Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

В.Ропшин (Б.Савинков) - Конь бледный

Скачать В.Ропшин (Б.Савинков) - Конь бледный


10 сентября.

Елена тайком приходит ко мне и быстро, как воды, текут часы и недели.
Весь мир теперь для меня в одном, -- в моей к ней любви. Свернут свиток
воспоминаний, помутилось зеркало жизни. Передо мною глаза Елены, ее губы, ее
любимые руки, вся ее молодость и любовь. Я слышу ее смех, ее радостный
голос. Я играю ее волосами, я жадно целую ее горячее и счастливое тело.
Падает ночь. Ночью глаза еще ярче, смех еще звонче, поцелуи больнее. И вот
снова, как чары: южный странный цветок, кровавый кактус, колдующий и
влюбленный. Что мне террор, революция, виселица и смерть, если она со мной?
.. Она входит робко, опуская глаза. Но вот вспыхнули огнем ее щеки, звенит
ее смех. У меня на коленях она поет беззаботно и звонко. О чем ее песни? Я
не знаю, не слышу. Я чувствую ее всю и радость ее звучит в моем сердце, и во
мне уже нет печали. А она целует и шепчет:
-- Все равно ... Пусть ты завтра уйдешь ... Но сегодня ты мой ... Я
люблю тебя, милый.
Я не пойму ее. Я знаю: женщины любят тех, кто их любит, любят любовь.
Но сегодня муж, завтра я, послезавтра опять его поцелуи... Я ей однажды
сказал:
Как можешь ты целовать двоих?
Она подняла тонкие брови.
-- Почему, милый, нет?
И я не знал, что ответить. Я злобно сказал:
Я не хочу, чтобы ты целовала его.
Она рассмеялась.
-- А он не хочет, чтоб я целовала тебя.
-- Елена ...
-- Что, милый?
-- Не говори со мной так.
-- Ах, милый мой, милый... Что за дело тебе, кого и когда я целую?
Разве я знаю, кого ты еще целовал? Разве я хочу и могу это знать? Я сегодня
люблю тебя... Ты не рад? Ты не счастлив?
Я хочу ей сказать: у тебя нет стыда, нет любви... Но я молчу: разве в
моей душе живет стыд?
-- Слушай, -- смеется она, -- зачем ты так говоришь? То можно, это
нельзя. Умей жить, умей радоваться, умей взять от жизни любовь. Не нужно
злобы, не нужно убийства. Мир велик и всем хватит радости и любви. В счастье
нету греха. В поцелуях нету обмана ... Так не думай же ни о чем и целуй...
И потом говорит еще:
-- Вот ты, милый, не знаешь счастья... Вся твоя жизнь только кровь. Ты
железный, солнце не для тебя ... Зачем, зачем думать о смерти? Надо радостно
жить ... Неправда ли, милый?
И я в ответ ей молчу.

12 сентября.

Я опять думаю об Елене. Быть может, она не любит меня, не любит и мужа.
Быть может, она любит только любовь. Только в любви ее яркая жизнь, для
любви она родилась на свет и во имя ее сойдет в могилу. И когда я думаю так,
во мне встает отрадная злоба. Что из того, что Елена со мною, что я целую ее
прекрасное тело и вижу любящие, в сиянье, глаза? .. Она с улыбкой уходит к
мужу, она любовно живет его жизнью. Меня томит мысль о нем, об этом юноше,
белокуром и стройном. И иногда, в тишине, я ловлю себя на мечтах, глубоких и
тайных. И тогда мне кажется, что я думаю не о нем, а о том, кого уже нет и о
ком я со злобою думал прежде. Мне кажется, что генерал-губернатор все еще
жив.
Вот я иду тернистым путем. На узкой моей тропинке стоит он, ее муж. Он
мешает мне: она любит его.
Я смотрю, как в садах изнемогает усталая осень. Рдеют холодные астры,
облетают сухие листья. Утренники свивают траву. В эти дни увя-данья четко
встает привычная мысль. Я вспоминаю забытое слово:
Если вошь в твоей рубашке
Крикнет тебе, что ты блоха,
Выйди на улицу
И -- убей!

