. Но ко всяким таким историям я позже прислушиваться начала. А тогда в
окошко постучала, створки поднялись, я на цыпочки встала и увидела человека
в военной форме. И не было на лице его никакого выражения, как будто без
лица он был. Я такое первый раз в жизни видела. Ничего живого. Татарин. Без
возраста. Лицо - которого нет - гладкое, глаза - щелочки. "Паспорт", - я
подала. Хотела добавить, что к маме приехала, но окошко уже закрылось.
Прошло минут пятнадцать. Никакого движения. Я снова в окошко стучусь.
Створки открылись - меня увидел - створки закрылись. Кто-то сочувственно
заметил: "Вызовут вас". Села и стала ждать.
И страшно от этой обстановки стало, как перед допросом. Жуткое что-то
было во всем этом. Вдруг окошко открылось, меня по фамилии выкрикнули. Пока
подошла - окошко уже закрыто, на прилавке мой паспорт. В двенадцать часов
стали выкликать. Меня не назвали. Еще одну женщину, старушку, тоже не
выкликнули. Остальные - человек десять - вошли в дверь. Стало совсем тихо.
Через полчаса вышли все, подавленные, присмиревшие какие-то. Мы со старушкой
сидим. Отупение наступило. Вдруг - вызывает. Дверь щелкает - открывается.
Длинная комната с широким длинным столом. Во всю длину комнаты. Стулья по
обе стороны. На одном конце, ближе к двери, сидит этот, без лица. Уткнулся в
бумаги. Вижу парень сидит - на другой стороне. Старушка к нему привычно
засеменила. И вижу еще дверь одну, по ту сторону. Я стою, за стол держусь и
в дверь, не мигая, смотрю. Сколько времени так стою? Этого никто не скажет.
Вдруг дверь открывается и входит женщина в белом халате, а рядом с ней
старушка в ватнике, в платке. Беззубая, сморщенная, тощая, согнутая
какая-то.
Я не узнала ее. Я не узнала маму свою! И сейчас все это перед глазами
стоит. И сейчас говорю - ее невозможно было узнать. И вдруг эта старушка,
эта тень, это подобие человека произносит маминым голосом: "Это я, доченька.
Вот видишь, какая я стала". Я на стул упала и зарыдала. Вот тогда этот, без
лица, как будто ударил: "Будете шуметь - прекращу свидание". Он так и
сказал: "Шуметь". Не плакать, не рыдать, а шуметь. Я в руки себя взяла, до
маминых рук дотянулась, а они холодные-холодные. И начала я быстро-быстро
что-то говорить, вроде: "Мамочка, ты не волнуйся. Я вытащу тебя отсюда. У
меня адвокат хороший". А она перебила и сломанно как-то, медленно сказала:
"Ты не понимаешь. Здесь люди до самой смерти сидят. Я знаю. Я вижу". А я ей:
"Не говори так. Ты не должна так думать. Я лучше знаю". А она как не слышала
и продолжает: "Папа сидит?" "Папа дома, - отвечаю. - Он к тебе в следующий
раз приедет". "Мария Степановна сидит?" - так же медленно спрашивает. Голос
тихий, равномерный, без полутонов. "Да никто не сидит. Никто", - мне хочется
крикнуть, вдолбить ей это. Но я знаю - шуметь нельзя.
Вдруг она чуть-чуть нагибается ко мне и как бы по секрету: "У меня
сифилис. Но мне никто не верит. Я прошу врача. А они не вызывают. И
перегородка в горле". Боже ты мой! Что сказать на это? Я это слушать не
хочу! Я это не выдержу! Достаю еду - котлеты, пироги. Она тут же в лице
меняется. Лицо становится злое, напряженное, что-то даже отталкивающее
появляется. И жестко так говорит, губы поджав: "Я есть ничего не могу. И не
буду. Убери это все". И тут же хватает рукой котлету и запихивает ее в рот.
Потом еще одну. Жадно так, неаккуратно. Моя мама так не ела. Я тихо плачу. Я
хочу уйти. Она как будто мои мысли прочитала, вдруг встала и пошла. И ни
слова - ни до свидания, ни привет папе, ни об Анечке не спросила.
Повернулась и ушла. Как тень.
И тут мне дурно стало. И никого рядом, кроме этого, без лица. И я
бросаюсь к нему с плачем, ведь все же человек, живой. А он отстраняет меня и
в дверь выталкивает. Вышла я на улицу. В глазах темно. Пошла, шатаясь. До
какой-то стены добралась и начала головой об эту стену биться. Бьюсь и во
весь голос ору сама себе: "Не забудь, не забудь, не забудь, что они с твоей
мамой сделали". Мамочка, родная моя, единственная, я не забыла, я никогда не
забуду. Жаль только, что тебе от этого легче не стало.
Потом в гостиницу пришла, на кровать легла и в подушку выревелась. В
Ленинград вернулась другим человеком. Поняла - той мамы, которая была у
меня, никогда уже больше не будет. Нет, они не обманывали меня, когда
сказали, что мама больна. Они сделали свое дело профессионально, они-таки
убили мою маму изнутри. Я видела ее потухшие глаза, уголки губ, загнутые
вниз и придающие ее лицу раненое выражение, я слышала ее монотонный голос и
держала ее холодную безжизненную руку. Нет, они не обманули меня, когда
сказали, что мама больна. Они только не признались и никогда не признаются,
как они сумели доконать ее так быстро и так безнаказанно. Я вернулась другим
человеком, без надежд и иллюзий, с болью в душе и камнем на сердце. Я
написала о свидании с мамой моей сестричке и знала, что нет таких слов,
чтобы об этом рассказать. Потому что не придуманы еще слова, чтобы описать
две двери по разные стороны длинного стола, мамину сгорбленную спину,
исчезающую в той, второй двери, и автоматический щелчок - дверь
захлопнулась, сожрала маму. Я слышу этот щелчок. Слышу сейчас...
Я написала своей сестричке, как могла. И послала ей свою измученную
душу.

