Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

В.Ропшин (Б.Савинков) - Конь бледный

Скачать В.Ропшин (Б.Савинков) - Конь бледный


10 мая.

Осталось всего три дня. Через три дня генерал-губернатор будет убит.
Нетленное обратится в тлен.
Образ Елены заволокло туманом. Я закрываю глаза, я хочу его воскресить.
Я знаю: у нее черные волосы и черные брови, у нее тонкие руки. Но я не вижу
ее. Я вижу мертвую маску. И все-таки в душе живет тайная вера: она опять
будет моею.
Мне теперь все равно. Вчера была гроза, гремел первый гром. Сегодня
трава умылась и в Сокольниках расцветает сирень. На закате кукует кукушка Но
я не замечаю весны. Я почти забыл об Елене. Ну, пусть она любит и мужа,
пусть она не будет моею. Я один. Я останусь один.
Я так говорю себе. Но я знаю: уйдут короткие дни, и я опять буду мыслью
с нею. Жизнь замкнется в кованый круг. Если только уйдут эти дни...
Сегодня я шел по бульвару. Еще пахло дождем, но уже щебетали птицы.
Справа, на мокрой дорожке рядом со мной, я заметил какого-то господина. Он
еврей, в котелке, в длинном желтом пальто. Я свернул в глухой переулок. Он
стал на углу и долго смотрел мне вслед.
Я спрашиваю себя опять: не следят ли за мною?

11 мая.
Ваня все еще извозчик. Он по-праздничному пришел ко мне на свидание. Мы
сидим на скамье у Христа Спасителя в сквере.
-- Жоржик, вот и конец.
-- Да, Ваня, конец.
-- Как я рад. Как я буду счастлив и горд. Знаешь, вся жизнь мне чудится
сном. Будто я на то и родился, чтобы умереть и... убить.
Белый храм уходит главами в небо. Внизу на солнце блещет река. Ваня
спокоен. Он говорит:
-- Трудно в чудо поверить. А если в чудо поверишь, то уже нет вопросов.
Зачем насилье тогда? Зачем меч? Зачем кровь? Зачем "не убий"? А вот нет в
нас веры. Чудо, мол, детская сказка. Но слушай и сам сказки, сказка иль нет.
И быть может вовсе не сказка, а правда. Ты слушай.
Он вынимает черное, в кожаном переплете Евангелие. На верхней крышке
тисненый позолоченный крест.
"Иисус говорит: отнимите камень. Сестра умершего, Марфа, говорит ему:
"Господи! уже смердит, ибо четыре дня, как он во гробе.
Иисус говорит ей: не сказал ли я тебе, что если будешь веровать,
увидишь славу Божию?
Итак отняли камень, где лежал умерший. Иисус же возвел очи к небу и
сказал: Отче, благодарю Тебя, что Ты услышал меня.
Я и знал, что Ты всегда услышишь Меня, но сказал для народа, здесь
стоящего, чтобы поверили, что Ты послал Меня.
Сказав это, Он воззвал громким голосом: Лазарь, иди вон.
И вышел умерший, обвитый по рукам и ногам погребальными пеленами, и
лицо его обвязано было платком. Иисус говорит им: развяжите его, пусть
идет".
Ваня закрыл Евангелие. Я молчу. Он задумчиво повторяет:
-- "Господи! уже смердит, ибо четыре дня, как он во гробе..."
В синем воздухе вьются ласточки. За рекою в монастыре звонят к
вечерням. Ваня вполголоса говорит:
-- Слышишь, Жоржик, четыре дня ...
-- Ну?
-- Великое чудо.
И Серафим Саровский -- чудо?
Ваня не слышит.
-- Жорж.
-- Что, Ваня?
-- Слушай.
"Мария стояла у гроба и плакала. И когда плакала, наклонилась во гроб.
И видит двух ангелов, в белом одеянии сидящих, одного у главы, другого
у ног, где лежало тело Иисуса.
И они говорят ей: жена, что ты плачешь? Говорит им: унесли Господа
моего, и не знаю, где положили Его.
Сказавши сие, обратилась назад и увидела Иисуса стоящего, но не узнала,
что это Иисус.
Иисус говорит ей: жена! что ты плачешь? кого ищешь? Она, думая, что это
садовник, говорит Ему: Господин! Если Ты вынес Его, скажи мне, где Ты
положил Его, и я возьму Его.
Иисус говорит ей: Мария! Она, обратившись, говорит Ему: Раввуни! что
значит: Учитель!"
Ваня умолк. Тихо.
-- Слышал, Жорж?
-- Слышал.
-- Разве сказка? Скажи.
-- Ты, Ваня, веришь?
Он говорит наизусть:
"Фома же, один из двенадцати, называемый Близнец, не был тут с ними,
когда приходил Иисус.
Другие ученики сказали ему: мы видели Господа. Но он сказал им: если не
увижу на руках Его ран от гвоздей и не вложу перста моего в раны от гвоздей,
и не вложу руки моей в ребра Его, не поверю.
После восьми дней опять были в доме ученики Его, и Фома с ними. Пришел
Иисус, когда двери были заперты, стал посреди них и сказал им:
мир вам!
Потом говорит Фоме: подай перст твой сюда и посмотри руки Мои; подай
руку твою и вложи в ребра Мои, и не будь неверующим, но верующим.
Фома сказал ему в ответ: Господь мой и Бог мой!
Иисус говорит ему: ты поверил, потому что увидел Меня; блаженны не
видевшие и уверовавшие".
-- Да, Жорж, -- "блаженны не видевшие и уверовавшие".
Тает день, весенней тянет прохладой. Ваня встряхивает кудрями.
-- Ну, Жоржик, прощай. Навсегда прощай. И будь счастлив.
В его чистых глазах печаль. Я говорю:
-- Ваня, а "не убий?" ...
-- Нет, Жоржик, -- убий.
-- Это ты говоришь?
-- Да, я говорю. Убий, чтобы не убивали. Убий, чтобы люди по-Божьи
жили, чтобы любовь освятила мир.
-- Это кощунство, Ваня.
-- Знаю. А "не убий" -- не кощунство?
Он протягивает мне обе руки. Улыбается большой и светлой улыбкой. И
вдруг целует крепко, как брат.
-- Будь счастлив, Жоржик.
Я тоже целую его.

