Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

В.Ропшин (Б.Савинков) - Конь бледный

Скачать В.Ропшин (Б.Савинков) - Конь бледный


28 апреля

В парке еще светло. Липы голые, но орешник уже оделся листвой. В
зеленых кустах поют птицы.
Елена рвет, нагибаясь, цветы. Оборачивается ко мне и смеется:
-- Как хорошо . . . Неправда ли, как сегодня радостно и светло?
Да, мне радостно и светло. Я смотрю ей в глаза и мне хочется сказать,
что в ней радость и что она, -- яркий свет. Я тоже невольно смеюсь.
-- Как давно я не видела вас .. . Где вы были, где жили, что видели,
что узнали? . . Что вы думали обо мне?
И, не ожидая ответа, краснеет.
-- Я так боялась за вас.
Я не запомню такого утра. Цветут ландыши, пахнет весной. В небе тают
перистые облака, догоняя друг друга. В моей душе опять радость: она за меня
боялась.
-- Знаете, я живу и не замечаю жизни. Вот я смотрю на вас и мне
кажется, вы -- не вы, а кто-то чужой и все-таки милый. Да, ведь вы мне чужой
... Разве я знаю вас? Разве вы знаете меня? И не надо ... Ничего не надо нам
знать. Ведь нам и так хорошо? .. Не правда ли, хорошо?
И, помолчав, говорит с улыбкой:
-- Нет, скажите же мне, что вы делали, чем вы жили?
-- Вы ведь знаете, чем я живу. Она опускает глаза.
-- Так правда .. . террором?
-- Террором.
По ее лицу пробегает тень. Она взяла меня за руку и молчит.
-- Слушайте, -- говорит она наконец, -- я ничего в этом не понимаю. Но,
скажите, зачем убивать .. . Зачем? Вот смотрите, как здесь хорошо:
расцветает весна, поют птицы. А вы думаете о чем? Живете чем? ..
Смертью? .. Милый, зачем?
Я хочу ей сказать, что кровь очищает кровь, что мы убиваем против
желания, что террор нужен для революции, а революция нужна для народа. Но
почему-то я не могу сказать этих слов. Я знаю, что это только слова для нее
и что она меня не поймет.
А она настойчиво повторяет:
-- Милый, зачем?
На деревьях роса. Заденешь ветку плечом, -- брызнет дождь разноцветных
капель. Я молчу.
-- Не лучше ли жить, попросту жить? . . Или я не поняла вас? Или так
нужно . .. Нет, нет, -- отвечает она себе, -- так не нужно, не может быть
нужно .. .
И я робко спрашиваю, как мальчик:
-- Что же нужно, Елена?
-- Вы спрашиваете меня? Вы? .. Разве я знаю? Разве я могу знать?
Ничего, ничего я не знаю ... Да и знать не хочу ... А сегодня нам хорошо ...
И не надо думать о смерти . .. Не надо . ..
Вот она опять рвет со смехом цветы, а я думаю, -- скоро я снова буду
один и ее детский смех зазвучит не для меня, -- для другого.
Кровь бросается мне в лицо. Я говорю едва слышно:
-- Елена.
-- Что, милый?
-- Вы спрашиваете меня, что я делал? .. Я... я помнил о вас.
-- Помнили обо мне?
-- Да ... вы ведь видите: я вас люблю ... Она опускает глаза.
-- Не говорите мне так.
-- Почему?
Боже мой ... Не говорите. Прощайте. Она быстро уходит. И долго еще
между белых берез мелькает ее черное платье.

29 апреля.

Я написал Елене письмо:
"Мне кажется, что я не видел вас долгие годы. Каждый час и каждую
минуту я чувствую, что вас нет со мной. Днем и ночью, всегда и везде, -- вот
я вижу ваши сияющие глаза.
Я верю в любовь, в свое право любить. В глубине моего сердца, на самом
его дне, живет спокойная уверенность, предчувствие будущего. Так должно
быть. Так будет.
Я люблю вас и я счастлив. Будьте же счастливы любовью и вы".
Я получил короткий ответ:
"Завтра в Сокольниках, в шесть часов".

30 апреля.