Скажи мне, за что нам такие несчастья,
За что мы должны так страдать?
Душа, как орех, раскололась на части,
Ни склеить ее, ни собрать.

Родная, тебе шлю души я частицу,
Попробуй ее обогрей.
Она прилетит к тебе раненой птицей
С северных наших морей.

Кусочек души я оставила сыну -
Ему без нее не прожить.
Его не могу я душою покинуть,
Его не могу обделить.




А все остальное я отдала маме,
Чтоб горе и боль разделить.
Себе же на сердце повесила камень,
Чтоб тяжесть души возместить.

Написала как могла. И в ответ получила ее крик. Но это был крик
свободного человека, вставшего на нелегкий путь борьбы за угасающую жизнь
нашей недосягаемой, скрывшейся за той, второй дверью, мамы.
Я вернулась другим человеком, умудренным страданием мамы и состраданием
к отцу. Я должна была сохранить и продлить его жизнь. Я приехала и сказала
ему, что он должен уехать к Анечке. Как можно скорей. Папа отказался
решительно. Он смотрел на меня непонимающими глазами. Мое предложение
показалось ему кощунственным. "Как могло это прийти тебе в голову? - в
недоумении воскликнул он. - На кого я оставлю маму? На тебя?! Ты что, хочешь
угробить себя и оставить Андрюшу сиротой?" Я настаивала, я умоляла. Я
боялась, что они могут добраться и до папы. Если они сумели сломать,
раздавить, растоптать мою маму, сильную и закаленную, то папа погибнет там
вообще в два счета. Я продолжала его убеждать, доказывать и просить,
просить, просить уехать ради меня, ради мамы. Он отказался. Я сказала, что
через месяц мы поедем вместе в Казань.
И мы поехали. Только на этот раз я привела папу сразу же в ту
гостиницу, где ночевала сама в свой первый приезд. Та же, уже знакомая
процедура: духи - улыбка - комната на двоих. Тот же пустырь и та же стена.
Тот же человек без лица. Мне даже показалось, что те же люди в приемной.
Передо мной прокручивался тот же фильм ужасов. Дверь открылась, и мы вошли.
Я так волновалась за папу, что не заметила, как ввели маму. Я смотрела на
папу и на его лицо. Когда я увидела маму, уже сидящую перед нами, и папу,
еще ждущего, с воспаленными глазами, напряженно смотрящего на дверь, на эту
трижды проклятую, обшарпанную, ненасытную пасть в стене, я поняла, что папа
не узнал маму. Не узнал даже после моих рассказов. Не узнал свою жену, с
которой прожил сорок один год и воспитал двоих детей.
Я толкнула его и вывела из оцепенения. Он вздрогнул и взглянул перед
собой. Лицо его исказил ужас. Потом боль. Потом страх, но боль не проходила.
Он побледнел и хриплым голосом сказал: "Ну, вот видишь, Мусенька, вот и
встретились". "Да", - ответила мама безучастно. Папа замолчал. Я стала
говорить. Неестественно бодрым голосом. О чем говорила - не помню. Очень
странно сейчас - вот голос свой помню, интонации, а о чем говорила не помню
абсолютно. И вдруг мама встала и пошла. И дверь съела ее. Проглотила. И
щелчок.
Потом, уже в самолете, я поняла, что и папа стал другим человеком. Тоже
без надежд. Тоже без иллюзий. Мы сидели в самолете, и я читала ему, заикаясь
от рыданий, а он слушал - и слезы, папины слезы капали мне в тетрадь.