12 мая.

У меня сегодня было свидание с Федором в кондитерской Сиу. Мы
сговаривались о подробностях покушения.
Я первый вышел на улицу. У соседних ворот я заметил трех сыщиков. Я
узнал их по быстрым глазам, по их напряженным взглядам. Я застыл у окна. Я
сам превратился в сыщика. Я ищейкой следил за ними. Для нас они или нет?
Вот вышел Федор. Он спокойно пошел на Неглинный. И сейчас же один из
шпионов, высокий, рыжий, в белом фартуке и засаленном картузе, бросился на
извозчика. Двое других побежали за ним бегом. Я хотел догнать Федора, я
хотел остановить его. Но он взял случайного лихача. За ним помчалась вся
свора, -- стая злобных борзых. Я был уверен, что он погиб.
Я тоже был не один. Кругом какие-то странные люди. Вот человек в пальто
с чужого плеча. Голова низко опущена, красные руки сложены на спине. Вот
какой-то хромой в рваных заплатах, нищий с Хитрова рынка. Вот мой недавний
знакомый, еврей. Он в цилиндре, с черной, подстриженной бородой. Я понял,
что меня арестуют.
Бьет двенадцать часов. В час у меня свидание с Ваней в Георгиевском
переулке. Ваня еще не продал пролетки. Он извозчик. Я втайне надеюсь, что он
увезет меня.
Я иду на Тверскую. Я хочу затеряться в толпе, утонуть в уличном море.
Но опять впереди та же фигура: руки сложены на спине, ноги путаются в полах
пальто. И опять рядом черный еврей в цилиндре. Я заметил: он не спускал с
меня глаз.
Я свернул в переулок. Вани там нет. Я дошел до конца и повернул круто
обратно. Чьи-то глаза гвоздями впились в меня. Кто-то зоркий следит, кто-то
юркий не отстает ни на шаг.
Я опять на Тверской. Я помню: там за углом пассаж, двери на переулок. Я
вбегаю. Я прячусь в воротах. Прижался спиной к стене и застыл. Длятся минуты
-- часы. Я знаю: тут же рядом черный еврей. Он караулит. Он ждет. Он кошка,
-- я мышь. До дверей четыре шага. Я ставлю браунинг на "огонь", меряю
расстояние глазами. И вдруг, -- одним прыжком в переулке. Ваня медленно едет
навстречу. Я бросаюсь к нему.
-- Ваня, гони!
Стучат колеса по мостовой, на поворотах трещат рессоры. Мы сворачиваем
за угол. Ваня хлещет свою лошаденку. Я оборачиваюсь назад: пустой переулок
коленом. Нет никого. Мы ушли.
Итак, нет колебаний: за нами следят. Но я не теряю надежды. А если это
только случайное наблюдение? Если они не знают, кто мы? Если мы успеем
закончить дело? Если сумеем убить?
Но я вспоминаю: Федор. Что с ним? Не арестован ли он?