Елена мне говорит:
-- Я рада, я счастлива, что вы со мною ... Но не говорите мне о любви.
Я молчу.
-- Нет, обещайте: не говорите мне о любви ... И не печальтесь, не
думайте ни о чем.
-- Я думал о вас.
-- Обо мне? . . Не думайте обо мне . . .
-- Почему?
И я сам тотчас же отвечаю:
-- Вы замужем? Муж? Честь мужа? Долг честной женщины? О, конечно,
простите... Я осмелился говорить о своей любви, я осмелился просить вашей.
Для добродетельных жен есть только домашний покой, чистые комнаты сердца.
Простите.
-- Как вам не стыдно?
-- Нет, мне не стыдно. Я знаю: трагедия любви и подвенечного платья,
законного брака, законных супружеских поцелуев. Не мне стыдно, Елена, а вам.
-- Молчите.
Несколько минут мы молча идем по узкой дорожке парка. На ее лице еще
гнев.
-- Слушайте, -- поворачивается она ко мне, -- неужели для вас есть
закон?
-- Не для меня, а для вас.
-- Нет ... А вот вы ... Вы живете кровью. Пусть это нужно, но вы...
зачем вы живете кровью?
-- Не знаю.
-- Не знаете?
-- Нет.
-- Слушайте, ведь это закон .. . Вы сказали себе: так нужно.
Я говорю, помолчав:
-- Нет. Я сказал: я хочу.
-- Вы так хотите?
Она с изумлением смотрит мне прямо в глаза.

-- Вы так хотите?
-- Ну да.
Вдруг она мягко кладет мне руки на плечи.
-- Милый, милый мой Жорж.
И быстро, гибким движеньем целует меня прямо в губы. Долго и жарко. Я
открываю глаза: ее уже нет. Где она? И не сон ли мне снился?

1 мая.

Сегодня первое мая, -- праздник рабочих. Я люблю этот день. В нем много
света и радости. Но именно сегодня я бы охотно убил генерал-губернатора.
Он стал осторожен. Он прячется во дворце и мы напрасно следим за ним.
Мы видим только сыщиков и солдат. И они видят нас. Я думаю поэтому
прекратить наблюдение.
Я узнал: 14-го, в день коронации, он поедет в театр. Мы запрем
Кремлевские ворота. Ваня станет у Спасских, Федор у Троицких, Генрих у
Боровичьих. И здесь будет наше терпение.
Я радуюсь заранее победе. Я вижу кровь на мундире. Вижу темные своды
церкви, зажженные свечи. Слышу пение молитв, душный ладан кадила. Я хочу ему
смерти.
Я хочу ему "огня и озера огненного".

2 мая.

Эти дни я как в лихорадке. Вся моя воля в одном: в моем желании убить.
Каждый день я зорко смотрю: нет ли за мой шпионов. Я боюсь, что мы посеем,
но не пожнем, что нас арестуют. Но я не сдамся живым.
Я живу теперь в гостинице "Бристоль". Вчера принесли мне мой паспорт.
Принес из участка сыщик. Он топчется на пороге и говорит:
-- Осмелюсь спросить, господин пристав спрашивают, какого изволите быть
вероисповедания?
Странный вопрос. В паспорте сказано, что я лютеранин. Я, не поворачивая
головы, говорю:
-- Как?
-- Какого исповедания-с? Веры какой-с? Я беру в руки паспорт. Я громко
читаю английский титул лорда Ландсдоуна: ...We, Henry Charles Keith Perry
Fitz Maurice Marquess of Landsdown, Earl Wy combe" и т. д.Я не умею читать
по-английски. Я произношу буквы подряд.
Сыщик внимательно слушает.
-- Понял?
-- Так точно.
-- Иди к приставу, скажи: сейчас телеграмма посланнику. Понял?
-- Так точно.
Я стою спиной к нему, смотрю в окно. Я говорю очень громко:
-- А теперь, -- пошел вон. Он с поклоном уходит. Я остаюсь один.
Неужели за мной следят?

6 мая.

