Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Андрей Платонов - Ювенильное море

Скачать Андрей Платонов - Ювенильное море


x x x

На следующий день доярку Айну понесли в гробу два выходных
пастуха. За ее гробом шла подруга - профуполномоченная,
провожавшая тело, несмотря на неплатеж Айной членских взносов;
тут же находился кузнец Кемаль, вздыхавший все время от
какой-то нечленораздельной силы; затем двигался Умрищев с
Божевым, и в стороне ото всех шла Надежда Босталоева, держа за
руки Мемеда, малолетнего брата Айны. Впереди гроба шел Вермо.
Один скотник имел хроматичесхую гармонию и дал ее Вермо, чтобы
музыка сопровождала погибшую.
До могилы было далеко - версты две. Друг Айны, кузнец
Кемаль, выбрал для погребения сухое песчаное место и вырыл там
могилу, чтобы девушка побольше пролежала целой.
Когда вышли подальше, Николай Вермо сыграл по слуху
"Аппассионату" Бетховена; в течение игры он чувствовал радость
и победу и желал отомстить всему миру за беззащитность
человека, которого несли мертвым следом за ним. Существо жизни,
беспощадное и нежное, волновалось в музыке, оттого что оно еще
не достигло своей цели в действительности, и Вермо, сознавая,
что это тайное напряженное существо и есть большевизм, шел
сейчас счастливым. Музыка исполнялась теперь не только в
искусстве, но даже на этом гурте - трудом бедняков, собранных
изо всех безнадежных пространств земли.
С пустого неба солнце освещало землю и шествие людей; белая
пыль эоловых песков неслась в атмосферной высоте вихрем,
которого внизу было не слышно,- и солнечный свет доходил до
земной поверхности смутным и утомленным, как сквозь молоко.
Жара и скука лежали на этой арало-каспийской степи; даже
коровы, вышедшие кормиться, стояли в отчаянии среди такого
тоскливого действия природы, и неизвестный бред совершался в их
уме. Вермо, мгновенно превращавший внешние факты в свое
внутреннее чувство, подумал, что мир надо изменять как можно
скорей, потому что и животные уже сходят с ума. В этом
удручении Вермо спросил у Босталоевой, что ей представлялось,
когда он играл.
- Мне представлялась какая-то битва,- как мы с кулацким
классом, и музыка была за нас!- ответила Босталоева.
Вермо сыграл далее свое сочинение, заключавшее надежду на
приближающийся день жизни, когда последний стервец будет убит
на земле. Вермо всегда не столько хотел радостной участи
человечеству - он не старался ее воображать,- сколько
убийства всех врагов творящих и трудящихся людей.
Поэтому его музыка была проста и мучительна, близкая по
выразительности к произношению яростных слов. Одна пьеса Вермо
такой и была, и он сыграл ее, когда гроб поднесли к степной
песчаной могиле. Умрищев и Божев не понимали музыки Вермо; они
думали, что эти звуки имеют горестное значение, и понемногу
плакали из приличия.
Около открытой могилы уже сидела Федератовна и смотрела
внутрь земли. Она смерти не боялась, ей только было удивительно
- куда же денется ее активная сила, если придется умереть, и
кто будет болеть тогда старой грудью за совхозное дело.
- А ты что ж мало плачешь-то?- спросила она у Божева.-
Ишь какой сухой весь пришел!
- Ветер слезы сдувает, Мавра Федератовна,- объяснил
Божев.
- Ветер?- удивилась Федератовна.- А ты отвернись от него
на тихую сторонку и плачь!..
Божев отвернулся и посилился добавочно поплакать, гладя
свое лицо со лба вниз,- но Федератовна, обождав, подошла к
нему, провела рукой по лицу, попробовала слезную влагу Божева
на язык и обнаружила:
- Разве это слезы? Они же не соленые! Ты пот со лба на
глаза себе сгоняешь - ты вон что надумал, кулацкий послед!
- Ей-богу, это слезы, Мавра Федератовна,- увещевал
Божев,- у тебя язык не чует.
- У меня-то не чует?- допытывалась Федератовна.- А если
б и чуял, так я своему языку не поверю, я только уму своему
верю да партии большевиков!..
Айну в тот момент положили на край могилы. Все прибывшие
люди стояли вокруг покойной и смотрели в ее лицо, уже снедаемое
ветхими силами смерти, старое, как у Федератовны.