13 сентября.

Генрих все эти дни прожил в Москве. У него в Замоскворечье семья.
Только сегодня он уезжает в Петербург к Эрне.
Он отдохнул, пополнел и окреп. Глаза у него блестят и уже нет вялых
слов. Я давно не видел его.
Мы сидим с ним в трактире. Здесь когда-то бывал с нами Ваня. Генрих ест
и в промежутках между едой говорит:
-- Читали, Жорж, что в "Революционных Известиях" пишут?
-- О чем?
-- Да о генерал-губернаторе.
-- Нет, не читал.
Он возмущен и говорит горячо:
-- Пишут о значении не только для Москвы, но и для всей России. Я
согласен: этот акт -- перелом. Теперь увидят, как мы сильны, поймут, что
партия победит, не может не победить.
Он вынимает тонкий листок печатной бумаги.
-- Вот, Жорж, прочтите.
Мне скучно слушать его, скучно читать. Я отстраняю бумагу рукой. Я
говорю с неохотой:
-- Спрячьте. Не стоит.
-- Что вы? Как же не стоит? Ведь для этого вся работа.
-- То есть, чья же работа?
-- Наша работа, конечно.
-- Для газетной статьи?
-- Вы смеетесь ... Печатное слово необходимо. Нужна пропаганда террора.
Пусть массы поймут, пусть идея борьбы проникнет в деревню. Разве не так?
Мне скучно. Я говорю:
-- Бросим об этом. Слушайте, Генрих, вы ведь, любите Эрну? ..
Он роняет ложку в тарелку и густо краснеет. Потом дрогнувшим голосом
говорит:
-- Откуда вы знаете?
-- Знаю.
Он в смущеньи умолк.
-- Ну, так берегите ее... И желаю вам счастья.
Он встает, долго ходит по грязному кабинету. Наконец, говорит тихо:
-- Жорж, я вам верю. Скажите мне правду.
-- Что вам сказать?
-- А вы не любите Эрну?
Мне смешно его хмурое, в красных пятнах, лицо. Я громко смеюсь.
-- Я? Люблю Эрну? Что вы? Бог с вами.
И никогда .. . никогда не любили?
Я говорю раздельно и ясно:
-- Нет. Не любил.
Его лицо расцветает счастливой улыбкой. Он приветливо жмет мне руку.
-- Ну, еду. Прощайте.
Он быстро уходит. Я долго сижу один за грязным столом, между грязными
тарелками. И вдруг безудержно смешно: я люблю, она любит, он любит ... Что
за скучная песня.

14 сентября.

Я сегодня не видел Елены. Я ушел вечером в Тиволи. Как всегда бесстыдно
гремел оркестр, пели цыгане. Как всегда бродили женщины между столов, и их
платья шуршали шелком. И я, как всегда, скучал.
За соседним столом пьяный морской офицер. Блестит в стаканах вино,
вспыхивают бриллианты у дам. До меня долетает смех и бессвязный говор.
Медленно ходит стрелка часов.
Вдруг я слышу:
-- Что вы скучаете здесь?
Офицер, шатаясь, протягивает мне стакан. У него багровые щеки и
подстриженные усы. Такие усы носил генерал-губернатор.
-- Как вам не стыдно скучать ... Позвольте представиться: Берг...
Пойдемте к нам, за наш стол ... Дамы вас просят ...
Я встаю, называю себя:
-- Инженер Малиновский.
Мне все равно, где сидеть: я лениво сажусь за их стол. Все смеются, все
чокаются со мной. Плачут скрипки, а за окном сереет рассвет.
Вдруг я слышу, кто-то спросил:
-- Где Иванов?
-- Какой Иванов?
-- Да полковник Иванов. Куда девался Иванов?
Я вспоминаю: начальник Охранного отделения Иванов. Уж не его ли зовут?
Я наклоняюсь к плечу соседа.
-- Извините, не жандармский ли полковник Иванов?
-- Ну да ... конечно ... Он самый ... друг и приятель ...
Меня жжет желанный соблазн. Я не встану. Я не уйду. Я знаю: этот
Иванов, конечно, носит с собою мой портрет. Я щупаю револьвер и жду.
Входит Иванов. Он похож на купца, рыжебородый и толстый. Грузно садится
за стол и пьет водку. Нас, конечно, знакомят.
-- Малиновский.
-- Иванов.
Он пришел сюда пить и мне опять уже скучно.
Вот опять желанный соблазн, -- подойти к нему и шепнуть:
-- Джордж 0'Бриен, полковник.
Но я молча встаю. На дворе плачет дождь, спит каменный город. Я один.
Мне холодно и темно.

