Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

В.Ропшин (Б.Савинков) - Конь бледный

Скачать В.Ропшин (Б.Савинков) - Конь бледный


23 сентября.

Христос сказал: "Не убий", и ученик Его, Петр, обнажил для убийства
меч. Христос сказал: "Любите друг друга", и Иуда предал Его. Христос сказал:
"Я пришел не судить, но спасти", и был осужден.
Две тысячи лет назад Он молился в кровавом поту, а ученики Его спали.
Две тысячи лет назад народ одел Его в багряницу: "Возьми и распни Его". И
Пилат сказал: "Царя ли вашего распну?" Но первосвященники отвечали: "Нет у
нас царя, кроме Кесаря".
И у нас нет царя, кроме Кесаря. И теперь еще Петр обнажает меч, Анна
судит с Каиафою, Иуда Симонов предает. И теперь еще распинают Христа.
Значит, Он не лоза, мы -- не ветви. Значит, слово Его -- сосуд
глиняный. Значит, Ваня неправ ... Бедный, любящий Ваня ... Он искал
оправдание жизни. К чему оправдание?
Гунны прошли по полям, растоптали зеленые всходы. Бледный конь ступил
на траву, завяла трава. Люди слышали Слово -- и вот поругано Слово.
Ваня с верой писал: "Не мечом, а любовью спасется мир и любовью
устроится". Но ведь и Ваня убил, "совершил тягчайший грех против людей и
Бога". Если бы я думал, как он, я бы не мог убить. И, убив, не могу думать,
как он.
Вот Генрих. Для него нет загадок. Мир, как азбука, прост. На одной
стороне рабы, на другой -- владыки. Рабы восстают на владык. Хорошо, когда
убивает раб. Дурно, когда убивают раба. Будет день, рабы победят. Тогда, --
рай и благовест на земле: все равны, все сыты и все свободны.
Я не верую в рай на земле, не верую в рай на небе. Я не хочу быть
рабом, даже рабом свободным. Вся моя жизнь -- борьба. Я не могу не бороться.
Но во имя чего я борюсь, -- не знаю. Я так хочу. И я пью вино цельное.

24 сентября.

Я опять нанял комнату, живу в номерах: инженер Малиновский. Я живу, как
хочу, -- без правил взыскательной конспирации. Мне теперь все равно: пусть
полиция ищет. Пусть меня арестуют.
Вечер. Холодно. Над новой фабричной трубой обманчивый месяц. Лунный
свет струится на крыши, сонно ложится тень. Город спит. Я не сплю.
Вот я думаю об Елене. Мне странно теперь, что я мог полюбить ее, мог
убить во имя любви. Я хочу воскресить ее поцелуи. Память лжет: нет радости,
нет восторга. Утомленно звучат слова,ласкают лениво руки. Как вечерний огонь
угасла любовь. Снова сумерки, скучная жизнь.
Я спрашиваю себя: зачем я убил? Чего я смертью добился? Да, я верил:
можно убить. А теперь мне грустно: я убил не только его, убил и любовь. Так
грустит печальная осень: осыпается мертвый лист. Мертвый лист моих
утраченных дней.

25 сентября.

Я взял сегодня случайно газету. Я прочел мелким шрифтом, из Петербурга:
"Вчера вечером в гостиницу Гранд-Отель явилась полиция с предписанием
задержать проживавшую там дворянку Петрову. В ответ на требование открыть,
за дверью раздался выстрел. Взломавшими дверь чинами полиции был на полу
обнаружен еще не остывший труп самоубийцы. Производится следствие".
Под фамилией Петровой скрывалась Эрна.

26 сентября.