- Прощай, дочка!- сказала Федератовна и, согнувшись,
поцеловала Айну, и видно было, как тело старухи стало
изнемогать от немощи, от забот и от злости к действующему,
живому врагу.
Надежда Босталоева расцеловала девушку-киргизку страстно и
несколько раз, а Умрищев только коснулся рукой ее лба и
произнес:
- Что ж тут горевать или поражаться: смерть всегда
присутствует в текущих делах истории!
Вермо попрощался с Айной предпоследним; целуясь с умершей,
он подумал, что если б она осталась жива, он мог бы жениться на
ней. Афанасий же Божев припал к Айне в последнюю очередь и
зарыдал над ней искренним голосом.
- Это он от страха старается: горя в нем нету!-
определила Федератовна страдание Божева.
Но Божев поднял лицо кверху, и все увидели на нем открытую
печаль. Кузнец Кемаль спустился в могилу, и ему подали гроб;
Кемаль уложил получше гроб в земле и прибил крышку, навеки
отделив умершую от ее врагов и товарищей, от всей будущей
жизни, которую Айна хотела как девушка и комсомолка.
Брат Айны, Мемед, не горевавший по сестре, потому что она
стала для него страшная и чужая, подошел к Божеву и сказал ему:
- Дядь, на ней твоя веревка осталась. Она кругом пуза
завязана. Ты ее лучше возьми.
Кемаль сейчас же вскрыл гроб и развязал у покойной пояс.
Это была крученая бечева, какие применяют для кнутов. Кемаль
тут же отдал эту бечеву Божеву и закрыл гроб вторично.
- Ей больно было, а ты ее бил!- равнодушно сказал Мемед
Божеву, глядя на крученую бечеву.- Она взяла и умерла, а ты с
веревкой остался!

x x x

На гурт "Родительские Дворики" прибыло много народа.
Москвич, член правления Скотоводобъединения, и худой секретарь
недалекого райкома партии повели так называемое глубокое
обследование всего мясосовхоза; Умрищев же был на воле и давал
начальству такие объяснения, которыми старался поставить всех в
тупик.
- Был ли на совхозе распространен ваш лозунг "А ты не
суйся!"?-спрашивал Умрищева секретарь райкома.
- Был, конечно,- охотно отвечал Умрищев; чем вопрос был
опасней, тем Умрищев добрее и подробней отвечал на него.- Вот
Божев сунулся к Айне
- ее погубил и сам пропал. Этот лозунг, дорогой товарищ, идет по всему
свету еще от Иоанна Грозного, а Грозный ведь был глубокий человек: ты
возьми данные истории! Желаешь, я тебе предложу кое-что для чтения?
- Не желаю,- говорил секретарь.- Вы мне скажите другое:
сколько ежедневно пропадало молока в совхозе? Сколько у вас
выдаивалось из совхозных коров молока - руками окрестных
кулаков и зажиточных единоличников? Можете ответить?
- Ну, еще бы!- сообщил Умрищев.- Наша старушка
Федератовна совалась, вот, повсюду и говорила мне, что ведер
тысячу. А если б она не совалась, то и до тебя бы дело не дошло
и вопроса такого бы не стояло.
- Хорошо,- спокойно произносил секретарь, безмолвно
борясь со своим сердцем.- Сколько племенных совхозных коров
кулаки обменяли на свой беспородный скот? При содействии
Божева, конечно!
- Я в этот счет не вмешивался,- с точностью отвечал
Умрищев.- Я вел глубокую тактику и довольно принципиальную
политику. А именно: пускай хоть кулаки, хоть бедняки, хоть кто,
поменяют немножко своего скота на наш. Кулака раскулачат,
бедняк войдет в колхоз - и все совхозное племя попозже или
пораньше все равно очутится в обобществленном секторе. А вот в
этом-то и скажется доброе, хозяйственное и ведущее влияние
совхоза на колхозную прицепку. Тебе теперь понятно?
- Вы подлец и дурак,- тихо сказал секретарь, бледнея от
сдерживаемого страдания.- Кулак порежет наш племенной скот, а
ваш беспородный скот принесет нам одни убытки и повальные
болезни.
- Какой это ваш и какой это мой скот?- спросил Умрищев.-
Я имею собственность только в виде идейных мыслей, а не коров,
я ношу при себе билет члена партии! Ты, брат, особо-то не
суйся!
- Вы правы,- говорил секретарь,- билет члена партии вы
носите при себе. Но я не прав, что сволочь его носит!