13 мая.

Федор ждет меня на Софийке в ресторане "Медведь". Я должен увидеть его.
Если он окружен, -- дело погибло. Если ему удалось уйти, -- мы дотянем до
завтра и завтра же победим.
Я за трактирным столом, у окна. Мне видна улица, виден городовой в
намокшем плаще, извозчик с поднятым верхом, зонтики редких прохожих. Дождь
барабанит по стеклам, уныло струится с крыт. Серо и скучно.
Входит Федор. Звякают шпоры, он здоровается со мной. А на улице, под
дождем, вырастают знакомые мне фигуры. Двое, спрятав мокрые лица в
воротники, караулят подъезд. С городовым на углу, начеку еще двое. Один из
них вчерашний хромой. Я ищу глазами еврея. Вот, конечно, и он, -- под резным
навесом ворот.
Я говорю:
-- Федор, за нами следят.
-- Чего ты?
-- Следят.
-- Не может этого быть. Я беру его за рукав.
-- Ну-ка, взгляни.
Он пристально смотрит в окно. Потом говорит:
-- Глянь-ка, вон этот хромой, ишь пес, как вымок ... Да-а ... Дела ...
Чего делать-то, Жорж?
Дом оцеплен полицией. Нам едва ли уйти. Нас схватят на улице.
-- Федор, револьвер готов?
-- Револьвер? Восемь патронов.
-- Ну, брат, идем.
Мы спускаемся с лестницы. Ливрейный швейцар почтительно распахнул перед
нами дверь. В кармане пальто револьвер, рука на курке. На десять шагов мы
без промаха бьем в туза.
Мы идем плечо о плечо. Звеня, волочится сабля. Я знаю: Федор решился. Я
решился давно.
Вдруг Федор локтем толкает меня. Он шепчет скороговоркой:
-- Гляди, Жорж, гляди. На углу одинокий лихач.
-- Барин, вот резвая . .. Барин ...

-- Пять целковых на чай. Шевели. Призовой рысак мчится крупной рысью.
Нам в лицо летят комья грязи. Сетка дождя затянула небо. Где-то сзади
слышно: дерзки!
От коня валит густой пар. Я трясу кучера за плечо:
-- Эй, лихач, еще пять рублей.
В парке соскакиваем в кусты. Мокро. Брызжут деревья. Дождь размыл все
дорожки. Мы бежим по лужам бегом.
Федор, прощай. Уезжай сегодня же в Тверь.
Его форменное пальто мелькнуло в зеленых кустах и скрылось. Под вечер я
в Москве. Я в гостиницу не вернусь. Дело погибло бесповоротно. А что с
Ваней? С Генрихом? С Эрной?
У меня нет ночлега и я долгую ночь брожу по Москве. Тает лениво время.
До рассвета еще далеко. Я устал и продрог и у меня болят ноги. Но в сердце
надежда: упование мое со мною.

14 мая.