Я не знаю, как это было. Ночью, под утро, к ней постучались.
Постучались негромко. В комнате было темно и тихо. Она чутко спала и тотчас
проснулась. Вот постучались опять, уже настойчивее и громче. Она быстро
поправила косы и встала. Не зажигая огня, босиком, подошла к большому столу,
направо, у фортепьяно. Ощупью, так же бесшумно, вынула из ящика револьвер. Я
сам подарил его ей. Потом она начала одеваться, все еще ощупью, в темноте.
Постучались в третий, в последний раз. Полуодетая, она ушла в угол, к окну.
Откинула темную занавеску. Увидела каменный двор, сырой и узкий. Вместо
звезд -- тусклый фонарь внизу... Двери уже ломали. Кто-то мерно стучал
топором. Она повернулась к дверям и сильным гибким движением прижала
револьвер к груди. К голому телу. У сердца, пониже соска. Потом она лежала
навзничь в углу. На ковре чернел револьвер. И опять было темно и тихо.
А теперь, вот сейчас, она, как живая, стоит у моих дверей. Локоны
сбились, голубые глаза потухли. Она дрожит хрупким телом и шепчет:
-- Жорж, ты ведь приедешь .. . Жорж ...

Я сегодня пойду по Москве. Горят кресты на церквах. Звонят уныло к
вечерням. В улицах говор и шум. Все мне близко и чуждо. Вот решетка и крест.
Здесь Ваня убил. Там, в переулке внизу, умер Федор. Здесь я встретил Елену
... В парке плакала Эрна .. . Все прошло. Был огонь, теперь тает дым.

27 сентября.

Мне скучно жить. Однозвучно тянутся дни, недели, годы. Сегодня, как
завтра и вчера, как сегодня. Тот же молочный туман, те же серые будни. Та же
любовь, та же смерть. Жизнь, как тесная улица: дома старые, низкие, плоские
крыши, фабричные трубы. Черный лес каменных труб.
Вот театр марионеток. Взвился занавес, мы на сцене. Бледный Пьеро
полюбил Пьеретту. Он клянется в вечной любви. У Пьеретты жених. Хлопает
игрушечный пистолет, льется кровь -- красный клюквенный сок. Визжит за
сценой шарманка. Занавес. Номер второй: охота на человека. Он -- в шляпе с
петушьим пером, адмирал швейцарского флота. Мы -- в красных плащах и масках.
С нами Ринальдо ди Ринальдини. Нас ловят карабинеры. Не могут поймать. Снова
хлопает пистолет, визжит шарманка. Занавес. Номер третий. Вот Атос, Портос,
Арамис. На золоченых камзолах брызги вина. В руках -- картонные шпаги. Они
пьют, целуют, поют, иногда убивают. Кто смелее Атоса? Сильнее Портоса?
Лукавее Арамиса? Финал. Шарманка жужжит затейливый марш.
Браво. Раек и партер довольны. Актеры сделали свое дело. Их тащат за
треуголки, за петушиные перья, швыряют в ящик. Нитки спутались. Где адмирал,
Ринальдо, влюбленный Пьеро, -- кто разберет? Покойной ночи. До завтра.
Сегодня на сцене я, Федор, Ваня, генерал-губернатор. Льется кровь.
Завтра тащат меня. На сцене карабинеры. Льется кровь. Через неделю опять:
адмирал, Пьеретта, Пьеро. И льется кровь -- клюквенный сок.
И люди ищут здесь смысла? И я ищу звеньев цепи? И Ваня верует: Бог? И
Генрих верит: свобода? . . Нет, конечно, мир проще. Вертится скучная
карусель. Люди, как мошки, летят на огонь. В огне погибают. Да и не все ли
равно?
Мне скучно. Дни побегут за днями. Завизжит за сценой шарманка, спасется
бегством Пьерро. Приходите. Открыт балаган.
Помню: позднею осенью, ночью, я был на морском берегу. Сонно вздыхало
море, лениво ползло на берег, лениво мыло песок. Был туман. В белесой,
траурной мгле таяли грани. Волны сливались с небом, песок сливался с водой.
Что-то влажное, водное обнимало меня. Я не знал, где конец, где начало, где
море и где земля. Я дышал соленою влагою. Я слышал шорох воды. Ни звезды, ни
просвета. Кругом прозрачная мгла.
Так и теперь. Нет черты, нет конца и начала. Водевиль или драма?
Клюквенный сок или кровь? Балаган или жизнь? Я не знаю. Кто знает?

1 октября.