Мы встретились в Кунцеве, у полотна железной дороги: я, Ваня, Генрих и
Федор. Они в сапогах бутылками, в картузах: по-мужицки.
Я говорю:
-- Четырнадцатого генерал-губернатор поедет в театр. Нужно теперь же
решить места. Кто бросит первую бомбу?
Генрих волнуется:
-- Первое место мне.
У Вани русые кудри, серые глаза, бледный лоб. Я вопросительно смотрю на
него. Генрих повторяет:
Непременно мне, непременно.
Ваня ласково улыбается:
-- Нет, Генрих, я жду очень давно. Не огорчайтесь: за мною право. За
мною первое место. Федор равнодушно пыхтит папиросой. Я спрашиваю:
-- Федор, а ты?
Что ж, я всегда готов.
Тогда я говорю:
-- Генерал-губернатор вероятно поедет через Спасскую башню. Ваня станет
у Спасской, у Троицкой Федор, Генрих у Боровичьей. Ваня бросит первую бомбу.
Все молчат.
По железнодорожному полотну вьются тонкие рельсы. Столбы телеграфа
уходят вдаль. Тихо. Только проволока гудит.
-- Слушай, -- говорит Ваня, -- я вот о чем думал. Ведь легко ошибиться.
Бомба весом 4 кило. Бросишь с рук, -- не всегда попадешь. Попадешь,
например, в заднее колесо, -- ну и останется жив. Помнишь, как 1 марта, как
Рысаков.
Генрих волнуется:
-- Да, да ... Как же быть?
Федор внимательно слушает. Ваня говорит:
-- Лучшее средство: кинуться под ноги лошадям.
--Ну?
-- Ну, наверное взорвет карету и лошадей.
-- И тебя тоже взорвет.
-- И меня.
Федор с презрением пожимает плечами.
-- Не надо этого ничего. И так убьем. Подбежать к окну, да в стекло.
Вот и готово дело.
Я смотрю на них. Федор навзничь лежит на траве и солнце жжет его
смуглые щеки. Он жмурится: рад весне, Ваня, бледный, задумчиво смот-рел
вдаль. Генрих ходит взад и вперед и порывисто курит. Над нами синее небо.
Я говорю:
-- Я скажу, когда продавать пролетки. Федор оденется офицером, ты,
Ваня, -- швейцаром, вы, Генрих, останетесь мужиком, в поддевке.
Федор поворачивается ко мне. Он доволен. Смеется:
Я, говоришь, его благородием . . . Ловко . . . Значит, без пяти минут
барин.
Ваня говорит:
-- Жоржик, нужно еще о снарядах подумать. Я встаю.
Будь спокоен. Все помню.
Я жму им всем руки. На дороге меня догоняет Генрих.
-- Жорж:.
-- Ну что?
-- Жорж:... Как же это ... Как же Ваня пойдет?
-- Так и пойдет.
-- Значит, погибнет?
-- Погибнет.
Он смотрит себе под ноги, на траву. На свежей траве следы наших ног.
-- Я этого не могу, -- говорит он глухо.
-- Чего не могу?
-- Да этого ... чтобы он шел ...
Он останавливается. Он говорит быстро:
-- Лучше я первый пойду. Я погибну. Как же так, если его повесят? Ведь
повесят? Повесят?
-- Конечно, повесят.
-- Ну, так я не могу. Как будем жить, если он умрет? Пусть лучше
повесят меня.
-- И вас, Генрих, повесят.
-- Нет, Жорж, слушайте, нет... Неужели его не будет? Вот мы спокойно
решили, а от нашего решения Ваня наверное погибнет. Главное, что наверное.
Нет, Бога ради, нет ...
Он щиплет бородку. Руки его дрожат. Я говорю:
-- Вот что, Генрих, одно из двух: или так, или этак. Или террор, и
тогда оставьте все эти скучные разговоры, или разговаривайте и уйдите назад,
-- в университет.
Он молчит. Я беру его под руку.
-- Помните, Того своим японцам сказал: "Я жалею лишь об одном, что у
меня нет детей, которые бы разделили с вами вашу участь". Ну и мы должны
жалеть об одном, что не можем разделить участи Вани. И не о чем плакать.
Близко Москва. На солнце искрится Триумфальная арка. Генрих подымает
глаза.
-- Да, Жорж, вы правы. Я смеюсь:
-- И подождите еще: suum quique.

7 мая.