15 сентября.

Я спрашиваю себя: зачем я в Москве? Чего я могу добиться? Елена только
любовница. Она никогда не будет женой. Я знаю это и все-таки не могу уехать.
Я знаю также, что лишний день -- лишний риск и что на карте стоит моя жизнь.
Но я так хочу.
В Версале, в парке, с веранды видны озера. Между нежными боскетами и
кокетливыми клумбами их берега чертят четкие линии. Влажным дымом клубятся
фонтаны, молчат зеркальные воды. И над ними сонный покой.
Я закрываю глаза: я в Версале. Я бы хотел забыть об Елене, я бы хотел
сегодня покоя. Течет река жизни. День встает и уходит. А я, как раб на цепи,
с моей любовью.
Где-то вдали ледяная высь. Горы блещут лазурью, девственным снегом.
Люди мирно живут у их ног, мирно любят и с миром же умирают. Им светит
солнце, их греет любовь. Но, чтобы жить, как они, нужны не гнев и не меч...
И я вспоминаю Ваню. Может быть, он и прав, но белые ризы не для меня:
Христос не со мной.

16 сентября.

-- Милый мой, отчего ты всегда печальный, -- говорит мне Елена, --
разве я не люблю тебя? Вот смотри, я подарю тебе жемчуг.
Она снимает с пальца кольцо. В золотом кольце, как слеза, большая
жемчужина.
-- Береги ее ... Это моя любовь. Она доверчиво обнимает меня.
-- Ты горюешь, что я тебе не жена? О, я знаю: брак, -- привычка любви,
вялая, без блеска любовь. А тебя я хочу любить ... Я хочу красоты и
счастья...
И задумчиво говорит еще:
-- Почему люди пишут разные буквы, из букв слагают слова, из слов --
законы? Этих законов библиотеки. Нельзя жить, нельзя любить, нельзя думать.
На каждый день есть запрет... Как это смешно и глупо .. . Почему я должна
любить одного? Скажи, почему?
И я опять ничего не умею ответить.
-- Вот видишь, Жорж, ты молчишь. Ты тоже не знаешь. Разве ты никого не
любил? . .
Мне жутко. Да, я любил не одну и я никогда не знал, зачем пишут законы.
Она говорит мои же слова. Но теперь я в них чувствую ложь. И я хочу ей об
этом сказать, но не смею.
У ней тяжелые, черные косы. Они упали на плечи. В темной рамке кудрей
лицо ее бледнее и тоньше. И глаза ее ждут ответа.
Я молча целую ее. Я целую ее невинные руки, ее сильное молодое тело.
Поцелуи мучат меня. Вот опять завороженная мысль, -- мысль о том, кто, как
я, целует ее, и кого она любит. И я говорю:
-- Нет, слушай, Елена ... Или он, или я ... Она смеется.
-- Вот видишь: я раба, а ты господин... А если я не хочу выбирать? ..
Скажи, зачем выбирать?
За окном шумит дождь. В полутьме я вижу ее силуэт, ее большие, черные
ночью, глаза. И я говорю, бледнея:
Я хочу так, Елена.
Она грустно молчит.
-- Выбирай.
-- Милый, я не могу ...
-- Я сказал: выбирай.
Она быстро встает. Говорит решительно и спокойно:
-- Я люблю тебя, Жорж:. Ты это знаешь. Но я не буду твоей женой
никогда.
Она ушла. Я один. Только жемчуг ее со мною.