Я бежал из Москвы. Вчера вечером я пришел на вокзал, машинально сел в
поезд. С лязгом гремят буфера, гнутся рессоры. Свистит паровоз. Торопливо в
окне мелькают огни. Торопливо стучат колеса.
В Петербурге осенняя грязь. Хмурится утро. Волны в Неве, как свинец. За
Невою туманная тень, острый шпиц: крепость.
В три часа день потух, зажгли фонари. Ревет с моря ветер. Бурлит в
граните Нева: наводненье.
Скучно. В Москве кресты, в Петербурге солдаты. Монастырь и казарма ...
Я жду ночи. Ночью мой час. Час забвения и мира.

3 октября.

Вчера на Невском я случайно встретил Андрея Петровича. Он обрадовался,
глаза его улыбнулись. Он не подходит ко мне. Осторожный, он идет за мной
следом. Я не хочу его видеть. Я не хочу говорить о делах. Я знаю его слова,
благоразумные поучения. Я ускоряю шаги, ухожу в переулок. Он догоняет меня.
Приехали, Жорж? Слава Богу.
И крепко жмет мою руку.
-- Зайдемте в трактир.
Как всегда, хрипит разбитый орган, снуют половые. Мне неприятен
табачный дым, крепкий запах водки, еды и пива.
-- Мы вас ждали. Слушайте, Жорж.
-- Ну?
Он таинственно шепчет:
-- Много работы... Слышали, -- Эрну взяли? Она застрелилась.
--Ну?
-- Нужно поставить дело. Мы решили: министр юстиции.
Трясется седая бородка, по-стариковски мигают глаза. Он ждет моего
ответа.
Пауза. Он опять говорит:
-- Мы решили вам поручить. Дело трудное: в Петербурге. Но вы
справитесь, Жорж.
Я слушаю его и не слышу. Кто-то чужой говорит чужие слова. Вот он зовет
меня на террор, опять на убийство. Я не хочу убивать. Зачем?
И я говорю:
-- Зачем?
-- Что, Жорж, зачем?
-- Зачем убивать?
Он не понял меня, -- наливает стакан холодной воды.
-- Выпейте. Вы устали.
-- Я не устал.
-- Жорж .. . Что с вами?
Он с тревогой глядит на меня и ласково, как отец, гладит мне руку. А я
уже знаю: я ни с ним, ни с Ваней, ни с Эрной. Я -- ни с кем.
Я беру свою шляпу.
-- Прощайте, Андрей Петрович.
-- Жорж . . .
--Ну?
Жорж, вы больны: отдохните.
Пауза. Потом я медленно говорю:
-- Я не устал и здоров. Но ничего больше делать не буду. Прощайте.
На улице та же грязь, за Невой тот же шпиц. Серо, сыро и жутко.

4 октября.

Я понял: я не хочу больше жить. Мне скучны мои слова, мои мысли, мои
желания. Мне скучны люди, их жизнь. Между ними и мною -- предел. Есть
заветные рубежи. Мой рубеж -- алый меч.
В детстве я видел солнце. Оно слепило меня, жгло лучистым сиянием. В
детстве я знал любовь -- материнскую ласку. Я невинно любил людей, радостно
любил жизнь. Я не люблю теперь никого. Я не хочу и не умею любить. Проклят
мир и опустел для меня в один час: все ложь и суета.

5 октября.

Было желание, я был в терроре. Я не хочу террора теперь. Зачем? Для
сцены? Для марионеток?
Я вспоминаю: "Кто не любит, тот не познал Бога, потому что Бог есть
любовь". Я не люблю и не знаю Бога. Ваня знал. Знал ли он?
И еще: "Блаженны не видевшие и уверовавшие". Во что верить? Кому
молиться? . . Я не хочу молитвы рабов ... Пусть Христос зажег Словом свет.
Мне не нужно тихого света. Пусть любовь спасет мир. Мне не нужно любви. Я
один. Я уйду из скучного балагана. И -- отверзнется на небе храм, -- я
сказку и тогда: все суета и ложь.
Сегодня ясный, задумчивый день. Нева сверкает на солнце. Я люблю ее
величавую гладь, лоно вод глубоких и тихих. В море гаснет печальный закат,
горят багряные зори. Грустно плещет волна. Никнут ели. Пахнет смолой. Когда
звезды зажгутся, упадет осенняя ночь, я скажу мое последнее слово: мой
револьвер со мною.


 




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0407 сек.