Эрна приходит ко мне, садится в угол и курит. Я не люблю, когда женщины
курят. И мне хочется ей об этом сказать.
-- Скоро, Жоржик? -- спрашивает она.
-- Скоро.
-- Когда?
-- Четырнадцатого, в коронацию. Она кутается в теплый платок. Видны
только ее голубые глаза.
-- Кто первый?
-- Ваня.
-- Ваня?
-- Да, Ваня.
Мне неприятны ее большие руки, неприятен ласковый голос, неприятен
румянец щек. Я отворачиваюсь. Она говорит:
-- Когда готовить снаряды?
-- Подожди. Я скажу.
Она долго курит. Потом встает и молча ходит по комнате. Я смотрю на ее
волосы. Они льняные и вьются на висках и на лбу. Неужели я мог ее целовать?
Она останавливается. Засматривает мне робко в глаза:

-- Ведь ты веришь в удачу?
Конечно.
Она вздыхает:
-- Дай Бог.
-- А ты, Эрна, не веришь?
Нет, верю.
Я говорю:
-- Если не веришь, -- уйди.
Что ты, Жоржик, милый. Я верю.
Я повторяю:
-- Уйди.
-- Жорж, что с тобою?
Ах, ничего. И оставь меня ради Бога.
Она опять прячется в угол, снова кутается в платок. Я не люблю этих
женских платков. Я молчу. Тикают на камине часы. Я боюсь: я жду жалоб и
слез.

-- Жоржик.
-- Что, Эрна?
-- Нет. Ничего.
Ну так прощай. Я устал.
В дверях она шепчет грустно:
-- Милый, прощай.
Ее плечи опущены. Губы дрожат.
Мне ее жаль.

8 мая.

Говорят, где нет закона, нет и преступления. В чем же мое преступление,
если я целую Елену? В чем вина, если я не хочу больше Эрны. Я спрашиваю
себя. Я не нахожу ответа.
Если бы у меня был закон, я бы не убивал, я, вероятно, не целовал бы
Эрну, не искал бы Елену. Но в чем мой закон?
Говорят еще, -- нужно любить человека. А если нет в сердце любви?
Говорят, нужно его уважать. А если нет уважения? Я на границе жизни и
смерти. К чему мне слова о грехе? Я могу сказать про себя: "Я взглянул, и
вот конь бледный и на нем всадник, которому имя смерть". Где ступает ногой
этот конь, там вянет трава, а где вянет трава, там нет жизни, значит, нет и
закона. Ибо смерть -- не закон.

9 мая.

Федор продал на Конной свой выезд. Он уже офицер, драгунский корнет.
Звякают шпоры, звенит сабля по мостовой. В форме он выше ростом и походка у
него увереннее и тверже.
Мы сидим с ним в Сокольниках, на пыльном кругу. Поют в оркестре смычки.
Мелькают мундиры военных, белые туалеты дам. Солдаты отдают Федору честь.
Он говорит:
-- Слышь, как по-твоему, сколько плочено вот за этот костюм?
Он тычет в нарядную даму за соседним столом. Я пожимаю плечами.
-- Не знаю. Рублей, вероятно, двести.
-- Двести?
-- Ну да. Молчание.
-- Слышь.
-- Что?
-- А я вот работал, -- целковый в день получал.
-- Ну?
-- Ну, ничего.
Вспыхивают электрические огни. Низко над нами сияет матовый шар. На
белой скатерти синие тени.
-- Слышь.
-- Что, Федор?
-- А что ты думаешь, если, к примеру, этих?
-- Что этих?
-- Ну, бомбой.
-- Зачем?
-- Чтобы знали.
-- Что знали?
-- Что рабочие люди как мухи мрут.
Федор, это ведь анархизм.
Он переспрашивает:
-- Чего?
-- Анархизм это, Федор.
-- Анархизм? .. Экое слово ... Вот за этот костюм плочено двести
рублей, а дети копеечку просят. Это как?
Мне странно видеть его серебряные погоны, белый китель, белый околыш.
Мне странно слышать эти слова.
Я говорю:
-- Чего ты сердишься, Федор?
-- Эх, нету правды на свете. Мы день-деньской на заводе, матери воют,
сестры по улицам шляются ... А эти ... двести рублей . . . Эх ... Бомбой бы
их всех, безусловно.
Тонут во мраке кусты, жутко чернеет лес. Федор облокотился о стол и
молчит. В его глазах злоба.
-- Бомбой бы их всех, безусловно.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.2905 сек.