Я сегодня вызвал Елену запиской. Она пришла ко мне в Александровский
сад. У нее сияющие глаза и черные кудри. Я говорю:
-- Большие воды не могут потушить любви и реки не зальют ее, ибо любовь
крепка, как смерть. Елена, скажите, и я брошу все. Я уйду из революции, уйду
из террора. Я буду вашим слугою.
Она смотрит на меня, улыбаясь. Потом задумчиво говорит:
-- Нет.
Я наклонился к ней близко. Я шепотом говорю:
Елена ... Вы любите его? .. Да?
Она молчит.
-- Вы не любите меня, Елена?
Она вдруг сильным движением протягивает ко мне свои длинные, тонкие
руки. Она обнимает меня. Она шепчет мне:
-- Люблю, люблю. Люблю.
Я услышал ее слова, я почувствовал ее тело. Живая радость вспыхивает во
мне, и я говорю с усилием:
-- Я уезжаю, Елена.
-- Куда?
-- В Петербург.
Она бледнеет. Я смотрю ей прямо в глаза.
-- Вот что, Елена. Вы не любите меня. Вы не знаете меня. Если бы вы
любили, вы бы мучились мною. Вот за мною следят. Я на одном волоске. Может
быть, завтра меня повесят. Но мне все равно: вы не любите меня.
Она с тревогой переспрашивает меня:
Вы сказали: за вами следят?
Сухо шепчет вечерний ветер, пахнет дождем. В парке нет никого: мы одни.
Я говорю громко:
-- Да, следят.
Жорж, милый, уезжайте скорее, скорее ...
Я смеюсь:
И больше не возвращайтесь?
Она говорит:
-- Я люблю вас, Жорж.
-- Не смейтесь. Как смеете вы говорить о любви? Разве это любовь? Вы с
мужем и я для вас чужой и разве любимый?
-- Я люблю вас, Жорж.
-- Любите? .. Но ведь с мужем.
-- Ах, с мужем ... Не говорите же про него.
Вы его любите? Да?
Но она снова молчит. Тогда я ей говорю:
Слушайте, Елена, я люблю вас и я вернусь. И вы будете моею. Да, вы
будете моею.
Она опять обнимает меня.
-- Милый, я с вами, я ваша...
-- И его? Да, -- и его?
Я ухожу. Гаснет вечер. Желтым светом горят фонари. Гнев душит меня. Я
говорю себе: его и моя, моя и его. И его, и его, и его.

15 мая.

Сегодня в газетах напечатано:
"В течение последней недели чинами Охранного отделения было обнаружено
приготовление к покушению на жизнь московского генерал-губернатора, каковое
покушение должно было состояться 14 сего мая, по окончании божественной
литургии в Успенском соборе. Благодаря своевременно принятым мерам,
преступной шайке не удалось привести свой злодейский умысел в исполнение,
члены же ее скрылись и до сих пор не задержаны. К розыску их также приняты
меры".
Мне смешно: "приняты меры". Разве мы не приняли своих? Победа еще не за
нами, но в этом ли поражение? Генерал-губернатор, конечно, жив, но ведь и мы
живы. Федор, Эрна и Генрих уже уехали из Москвы, Ваня и я уезжаем сегодня.
Мы вернемся обратно. Наше слово -- закон, и нам -- отмщение.
Кто ведет в плен, тот сам пойдет в плен. Кто поднял меч, тот от меча и
погибнет. Так написано в книге жизни. Мы раскроем ее и снимем печати:
генерал-губернатор будет убит.

4 июля.

Прошло шесть недель, я снова в Москве. Это время я прожил в старой
дворянской усадьбе. От белых ворот -- лента дороги: зеленый большак с
молодыми березками по краям. Справа и слева желтеют поля. Шепчет рожь,
гнется овес махровой головкой. В полдень, в зной, я ложусь на мягкую землю.
Ратью стоят колосья, алеет мак. Пахнет кашкой, душистым горошком. Лениво
тают облака. Лениво в облаках парит ястреб. Плавно взмахнет крылом и замрет.
С ним замрет и весь мир: зной и черная точка вверху.
Я слезку за ним прилежным взглядом. И мне приходит на память:
. . . Всю природу, как туман,
Дремота жаркая объемлет,
И сам теперь великий Пан
В пещере нимф спокойно дремлет.
А в Москве едкая пыль и смрад. По пыльным улицам тащатся вереницы
ломовиков. Тяжело грохочут колеса. Тяжело везут тяжелые кони. Стучат
пролетки. Ноют шарманки. Звонко звонят звонки конок. Ругань и крик.
Я жду ночи. Ночью город уснет, утихнет людская зыбь. И в ночи опять
заблещет надежда:
"Я дам тебе звезду утреннюю".