На свете много матерей,
На свете множество детей.

Их в муках мать должна рожать,
Кормить, поить и воспитать,
Учить людей распознавать,
Учить любить и ревновать,
Учить обиды не прощать.

На свете много матерей,
На свете множество детей.

За своего ребенка мать
Готова голову отдать,
И душу дьяволу продать,
И все, что знает, рассказать,
И сердце вынуть, как печать.

На свете много матерей,
На свете множество детей.


Но у меня одна лишь мать,
И я хочу сейчас сказать,
Вернее, громко прокричать,
Что я готова жизнь отдать,
Чтоб не страдала моя мать.

На свете много матерей,
На свете множество детей.

Они должны меня понять,
Помочь спасти мне мою мать.
Я рада на колени встать,
И их, рыдая, умолять -
Спасите, люди, мою мать!

На свете много матерей,
На свете множество детей.

Мать и дитя, дитя и мать -
Их невозможно разорвать.
Нельзя их взять и разорвать,
Чтоб жизнь обоим не сломать.

Молю, спасите мою мать!!!


Мы приехали домой, и я сказала: "Ты поедешь к Анечке, и вы спасете
маму". Папа уже был другим человеком - он согласился. Начались хлопоты, на
время отвлекшие нас от гнетущей действительности. Папа собирал документы, я
позвонила Анечке и сказала, что папа принял решение. Анечка развернула
бурную деятельность. И не напрасно. Она умудрилась встретиться с женой
президента Коста-Рики. Маленькая страна с прекрасной, понимающей, отзывчивой
женой президента! В Советский Союз полетел "Вызов" от Анечки и письмо из
Коста-Рики. Письмо пришло раньше. Папа еще не успел подать документы на
выезд, как раздался телефонный звонок из ОВИРа. Вежливый, хорошо
поставленный женский голос спросил: "Это Марк Соломонович? Тут пришло письмо
из Коста-Рики с просьбой ускорить рассмотрение ваших документов. Но мы не
можем их найти. Когда вы их подали?" "Я еще не подавал", - ответил папа. И
голос его прозвучал одновременно радостно и разочарованно. Противоречивые
чувства раздирали его. Он хотел уехать. Он надеялся, что будет полезнее
маме, находясь в Израиле и присоединившись к Анечкиной борьбе. Но не хотел
покидать меня и думал, что если ОВИР примет отрицательное решение - отъезд
отменится помимо его воли.
Папа подал документы и получил разрешение. Спасибо тебе, сестричка! Ты
продлила жизнь папы. Пятого мая 1976 года папа уехал. Ему было семьдесят
лет. Мы сидели в аэропорту и болтали о всяких пустяках. Никто из нас не
осмеливался затрагивать больные темы. Пришла его очередь оформлять багаж.
Нужно было доплатить за лишний вес. Чтобы как-то разрядить обстановку, папа
попытался пошутить: "Может быть, вы мне сделаете скидку за мой преклонный
возраст?" - и улыбнулся кассирше. "Вся ваша порода такая. На всем хотите
заработать, даже стоя уже одной ногой в могиле", - прошипела кассирша в
ответ. Я хотела закатить скандал. Папа успокоил меня. До скандалов ли нам
было из-за таких пустяков? Я обняла его и прошептала, прижавшись к его щеке,
что, по крайней мере, такие высказывания он слышит последний раз в жизни.
"Это избавит тебя от ностальгии", - сказала я.
Время неумолимо двигало нас к расставанию. О пустяках говорить уже не
хотелось, а о происходящем - мы не решались. Наступило молчание. Каждый из
нас думал о своем. А может быть, мы думали об одном и том же? Папуля, родной
мой! Я думала о том, как будет невыносима для меня разлука с тобой, и в тот
момент проклинала себя, что уговорила тебя уехать; что ты самый лучший отец
на свете; что я люблю, люблю тебя до боли. И еще я думала - увижу ли я тебя
еще раз?! А о чем ты думал, папочка? Я никогда не узнаю этого - и никогда не
увижу тебя еще раз. Никогда. Пятого мая 1976 года ты уехал от меня
навсегда...
После отъезда папы мы с мужем и Андрюлей переехали в квартиру на
Таврической, а свою до поры до времени заперли на ключ. До поры до
времени... У меня начались безрадостные будни, осложненные безденежьем. С
работы меня уволили еще в марте 1975 года, сразу же после ареста мамы. Тогда
начальник отдела вызвал меня и сообщил, что мое молчание относительно
отъезда моей сестры в Израиль несовместимо с продолжением моей трудовой
