Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Андрей Платонов - Ювенильное море

Скачать Андрей Платонов - Ювенильное море


x x x

Тем временем как Босталоева была в командировке, в
"Родительских Двориках" умерло восемнадцать коров, а у одного
быка непонятным образом был отрезан член размножения, и бык
тоже умер.
Кроме того, семь коров были убиты в драке животных у
дальнего водопоя, когда бык не сумел установить правильной
очереди: старые коровы начали стервенеть и бодаться и семерых
трехлеток кончили на месте.
Федератовна же лежала десять дней, больная животом и
поносом, и только терла десны во рту, не имея зубов, чтобы ими
скрипеть.
Високовский лично производил вскрытие коров и нашел
причиной их смерти крупную нечищеную картошку, которую им
скормили либо нештатные пастухи, либо неизвестные подкулачники.
Високовский призвал к павшим коровам выздоравливающую
Федератовну и, заплакав редкими слезами, жалобно сказал:
- Я не могу больше служить в таком учреждении!.. Я
специалист, я никаких родных в мире не имею, а здесь животных
воспитываю, а ваши кулаки их картошками душат, ваши колодцы
сухими стоят... Если кулаки у вас еще будут, а воды все мало и
мало, я уеду отсюда. Я два года любил телушку Пятилетку, в ней
уж десять пудов веса было, я мясного гения выращивал здесь, а
ее теперь затоптали в очереди за водой! Это контрреволюция: я
умру - или жаловаться буду!..
Федератовна скучно поглядела на Високовского, как глядела
на обычно на беспартийных.
- Какие это наши кулаки, дурак ты узкий!.. Езжай на
дальние степи стеречь гурты, я всех пастухов арестовала.
- Сейчас поеду,- вытерев лицо, смирно согласился
Високовский.
Федератовна сняла с работы также Вермо и Кемаля вместе с их
бригадами, рывшими котлованы под ветряную мельницу и еще под
одно сооружение, смысл которого Вермо до приезда Босталоевой
никому не говорил,- всю живую людскую наличность Федератовна
бросила в мясные гурты.
Сама же Федератовна села в таратайку и поехала без
остановки в умрищевский колхоз.
В колхозе была тишина, из многих труб шел дым, слабый от
безветрия и солнечной жары,- это бабы пекли блинцы; на дворах
жили толстые мясные коровы и лошади, на улицах копались куры в
печной золе и из века в век грелись старики на завалинках,
доживая свою позднюю жизнь. Грустные избы неподвижно стояли под
здешним старинным солнцем, как бедное стадо овец, пустые дороги
выходили из колхоза на вышину окружающих горизонтов, и
беззаботно храпели мужики в сенцах, наевшись блинцов с
чухонским маслом. Еще на краю колхоза Федератовна встретила
четырех баб, которые понесли в горшках горячие пышки в совхоз
своим арестованным мужьям-пастухам; однако те бабы, видно, не
особо горевали, так как ихние туловища ходили ходуном от сытых
харчей и бабы зычно перебрехивались.
Тоска неподвижности простиралась над почерневшими
соломенными кровлями колхоза. Лишь на одном дворе ходил вол по
кругу, вращая, быть может, колодезный привод; водило, к
которому был привязан вол, оказалось слишком длинным, так что
для вола требовался большой круг и ему разгородили соседние
плетни; поэтому вол то выходил на улицу, то скрывался на гумно.
Одинокий поющий звук ворота, вращаемого бредущим одурелым
животным, был единственным нарушением в полуденной тишине
дремлющего колхоза.
Федератовна остановила свою таратайку и пошла сквозь по
избам: ее всегда возмущала нерациональная ненаучная жизнь
деревень, устройство печек без правильной теории
теплоиспользования, общая негигиеничность и классовое
исхищрение зажиточных жителей.
В первой же избе, которую посетила Федератовна, была бьющая
в глаза ненормальность: в печке стояли два горшка с жидкой
пищей и бежали наружу, а баба сидела на лавке с чаплей и не
принимала мер.