17 сентября.

Елена любит свое прекрасное тело, свою молодую жизнь. Говорят, в этой
любви свобода. Мне смешно: пусть Елена раба, а я господин, пусть я раб, а
она свободна... Я твердо знаю одно: я не могу делиться любовью. Я не могу
целовать, если целует другой.
Ваня искал Христа, Елена ищет свободу. Мне все равно: пусть Христос,
пусть Антихрист, пусть Дионис. Я не ищу ничего. Я люблю. И в моей любви мое
право.
Вот опять багровый цветок опьяняет меня. Опять свершается тайное
колдовство. Я, как камень в пустыне. Но в руке моей -- острый серп.

18 сентября.

Вчера было то, чего я ждал и во что втайне не верил. День скорби и
поруганья. Я шел по Кузнецкому мосту. Ползал молочный туман, таял волнистою
мглою.
Я шел без цели, без мыслей, как корабль в волнах без руля.
Вдруг в тумане сгустилось пятно, колыхнулась неясная тень. Прямо
навстречу мне быстро шел офицер. Он взглянул на меня и сразу остановился. Я
узнал: муж Елены. Я впился глазами в глаза и в темных зрачках прочел гнев.
Тогда я мягко взял его под руку и сказал:
-- Я ждал вас давно.
Мы молча пошли по Тверской. Мы шли долго во мгле и оба знали свой путь.
И были близки, как братья. Так вышли мы в парк.
В парке осень. Ветви голые, -- решетка тюрьмы. Тает туман, в тумане
мокнет трава. Пахнет гнилью и мохом.
Далеко, в заросшей чаще, я выбираю тропинку. Я сажусь на срубленный
пень и холодно говорю:
-- Вы узнали меня?
Он молча кивает мне головою.
Вы знаете, зачем я в Москве?
Он кивает опять.
Ну, вы знаете: я не уеду.
Он с усмешкой говорит:
-- Вы уверены в этом?
Уверен ли я? Я не знаю. Кто поймет, кого любит Елена. Но я говорю
только:
А вы?
Пауза.
Вот что: вы уедете из Москвы. Поняли? Вы.
Он вспыхнул гневным румянцем. Но говорит хладнокровно:
-- Вы сумасшедший.
Тогда я, молча, вынимаю оружие. Я меряю восемь шагов по траве и кладу
на концах их мокрые прутья: барьер. Он следит со вниманием. Я кончаю. Он
говорит, улыбаясь:
-- Что ж, вы хотите драться?
-- Я требую: уезжайте.
Белокурый и стройный, он смотрит мне прямо в глаза. И насмешливо
повторяет:
Вы -- сумасшедший.
Я говорю, помолчав:
-- Вы будете драться?
Он отстегнул кобуру, нехотя вынул револьвер. Потом подумал минуту и
говорит:
Хорошо ... Я к вашим услугам.
Вот он уже у барьера. Я знаю: я бью в туза на десять шагов. Промаха
быть не может. Я поднял револьвер. На черной мушке пуговица пальто. Я жду.
Тишина. Я говорю очень громко:
-- Раз... Он молчит.
-- Два и ... три.
Он стоит неподвижно, грудью ко мне. Его револьвер опущен. Он
насмехается надо мной ... Вдруг какой-то горячий и жесткий комок сжимает мне
горло. Я в гневе кричу:
-- Стреляйте...
Ни звука. Тогда я медленно, радостно, долго нажимаю курок. Желтым
светом сверкнуло пламя, пополз белый дым.

Я потел по мокрой траве и наклонился над телом. Он лежал на тропинке
ничком в холодной и мягкой грязи. Странно согнулась рука, широко раскинулись
ноги. Сеял дождь. Была мгла. Я свернул в чащу леса. Уже сумерки набежали.
Между деревьями -- ни зги. Я шел, и не было цели. Так идет корабль без руля.