Умрищев вскочил во весь рост, желая как можно мужественней
возмутиться, но вдруг икнул два раза подряд от нервного страха
и заикал далее беспрерывно.
- Это я... книг начитался. Это я... исторически хочу... Ты
гляди на меня, как...
- Как на икающего оппортуниста,- сказал секретарь.
- Хоть бы... так,- икая, соглашался Умрищев.
- Как на второго убийцу киргизской девушки и как на
кулацкого мерзавца!
Здесь Умрищев позабыл икнуть очередной раз и вовсе
освободился от икоты.
Секретарь райкома отвел глаза на маленькое окно гуртовой
избы и что-то подумал о летнем дне, блестевшем за стеклом. Он
вообразил красоту всего освещенного мира, которая тяжко
добывается из резкого противоречия, из мучительного содрогания
материи, в ослепшей борьбе, и единственная надежда для всей
изможденной косности - это пробиться в будущее через истину
человеческого сознания - через большевизм, потому что
большевизм идет впереди всей мучительной природы и поэтому
ближе всех к ее радости; горестное напряжение будет на земле
недолго. Секретарь райкома вспомнил затем Надежду Босталоеву,
чьи черные таинственные волосы, скромный рот и глаза, в которых
постоянно стоит нетерпеливое искреннее чувство, создавали в
секретаре странное и неосновательное убеждение, что эта женщина
одним своим существованием показывает верность линии партии, и
вся голова, туловище, всякое движение Босталоевой соответствуют
коммунизму и обеспечивают его близкую необходимость; Босталоева
бы умерла при торжестве кулачества или мелкой буржуазии. Но
секретарь был приучен большевизмом к беспощадному разложению
действительности, и он сказал самому себе, не обращая внимания
на Умрищева: "Я, наверно, субъективно люблю Босталоеву и
наряжаю ее в идеологическое подвенечное платье... Я опоздал -
ее надо давно назначить на гурт, пусть она покажет себя в
действии, и я полюблю ее сильнее или разлюблю совсем..."
Умрищев тем временем настолько обозлился на все сущее, что
решил уехать в дальний сибирский район, сделаться там
секретарем и основать районное негласное оппортунистическое
царство, в форме Руси Иоанна Грозного или мещерского племени:
все равно ничего не будет, пускай хоть покой обоснуется в
отдаленном месте, а прожить можно одним пеньковым промыслом или
даже не евши, чем так теоретически мучиться.
- Как теперь партия?- спросил Умрищев.- Наверно,
разлюбит меня?
- Очевидно,- сказал секретарь и послал его к прокурору,
который уже давно ожидал Умрищева где-то на завалинках гурта.
- Ну, тогда я соваться начну!- пообещал Умрищев.-
Как-нибудь она меня полюбит!- И ушел.
Как только завечерело, секретарь начал пить чай и позвал к
себе Босталоеву с мальчиком Мемедом, чтобы угостить их
чем-нибудь сладким. Федератовна же пришла по своей доброй воле
и начала причитать беспрерывно, что районная контора
задерживает контингенты стройматериалов для совхоза, что
переводы кредитных лимитов опаздывают, что среди пастухов слаба
культработа и мало заметно самозакрепление. При этом она
плакала горючими слезами, так как у нее серьезно болело сердце,
и запивала чаем потерю своих сил. Вспомнив об Айне, она уж не
могла нагореваться: ведь было же четко и ясно, что Божев -
классовый враг, отчего она не поверила своему предчувствию,
своему ноющему сердцу, а ждала фактов, либеральничала и
объективно помогала совершиться смерти.
- Бабка-дура,- сказал Мемед.- Всегда плачет и всегда
живет. Сестра не плакала, а умерла...
- Я тебя в ясли завтра отдам: у подкулачников брехать
научился?-сказала старуха.
- Там страшно,- произнес мальчик.
- А чего тебе страшно там?- спросила Босталоева.
- Там старик с бородой как картина висит,- сказал Мемед
- Бабкин жених...
Секретарь и Босталоева поняли мысль ребенка и засмеялись, а
Федератовна обиделась за Карла Маркса, хотя секретарь уверял
ее, что и Маркс бы улыбнулся сейчас.
- Ты знаешь, отчего умерла твоя сестра?- спросил
секретарь у Мемеда.
- Бабка говорила - от нее,- ответил Мемед,- у бабки
бдительность пропала. А сестру Афанас измучил, не бабка.