Федератовна как была, так и бросилась в печку и выхватила
оттуда оба горшка голыми руками.
- Нет на вас образования, серые черти!- с яростью сказала
Федератовна хозяйке.- Ведь жидкость-то расширяется от
температуры, дура ты обнаглелая,- зачем же ты воду с краями
наливаешь: чтоб жир убегал?.. А в колхоз небось шла -
брыкалась! Да как же тебя, домовую, образованию научить, если
прежде всего единоличного демона твоего не задушить в тебе...
У-у, анчихристы, замучили вы нашего брата!.. Дай вот я к тебе
еще приду... Я еще погляжу, как ты в ликбез ходишь, какая ты
общественница здесь, дура неумильная!..
Федератовна ушла с несчастным сердцем, а дворовая баба
сначала обомлела, а потом ощерилась.
В другой избе Федератовна начала кушать молоко и сливки и
раскушала, что это совхозная продукция, отнюдь не колхозная:
слишком высок процент жира и пенка вкусна. Здесь старушка
ничего не сказала, а только вздохнула с протяжностью и положила
зло в запас своего сердца.
На следующем дворе мужик-колхозник экстренно помчался
куда-то, не видя гостью, а гостья села на лопушок и обождала
его; в запертом сарае в тот час кто-то томительно рычал и
давился, и вскоре оттуда же стали доходить мучительные звуки
расставания с жизнью. Федератовна подошла к сараю и заметила в

нее, облизывая языками ее уже утомляющееся смертью лицо. В тот
момент мужик примчался обратно: он держал в одной руке топор, а
в другой квитанцию и, отперев коровник, умертвил свое животное
топором, зажав квитанцию в зубах. Кончив дело, мужик засунул
руку в пасть коровы и вынул оттуда громадную размятую картошку,
обмоченную кровью и слизью.
В эти моменты некоторые жители уже управились заметить
таратайку Федератовны, и зажиточные ребятишки летали по дворам,
предупреждая кого нужно, что появилась сама старуха, чтоб все
сидели смирно, а остаточное кулачество пусть прячется в
колодцы. Спустя ряд мгновений в деревне потух ряд печек и
несколько последних, исхищренных кулаков полезли по бурьянным
гущам к колодцам и залезли в них по веревкам, а в колодцах сели
на давно готовые, прибитые к шахте табуретки и закурили.
Федератовна как только вышла с последнего двора, как
глянула своей зоркостью на изменившийся дух деревни, так у нее
закипело все, что было внутри, даже съеденное кушанье.
Она пошла тогда к старому бедняку, своему другу, Кузьме
Евгеньевичу Иванову, который в тот час облеживался после
работы.
Кузьма Евгеньевич со всей симпатией встретил старушку и
открыл ей тайну умрищевского колхоза.
- Я ведь здесь, как Союзкиножурнал,- сказал старик
Кузьма, любивший туманные картины еще со старого времени,- все
вижу и все знаю... Тут что делается, кума, аж последняя теория
замирает в груди!.. Дай-ка я тебе чайку погрею в чугуне.
Погрев чаю, бедный старик торжественно объявил, что он
вчерашний день организационно покинул колхоз и стал
революционным единоличником, ибо Умрищев учредил здесь
кулачество.
Федератовна вцепилась здесь в бедняка-старика и, склонив
его книзу за отросток волос, начала драть оборкой юбки по
заднице:
- Вот тебе, революционный единоличник! Вот тебе
кулачество! Вот тебе Союзкиножурнал! Все видишь, все знаешь -
так не молчи, действуй, бунтуй, старый сукин сын!.. Вот тебе
теория, вот тебе - в груди она замирает! Не будь, не будь -
либералистом не будь! Старайся, старайся, активничай, выявляй,
помогай, шагай, не облеживайся, не единоличничай, суйся, суйся,
суйся, бодрствуй, мучитель советской власти!..