деятельности в стенах Института радиоэлектроники. При этом он сказал что-то
невнятное и о моем желании покинуть пределы СССР. Я не прореагировала ни на
его слова, ни на их решение меня уволить. Шел первый месяц маминого ареста.
Начались мои допросы. Проблемы работы и безработицы казались проблемами из
другого, нормального мира. Волнения по таким пустякам в то время были
излишней роскошью для меня. Я даже не заострила внимание, что моим анкетам,
заполненным "не по форме", без подписи моего мужа и без "Вызова" из Израиля,
по-видимому, был дан ход. "Черный" ход.
Отсутствие денег я ощутила в полной мере после папиного отъезда. До
этого у папы была пенсия, и он ухитрялся помогать нам. А кроме того, мы
продавали все, что не было описано КГБ и что возможно было продать хоть за
три рубля. Так мы реализовали мамину шубу и папину дубленку, шапки, шарфы и
книги. И каждый раз, продавая какую-нибудь вещь, мы с папой радовались, как
дети. Но и вещам пришел конец. Кроме того, отъезд папы потребовал
дополнительных расходов. Анечка присылала посылки, но из-за огромной пошлины
они были скорее моральной поддержкой. Не могу не вспомнить добрым словом
Володиных родителей. Они делали все от них зависящее, чтобы поддержать меня.
Однако расходы мои были необозримо больше. Адвокат, поездки к маме и
посылки ей поставили меня перед неразрешимой проблемой. И я начала продавать
описанные вещи, не задумываясь о последствиях. Собственно, идея эта возникла
неожиданно, и самое удивительное - в некоторой степени с подачи КГБ. Я уже
говорила, что почти все описанные вещи были снесены в одну из комнат, и
комната была опечатана. Я расписалась, что обязуюсь комнату не вскрывать. В
противном случае мои действия преследовались бы по закону. С тех пор прошло
больше года. Папа уехал. Однажды пришел Новиков с каким-то сотрудником. Они
вскрыли комнату и большинство вещей вывезли. Комнату оставили
незапечатанной, при этом Новиков, как всегда вежливо, но подчеркнуто
убедительно сказал: "Я надеюсь, вы понимаете, Елена Марковна, что за
оставшиеся вещи вы несете полную ответственность". Я, безусловно, это
понимала.
А вот чего не понимал Новиков, так это то, что я несу еще
ответственность перед своей мамой. Через месяц после вывоза вещей,
просматривая без особой цели протоколы обысков и описи имущества, у меня
вдруг заныло от страха под ложечкой. Я вдруг обнаружила, что Новиков не
оставил мне никакого документа об изъятии им части вещей. Все, что имелось у
меня на руках, - это моя расписка о сохранении вещей в опечатанной комнате.
Я помню, как сердце у меня екнуло и, посоветовавшись с адвокатом, я
позвонила в КГБ. Напомнив Новикову об изъятии, я заметила, что у меня нет об
этом никаких подтверждающих документов. И в ответ услышала
снисходительно-предупредительное: "Вы, Елена Марковна, о вещах, что мы
забрали, не тревожьтесь. Они в надежном месте. А вот оставшиеся вещи - это
ваша личная ответственность". Но, повесив трубку, меня вдруг осенило: "Кто и
как сможет обвинить меня, если я эти вещи продам? Ответственность к делу не
пришьешь. Эта их самоуверенность и нарушение порядка изъятия вещей помогут
мне выйти из денежного тупика".
Не могу сказать, что я начала продавать эти вещи с легким сердцем. Или
без страха. Да и покупателя надо было найти надежного. Ведь не понесешь же
их в комиссионный магазин. Но это были уже технические трудности. Преодолеть
их труда не составило. Но и тогда, и сейчас меня не покидает мысль, что это
мама, на свои деньги посылала себе посылки и расплачивалась с адвокатом! Я
же при этом была только посредником и, наверное, не лучшим.
Ежемесячные поездки к маме стали со временем бессмысленными. Мне
говорили, что она отказывается от свиданий. Проверить это было невозможно. Я
начала приезжать раз в три месяца. Безрезультатно. Дверная пасть, сожравшая
маму, не хотела ее выпускать. Сведения о маме стали напоминать сведения,
получаемые мной в процессе следствия от Новикова. За дверью, которая
поглотила маму, стоимость человеческой жизни оценивалась по шкале полученных
ими инструкций.