Мальчик представлял сестру с живостью всех фактов ее
мучения. Она жила тогда за десять верст от гурта, в землянке у
дальнего пастбища. Божев приезжал туда верхом на лошади и с
кнутом, а доярки и Айна с ними в бане не мылись, горячего к
обеду не варили и спали от работы мало. Но Айна не горевала,
потому что хотела сделать социализм, только чесала под рубашкой
ногтями. Божев приезжал на коне, ел пышки из своего мешка и
забирал с собою пастухов - оставил только одного на пятьсот
коров с быками. На ночь стадо расходилось без пути, пастух
засыпал, а утром плакал нарочно, как будто от страха и горя,
потому что в стаде начали пропадать полные красные коровы и
являлись худые или мелкие, которые жрали и не росли,- молока
же давали по четыре кружки. Именные быки тоже скрылись куда-то,
а пришли незнакомые - они ходили скучные и худые, и совхозные
коровы их били, а неизвестные быки молчали. Айна не стала
спать, вышла на ночь пасти стадо, ходила в темноте и узнала,
что приезжали верховые мужики, пригоняли своих коров с быками и
угоняли совхозных. Айна ходила за чужими людьми следом, дошла
до степных хуторов и возвратилась. Потом она пошла на гурт за
людьми и ружьями, но ее встретил Божев и вернул обратно: "Ты,-
говорит,- бежать от стада хочешь, ты летунья, ты врешь, я сам
считаю коров по списочному числу". Когда сосчитал, оказалось
верно. Божев изругал Айну: "Тебе замуж надо, ты бесишься - все
коровы целы, разве ты помнишь все пятьсот коров в морду?"-
"Помню",- сказала Айна и побежала из стада на гурт. Божев дал
ей время побежать, а потом нагнал и бил кнутом, как летунью,
которая срывает планы прокормления рабочих и служащих.
Айна упала, Божев ее взял и привез. Скоро Божев прислал
нового пастуха, потому что старый пастух пропал вместе с
десятью коровами и маточным быком; новый пастух угонял стадо
далеко и приводил его к вечеру без молока. Айна была умная и
узнала, что кулацкие и зажиточные жены выдаивают коров вдалеке.
Она тайно добежала до директора Умрищева, но Умрищев сказал ей:
"Не суйся, работай под выменем, чего ты все бесишься!"
Айна не вернулась в стадо, а пошла в районный комитет
партии. К ней пристали еще две подруги-доярки, которые бежали
навсегда от жизни в степи, Айна же шла по делу. Божев скакал за
ними полдня; доярки прятались, но Божев разглядел их с лошади и
опять бил Айну кнутом, как кулацкую девку, которая срывает
дисциплину и уводит рабочую силу. Айна говорила ему, что идет
выходить замуж за тракториста, Божев же спросил у нее отпускной
талон и снова рубцевал, что не было талона. Однако двух других
доярок Божев не задержал, и они убежали, довольные, что
спаслись, и пропали бесследно. Когда Божев остался с Айной один
в пустых местах, он вдруг весь осознался и стал напуганным. От
страха смерти, которая достанется ему за порчу батрачки, Божев
вдруг полюбил Айну. Он задумал так сильно и искренно обнять
Айну, чтобы его любовь дошла к ней до сердца и она бы за все
простила ему и согласилась быть женой. Он стал добрым, плакал
до вечера у бедного подола Айны, обнимал ее измученные ноги и
бегал в истоме по песчаным барханам. Айна все время не давалась
ему, потом опять пошла дальше в район. Но Божев вновь достиг ее
и шел за ней молча, бросив лошадь, а вечером изувечил ее, когда
Айна, усталая и измученная, легла на землю. Айна схватила
Божева за горло, когда была под его тяжестью, и душила его, но
сила клокотала в горле Божева, он не умер, а сестра Мемеда
ослабела и заснула. Наутро Божев оправил оборванную Айну,
отыскал лошадь, подпоясал доярку бечевой от своего кнута и
повез женщину на гурт, все время искренно лаская доярку за
плечи, а встречным людям говорил, что он на ней скоро женится,
так как полюбил. Айна стала смирная; ей дали два выходных дня
подряд, и она, обмывшись в бане, ходила с Мемедом по полю и так
целовала брата, что плакала от своей жадности и нежности к
нему. Потом она сказала Мемеду, как большому, все, что было, и
ушла за конфетами в совхозный кооператив. Целую ночь она не
приходила, а после ночи увидели, что она висит мертвая на
постройке колодца и под ногами у нее лежит кулек с конфетами и
зарплата за четыре месяца.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0427 сек.