Укротившись в этом бою и выпив чаю, чтоб не пропадала
кипяченая вода, Федератовна пошла проверять экономику колхоза.
Она обнаружила, что на каждом дворе была полная живая и мертвая
утварь - от лошади до бороны, не говоря уже про
пользовательных, про молочных или шерстяных животных. Что же,
спрашивается, было обобществлено в этом колхозе?
Никакой коллективной конюшни или прочей общественной службы
Федератовна не нашла, хотя и прощупала всю деревню сквозь, даже
в погреба заглядывала и на чердаки лазила.
С этим непонятным мнением и бушующим сердцем Федератовна
появилась к председателю Умрищеву. Умрищев, оказывается, жил в
той самой избе, по усадьбе которой бродил вол, таская ярмо
привода.
Умрищев сидел в занавешенной комнате, на столе у него
горела лампа под синим абажуром, и он читал книгу, запивая
чтение охлажденным чаем. Кроме лампы на столе Умрищева кружился
вентилятор и подавал в задумчивое лицо человека беспрерывную
струю воздуха, помогающую неустанно мыслить мыслителю. Зная
науку, Федератовна расследовала действие вентилятора и нашла,
что он кружится силой вола, гонимого погонщиком, который ходил
вослед животному с лицом павшего духом, вол передавал свою
живую мощь на привод, а от привода шли далее - через
переходные оси-канаты, за канаты были привязаны веревки, а уж
вентилятор вращала суровая нитка.
- Здравствуй, негодный!- сказала Федератовна.
- Здравствуй, старушка!- ответил Умрищев.- Что это тебя
носит по всей территории?! Ты бы лучше жила всидячку и берегла
силу в голову.
- Ты что это?.. Где у тебя тут диалектика в действии? Ты
что - ты кулачество здесь рожаешь?.. Я все, батюшка, знаю, я
все, батюшка, видела!.. Замолчи, несчастный схематик,- сейчас
тебя тресну!
- Садись,- сказал Умрищев, держа одну руку близ
утомившейся головы, а другую кладя на зачитанную страницу,-
садись, старушка: встоячку я не говорю... Ты у меня видела
отсутствие обезлички - первый этап моего руководства.
- Какое такое отсутствие обезлички?- как молодая,
затрепетала вся Федератовна.- А ты знаешь, что твои колхозники
пастухами у нас были, что они коров наших в гроб кладут, целые
гурты твои бабы обдаивают, что...
- Ты не штокай, старушка,- возразил Умрищев,- ты тверже
руководи, соблюдай классовую политику в отношении рабсилы и
держись четче на своем посту.
Старуха подвигала пустыми деснами во рту и даже вымолвить
ничего не смогла от напора ненавистных чувств.
- Ты погляди на мое достижение,- указывал со спокойствием
духа Умрищев,- у меня нет гнусной обезлички: каждый хозяин
имеет свою прикрепленную лошадь, своих коров, свой инвентарь и
свой надел - колхоз разбит на секции, в каждой секции - один
двор и один земельный надел, а на дворе одно лицо хозяина,
начальник сектора.
- А чьи же это лошадки у твоих хозяев?
- Ихние же,- пояснил Умрищев,- я учитываю чувственные
привязанности хозяина к бывшей собственной скотине: я в этом
подходе конкретный руководитель, а не механист и не богдановец.
Старуха дрогнула было от идеологической страсти, но с
мудростью сдержалась.
- Старичок, старичок,- слабо сказала она,- а в чем же
колхоз у тебя держится?
- Колхоз держится только во мне,- сообщил Умрищев.- Вот
здесь,-Умрищев прислонил ладонь к своему лбу,- вот здесь
соединяются все противоречия и превращаются силой моей мысли в
ничто. Колхоз - это философское понятие, старушка, а философ
здесь я.
- А все у тебя состоят в колхозе, старичок?