6 июля.

Я больше не англичанин. Я купеческий сын Фрол Семенов Титов, лесной
торговец с Урала. Я стою на Маросейке в дрянных номерах и по воскресеньям
хожу к обедне в приходскую церковь Живоначальной Троицы. Самый опытный глаз
не узнает во мне Джорджа 0'Бриена. Самый опытный сыщик не заподозрит
революционера.
В моей комнате на столе грязная скатерть, у стола хромоногий стул. На
подоконнике куст увядшей герани, на стене портреты царей. Утром шипит
нечищеный самовар, хлопают в коридоре двери. Я один в своей клетке.
Наша первая неудача родила во мне злобу. Генерал-губернатор все еще
жив. Я и раньше желал ему смерти, но теперь злоба владеет мною. Я живу
нераздельно с ним. Ночью я не смыкаю глаз:
шепчу его имя, утром -- первая мысль о нем. Вот он, седой старик с
бледной улыбкой на бескровных губах. Он презирает нас. Он ищет нам смерти. В
его руках власть.
Я ненавижу его точеный дворец, резные гербы на воротах, его кучера, его
охрану, eго карету, его коней. Я ненавижу его золотые очки, его стальные
глаза, его впалые щеки, его осанку, его голос, его походку. Я ненавижу его
желания, его мысли, его молитвы, его праздную жизнь, его сытых и чистых
детей. Я ненавижу его самого, -- его веру в себя, его ненависть к нам. Я
ненавижу его.
Уже приехали Эрна и Генрих. Я жду Ваню и Федора. В Москве тихо, о нас
забыли. 15-го, в день своих именин, он поедет в театр. Мы убьем его на
дороге.

10 июля.

Из Петербурга снова приехал Андрей Петрович. Я вижу его лимонного цвета
лицо, седую бородку клином. Он в смущении мешает ложечкой чай.
-- Читали, Жорж, разогнали Думу?
-- Читал.
-- Да-а... Вот вам и конституция ... На нем черный галстук, старомодный
грязный сюртук. Грошовая сигара в зубах.
-- Жорж, как дела?
-- Какие дела?
-- Да вот ... насчет генерал-губернатора.
-- Дела идут по-хорошему.
-- Что-то уж очень долго ... Теперь бы вот ... Самое время ...
-- Если долго, Андрей Петрович, -- поторопитесь.
Он сконфузился, -- барабанит пальцами по столу.
-- Слушайте, Жорж.
--Ну?
-- Комитет постановил усилить террор.
--Ну?
-- Я говорю: решено ввиду разгона Думы усилить террор.
Я молчу. Мы сидим в грязном трактире "Прогресс". Хрипло гудит машина. В
синем дыму белеют фартуки половых.
Андрей Петрович ласково говорит:
-- Скажите, Жорж, вы довольны?
-- Чем доволен, Андрей Петрович?
-- Да вот ... усилением.
-- Чего?
-- Боже мой... Я же вам говорю: усилением террора.
Он искренно рад сделать мне удовольствие. Я смеюсь:
-- Усилением террора? Что же? Дай Бог.
-- А вы что думаете об этом?
-- Я? Ничего.
-- Как ничего? Я встаю.
-- Я, Андрей Петрович, рад решению комитета, но усиливать террор не
берусь.
-- Но почему же, Жорж? Почему?
-- Попробуйте сами.
Он в изумлении разводит руками. У него сухие желтые руки и пальцы
прокопчены табаком.
-- Жорж:, вы смеетесь?
-- Нет, не смеюсь.
Я ухожу. Он наверное долго еще сидит за стаканом чая, решает вопрос: не
смеялся ли я над ним и не обидел ли он меня. А я опять говорю себе: бедный
старик, бедный взрослый ребенок.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0963 сек.