20 сентября.

В Цусимском бою бессмысленно гибли люди. Темная ночь, в море мгла,
ходит зыбь. Как огромный раненый зверь, прячется броненосец. Чуть чернеют
черные трубы, молчат гремевшие пушки. Днем дрались, ночью бегут, ждут атаки.
Сотни глаз шарят тьму. И вдруг вопль -- крик испуганной чайки: "Миноносец по
борту" ... Вспыхнул прожектор, белым светом ослепла ночь.
А потом... Кто на палубе, -- кинулся в море. Кто внутри, за кованой
броней, -- бьется о люк. Медленно тонет корабль, уходит носом под воду.
Машинисты в машине кулями срываются вниз. Их бьют железные цепи, крошат
колеса, душит дым, обжигает пар. Так гибнут они. Бессмысленно-безымянная
смерть.
А вот смерть еще. Север, море, северный шторм. Ветер рвет паруса,
взвивает белую пену. В серых волнах рыбачья лодка. Серый день меркнет
бледною зарею. Где-то вдали загорелся маяк. Красный, белый и снова красный.
Люди застыли на скользком носу, вцепились в канаты. Ропщет волна, брызжет
дождь ... И вдруг сквозь вой ветра -- медленный звон. У низкого борта бьется
колокол на воде и звонит. Это бакан. Это мель. Это смерть ... И потом опять
ветер, небо и волны. Но уже нет никого.
И смерть еще: я убил человека... До сих пор я имел оправдание: я убиваю
во имя террора, для революции. Те, что топили японцев, знали, как я: смерть
нужна для России. Но вот я убил для себя. Я захотел и убил. Кто судья? Кто
осудит меня? Кто оправдает? Мне смешны мои судьи, смешны их строгие
приговоры. Кто придет ко мне и с верою скажет: убить нельзя, не убий. Кто
осмелится бросить камень? Нету грани, нету различия. Почему для террора
убить -- хорошо, для отечества -- нужно, а для себя -- невозможно? Кто мне
ответит?
Вот в окно глядит ночь, я вижу горящие звезды. Блещет Медведица,
струится серебряный Млечный путь, робко сверкают Плеяды. Что за ними? ..
Ваня верил. Он знал. А я стою одинокий и ночь непонятно молчит и земля дышит
тайной, и загадочно мерцают звезды. Я прошел трудный путь. Где конец? Где
мой заслуженный отдых? Кровь родит кровь и месть живет местью. Я убил не
только его . . . Камо пойду и камо бегу?

22 сентября.

Сегодня с утра льет дождь, мелкий, осенний. Я смотрю в его паутинную
сеть и лениво, как капли, меня тревожат скучные мысли.
Жил Ваня и умер. Жил Федор, его убили. Жил генерал-губернатор и его уже
нет ... Живут, умирают, родятся. Живут, умирают . .. Хмурится небо, льет
дождь.
Во мне нет раскаяния. Да, я убил... Во мне нет горечи за Елену. Будто
мой разбойничий выстрел выжег любовь. Мне чужда теперь ее мука. Я не знаю,
где она и что с нею. Плачет она над ним, над своей беспорочной жизнью или
уже забыла? Кого забыла? Меня? Меня и его. Опять его. Мы и теперь с ним
скованы цепью.
Сеет дождь, шумит по железным крышам. Ваня сказал: как жить без любви?
Это Ваня сказал, а не я... Нет. Я -- мастер красного цеха. Я опять займусь
ремеслом. Изо дня в день, из долгого часа в час я буду готовить убийство. Я
буду украдкой следить, буду жить смертью и однажды сверкнет пьяная радость:
свершилось -- я победил. И так до виселицы, до гроба.
А люди буду хвалить, громко радоваться победе. Что мне их гнев, их
жалкая радость? ..
Молочно-белый туман опять обвеял весь город. Уныло торчат дымовые
трубы, гудит на фабрике долгий гудок. Ползет холодная мгла. Сеет дождь.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0398 сек.