- Нет, бабушка,- пояснил Умрищев,- я не держусь
абсолютных величин: все абсолютное превращается в свою
противоположность.
- Покажи-ка мне классовую ведомость,- спросила
Федератовна.
Умрищев показал графу на бумаге, что двадцать девять дворов
бедных и маломощных хозяев не состояло в колхозе: они
отписались назад с приходом Умрищева, а всего в деревне было
сорок четыре двора.
Федератовна вскочила с места всем своим округлым телом,
собираясь вступить с Умрищевым в злобное действие, но в дверь
вошел в валенках чуждый человек.
- Здравствуй, товарищ Умрищев,- у меня горе к тебе
есть!- сказал пришедший.
- Горе?- удивленно произнес Умрищев.- Для теоретического
диалектика, товарищ Священный, горе всегда превращается в свою
противоположность: горя боятся только идеалисты.
Священный, конечно, согласился, что горе для него не ужас,
однако у него прокисли прошлогодние моченые яблоки в
кооперативе и стали солеными, как огурцы, а морковь пролежала
свою сладость и приобрела горечь.
- Это прекрасно!- радостно констатировал Умрищев.- Это
диалектика природы, товарищ Священный: ты продавай теперь
яблоки как огурцы, а морковь как редьку!
Священный жутко ухмыльнулся своим громадным пожилым лицом,
на котором лежали следы возраста и рубцы неизвестных побоищ; он
с непонятной жадностью поглядел на старушку, а затем сразу
захохотал и умолк с внезапным испугом, точно ощутив какое-то
свое, контрольное, предупреждающее сознание. От его смеха по
комнате понесся нечистый воздух изо рта, и понятно стало, какую
мощную жрущую силу носил в себе этот человек, как ему трудно
было жить среди гула своего работающего организма, в дыму
пищеваренья и страстей.
Священный сел на скамейку в одышке от собственной
тяжести,- хотя он не был толст, а лишь громаден в костях и во
всех отверстиях и выпуклостях, приноровленных для ощущения
всего постороннего. Сидячим он казался больше любого стоячего,
а по размеру был почти средним. Сердце его стучало во
всеуслышание, он дышал ненасытно и смотрел на люден
привлекающими, сырыми глазами. Он даже сидя жил в
целесообразной тревоге, желая, видимо, схватить что-либо из
предметных вещей, воспользоваться всем ощутимым для единоличной
жизни, сжевать любую мякоть и проглотить ее в свое пустое,
томящееся тело, обнять и обессилить живущее, умориться,
восторжествовать, уничтожить и пасть самому смертью среди
употребленного без остатка, заглохшего мира.
Священный вынул рукой из мешка, пришитого к своим штанам,
кашу, съел четыре горсти и начал зажевывать ее колбасой,
изъятой из того же мешочного кармана; он ел, и видно было, как
скоплялась в нем сила и надувало лицо багровой кровью, отчего в
глазах Священного появилась даже тоска: он знал, как скудны
местные условия и насколько они не способны удовлетворить его
жизнь, готовую взорваться или замучиться от избытка и
превосходства. Надувшись и шумя своим существом, Священный
молча жевал, что лежало в его кармане.
Умрищев, вспомнив про пищу и про то, что мысль есть
материалистический факт, попросил у Священного пищи. Священный
так чему-то обрадовался, что выбросил, как рвоту, жеваное изо
рта и вынул из бокового мешка кривой кусок колбасы, законченной
на огне. Умрищев без внимания взял колбасу, но Федератовна как
глянула на этот продукт, так взвизжала, как девушка, и
зажмурилась от срама: она узнала бычий член размножения,
срезанный у производителя совхоза.
Умрищев же, начитавшись физико-математических наук, ничем
теперь не брезговал, поскольку все на свете состоит из
электронов, и съел ту колбасу.