Человек - он живой,
Его жизнь, как цветок.
Не топчите ногой,
Не срывайте не в срок.

Но есть люди, как псы.
Их клыки, как клинки.
Под покровом грозы
Рвут других на куски.

А гроза, как напасть,
Как в аду голоса.
Каждый может пропасть
В пасти жуткого пса.

Человек - он живой.
Его жизнь коротка.
Нету жизни другой.
Эта жизнь не легка...

Несмотря на то, что мои поездки в Казань стали пустой формальностью, я,
как одержимая, продолжала раз в три месяца ездить туда. Казань... Я ненавижу
этот город. Я ненавижу его вокзалы и аэропорт, где билетов никогда нет и
приходится простаивать перед кассой бесконечными часами, тупо глядя на
равнодушное лицо кассира, пытающегося чем-то занять себя при полнейшем
отсутствии работы. Однажды, простояв так четыре часа, боясь отойти от кассы
даже на секунду, терпение мое было вознаграждено. Кассирша встала и
направилась в туалет. Кассиршам тоже иногда надо было! Я - бегом за ней.
Стою около ее кабинки, судорожно сжимая огромную коробку шоколадных конфет.
Я уже давно научилась ездить с подарками. Она вышла и чуть не закричала,
увидев в сантиметре от себя мои умоляющие глаза и при этом почувствовав, что
я толкаю ее обратно в кабинку. Я не знаю, что подумали остальные посетители
этого заведения, когда я затолкала кассиршу, нырнула за ней и защелкнула
дверь. Там, в кабинке, и произошел деловой разговор. Она вышла с конфетами,
а я с обещанием билета. Следующим рейсом я улетела.
С самого первого моего свидания с мамой, узнав ее адрес, я начала
писать ей письма. Ежедневно. Не сделав ни одного исключения за долгие годы.
Это превратилось в своего рода болезнь. Я не могла заснуть, не написав
письма. Конечно, письма были похожи друг на друга, как близнецы-братья. В
основном писала об Андрюше: что сказал, что ел, где был; о том, что папа и
Анечка здоровы и шлют привет; если было письмо от Анечки, значит кратко о ее
новостях. Я писала короткие, немного суховатые письма, зная, что прежде
всего они попадают в чужие бездушные руки и проверяются холодным взглядом
людей без лица и без сердца. А хотелось мне написать совсем другое и послать
своей маме свою любовь и свою боль.

Сердце сжато в комок, в кулак,
Сердце сжато в кулак - вот так!

Сердцу трудно и нечем дышать,
Сердцу больно - но надо стучать.

Сердце плачет, но нету слез,
И без слез - это тоже всерьез.

Сердцу тесно и душно в груди,
Сердцу надо сидеть взаперти.

Сердце хочет всегда быть с тобой,
Сердцу нужно найти там покой.

Сердце хочет себя разорвать -
Хоть кусочек тебе отослать.

Сердце бьется, ломает дверь
И кричит оно мне - ты верь!

Хоть сверлит его боль, как дрель,
Но кричит оно мне - ты верь!

Сердце ждет - ему надо ждать.
Только где ж на все силы взять?!




 
 
Страница сгенерировалась за 0.102 сек.