Открыв глаза, Федератовна бросилась энергично на Умрищева и
укусила его; однако ж благодаря беззубию старушки Умрищев не
узнал боли и подумал, что в старухе загорелись стихии
остаточных страстей - преддверие гроба. Захохотавший,
развонявшийся Священный также получил укус Федератовны, но он
лишь обрадовался, почувствовав укус старухи.
На столе Умрищева остановился вентилятор; в дверь пришел
сонный, унылый погонщик с топориком и сказал, что вол был сытый
и здоровый, но скучный последнее время и умер сейчас: наверно,
от тоски своего труда для ненужного человека.
- Я теперь кандидат партии и ухожу со двора,- сказал
погонщик.-Бабушка,- обратился он к Федератовне,- ты с
совхоза, возьми меня туда.
- А что с тобою такое, родимец?- спросила Федератовна.-
Чего ты прежде не сигнализировал, какой ты кандидат партии!..
- Мне, бабушка, неважно тут стало, у меня сердце
испортилось от них и ум уморился...
- А отчего ж у тебя сердце-то испортилось?
- От них,- сказал вентиляторный батрак.- У них такая
наука, чтоб бить совхоз и твердеть зажиточному единоличнику...
Мишка Сысоев двух телок у совхоза свел - а ты не знала,- он
члену кооперации товарищу Священному их на фарш продал, в
кооперации товарищ Священный постоянно фарш на машине крутит,
раньше хотел сосисочную фабрику открывать - теперь войны
ожидает... Мишка Сысоев и Петька Голованец в пастухах были у
тебя и хотели коров увезть: они порезали их на степи, а товарищ
Священный обещал им лошадь, потом подрался с нею и убил
лошадь,- коров черекнули, а везти не на чем, тут ты поймала
пастухов и в амбар заперла. Они теперь сидят, кричат - им там
мочи нету, а бабы им блинцы пекут из твоего молока, а мука
своя...
- Я не давал установок бить совхоз!- вскричал Умрищев.-
Я теоретик, а не практик: я живу здесь лишь как исторически
заинтересованная личность, а в последнее время перехожу на
точные науки, в том числе на физику и на изучение бесконечно
больших тел! Это клевета классового врага на ряды теоретических
работников!
Священный по-страшному и беспрерывно хохотал, а Умрищев
глубоко, но чисто теоретически возмущался.
На дворе же все время шел жаркий день, стареющий в ветхой
пустынной пыли, покрытой чадом тления местной почвы, и весь
колхоз находился в этой туманной неопределенности атмосферы.
- Ведь здесь же была ликвидация кулачества: кто же тут
есть?- узнавала Федератовна, держа бдительный взгляд на всех
присутствующих людях.- Где же тут сидит самый принципиальный
стервец?
- А здесь они,- вяло показал погонщик на Умрищева и
Священного,- а под ними зажиточные остатки, которые жир
наживают на твоей говядине с совхоза. У тебя за год сто коров
семнадцать дворов съели - и мало, а ты один обман знала...
Федератовна на вид не удивилась, только подернулась гусиной
кожей возбуждения.
- А чего ж бедняки-колхозники глядели и молчали?-
спросила она.
- А это же я и есть бедняк-колхозник.- с собственным
изумлением сказал погонщик, сам в первый раз додумав, кто он
такой.- Как же я молчу, когда я весь говорю. На тебе топорик,
а то товарищ Священный сейчас убьет тебя.
Священный, чуть двинувшись, схватил погонщика
вентиляторного вола поперек и начал давить его слабое тело до
смерти, но погонщик стукнул его топором в темя незначительным
ударом уставших рук, и оба человека упали в мебель. Умрищев,
вообще не склонный к практике действий, обратил внимание
Федератовны на полную неуместность происходящего факта. Тем
временем лежащий Священный был далеко не мертвый и пробил
ногами стену на улицу, высунувшись конечностями в деревню, но
уже обратно он не мог подобрать свои ноги, потому что погонщик
терпеливо дорубал голову своего врага.
Федератовна взяла погонщика за руку и увела его на двор.
Погонщик напился на дворе воды, поглядел на оставшийся без
Священного мир и повеселел.
- Это я работал на жаре без шапки, у меня голова ослабла,
и я тебе знать ничего не давал. Как буду на совхозе работать,
так куплю себе шапку.
- Нет, малый,- сказала Федератовна,- ты в совхозе не
будешь работать... Ты зачем, поганец, человека убил?- что ты
- вся советская власть, что ли, что чуждыми классами
распоряжаешься? Ты же сам - одна частичка, ты хуже электрона
теперь?
Погонщик помутился на вид и опустил рано стареющую голову.
- Это, бабушка, от жары: мне голову напекло... Дай я вот
шапку куплю!
Федератовна пригнула погонщика и погладила его лохматую
голову.
- Нет, ты брешешь - голова у тебя нормальная...
На околице колхоза встал вихрь кругового ветра и поднял с
земли разные предметы деревенского старья. Позади вихря шла не
колеблясь прочная туча дорожной пыли. Это двигалось добавочное
стадо в "Родительские Дворики", уже многие сутки одолевая
пешком полтораста верст. Позади стада ехали на волах гуртовщики
и ели арбузы от жажды.
Федератовна отправила убийцу-погонщика в совхоз со стадом и
велела ждать ее, а сама села в таратайку и направилась в район,
в комитет партии.
В районе Федератовна не застала секретаря партии - он умер
вскоре после свидания с Босталоевой, потому что у него
вскрылась от истощения тела внутренняя рана гражданской войны.
Новый секретарь, товарищ Определеннов, уже взял курс дела в
умрищевском колхозе и еще имел в своем распоряжении всю картину
бушующих капиталистических элементов, окружающих "Родительские
Дворики".
А сейчас он грустно жалел, что не управился лично объездить
колхозы умрищевского влияния, когда даже старушка мчится
неустанно в таратайке по степи и действует энергичной силой.
Федератовна начала обижать Определеннова упреками, что он
хуже покойника и руководит районом из своего стула, что он
скатится в конце концов в схематизм и утонет в теории самотека.
Секретарь, хотя и чувствовал свое слабое недовольство, все-таки
радовался наличию таких старушек в активе района.
- Бабушка,- сказал с любовью к ней Определеннов,-
Умрищева мы сегодня обсудим на бюро и отдадим из партии к
прокурору, а тебя мы перебрасываем из совхоза на место
Умрищева. Ты согласна?
Федератовна почувствовала было тоску, но сознание враз
справилось в ней с ничтожным чувством личности, и она сказала:
- Согласуй с директором и пиши путевку, товарищ
Определеннов... Либо социализм, либо нет - ведь вот вопрос-то!
Отвернувшись, Федератовна, как всякая рядовая бабка из
масс, вытерла в знак огорчения свои глаза краем кофты - она
чувствовала свое расставание с Босталоевой.
- Ты это что?- спросил Определеннов.
- Ты пиши, ты пиши наше партийное - а это мое, старое
бабье, выходит наружу.
- Да то-то!- сказал Определеннов, предначертывая какую-то
повестку дня.- А я думал, ты горюешь о чем-то.
- Да то ништ не горюю, да то ништ не скучаю!- закричала
вдруг Федератовна.- Иль я безгрудая, бездушная, нездешняя
какая!.. Родные мои Дворики, Надюшка моя, товарищ Босталоева,
отымает меня Умрищев-злодей, уж смеркается сердце мое,
схоронилися вы за дорогою.. .- и, склонившись плачущим лицом
на стол секретаря, старуха заголосила на весь районный центр.
Через час терпеливый Определеннов спросил у нее:
- Ну как, бабушка?
- Обсохла уж,- ответила Федератовна.- Давай инструкцию
на ликвидацию умрищевской школки.
Определеннов длительно улыбнулся и не стал учить умную и
чувствительную старушку, поскольку она сама уже постигла все.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.1082 сек.