Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Маргерит Юрсенар - Алексис или Рассуждение о тщетной борьбе

Скачать Маргерит Юрсенар - Алексис или Рассуждение о тщетной борьбе


Посвящается ему самому



Это письмо, моя дорогая, будет очень длинным. Вообще-то я не слишком
люблю писать. В книгах часто говорится о том, что слова предают мысль, -
по-моему, слова написанные предают ее в еще большей мере. Вам известно, что
остается от текста, который дважды последовательно переведен с одного языка
на другой. И к тому же я не знаю, как взяться за дело. Ведь писать - значит
все время делать выбор из множества выражений, а меня не устраивает ни одно
из них, и тем более не устраивает одно без других. Впрочем, мне бы следовало
знать: только музыка позволяет сочетать аккорды. Письмо, даже самое длинное,
вынуждает упрощать то, что упрощать нельзя: пытаясь объяснить все с
исчерпывающей полнотой, становишься таким косноязычным! Я постараюсь быть не
только искренним, но и точным. На этих страницах будет много помарок, их уже
много. Я прошу Вас об одном (только об этом я еще и могу Вас просить): не
пропустите ничего в этих строках, которые мне так дорого стоят. Жить трудно,
но еще мучительней рассказывать свою жизнь.
Быть может, мне не стоило уходить так, как я ушел, - не сказав ни
слова, будто мне стыдно или будто Вы уже поняли. Быть может, стоило
рассказать Вам о себе, не торопясь, приглушенным голосом, в интимном уюте
комнаты, в сумеречный час, когда почти не видишь собеседника и потому
решаешься признаться почти во всем. Но я знаю Вас, мой друг. Вы очень добры.
В рассказе такого рода есть что-то жалостное, что может растрогать; пожалев
меня. Вы решили бы, что Вы меня поняли. Я знаю Вас. Вы захотели бы избавить
меня от унизительности долгого объяснения. Вы прервали бы меня слишком
скоро, а я по слабодушию на каждом слове надеялся бы, что меня прервут. У
Вас есть и другое достоинство (а может быть, недостаток), о нем я скажу
немного позже - я не хочу им больше злоупотреблять. Я слишком виноват перед
Вами - вот почему я должен возвести преграду между Вашей жалостью и собой.
Речь не о моем искусстве. Вы газет не читаете, но наши общие друзья,
наверное, рассказали Вам, что я, как говорится, пользуюсь успехом, а это
означает, что многие меня хвалят, не слышав моей игры, а кое-кто хвалит,
меня не понимая. Но речь не о том. Речь о чем-то, не скажу, более интимном
(что может быть интимнее моего творчества?), но о том, что мне кажется более
интимным, потому что я это скрывал. А главное, о чем-то более унизительном.
Видите, я не решаюсь. С каждым написанным словом я все больше отдаляюсь от
того, что хотел сказать сразу, и это доказывает одно: у меня не хватает
мужества. И еще мне не хватает простоты. Мне ее не хватало всегда. Но ведь и
жизнь не проста, и тут моей вины нет. Продолжаю я только потому, что твердо
уверен: Вы несчастливы. Мы столько лгали и столько выстрадали из-за нашей
лжи, что стоит рискнуть - а вдруг откровенность нам поможет.
Моя юность, вернее, мое отрочество было совершенно чистым или, во
всяком случае, тем, что принято называть чистым. Знаю, подобное утверждение
всегда вызывает улыбку, как правило, оно свидетельствует о недостатке
проницательности или о недостатке искренности. Но думаю, я не ошибаюсь, и
уверен, что не лгу. Уверен, Моника. К моим шестнадцати годам я был таким,
каким Вы наверняка желали бы видеть в этом возрасте Даниеля, и позвольте
сказать Вам: не надо этого желать. Я убежден - не следует с самых юных лет
обрекать себя на то, чтобы пик совершенства, которого ты способен достичь,
оказался связан с воспоминаниями твоего самого далекого прошлого. Того
ребенка, каким я был, того мальчика из Вороино, больше нет, да и вообще мы
не можем существовать, не изменяя самим себе. Вот почему так опасно, чтобы
наш первый призрачный образ оставался самым лучшим, самыми дорогим, тем, о
котором мы больше всего сожалеем. Мое детство так же далеко от меня, как
томительное ожидание в канун праздника или как оцепенелость тягучих
послеполуденных часов, которые проводишь в праздности, желая, чтобы хоть
что-нибудь случилось. Как я могу вновь обрести этот покой, когда в ту пору я
не знал даже, что он называется покоем? Я отказался от него, поняв, что в
нем еще не весь я. И, надо сразу признаться, я не уверен, что все еще
сожалею о неведении, которое мы зовем покоем.
Как трудно быть справедливым к самому себе! Я только что сказал Вам,
что мое отрочество было безмятежным. Так мне по крайней мере кажется. Я
часто вглядывался в свое прошлое, немного наивное и такое грустное! Я
пытался вспомнить свои мысли, ощущения, которые сокровеннее мыслей, и даже
мечты. Я анализировал их, думая, а вдруг я обнаружу в них какой-то тревожный
знак, который в ту пору я не распознал, вдруг неведение ума я принимал за
чистоту сердца. Вам знакомы Вороинские пруды - Вы говорили, что они похожи
на куски облачного неба, упавшие на землю и стремящиеся вновь подняться
вверх туманом. Ребенком я боялся этих прудов. Я уже тогда понимал, что во
всем есть тайна, и пруды, как и все остальное, как покой, как тишина, -
являют нам только свой внешний покров, и что самый страшный обман - это
обманчивость безмятежности. Когда я вспоминаю детство, оно представляется
мне великой безмятежностью у порога великой тревоги, какой предстояло стать
всей моей жизни. Я думаю о некоторых обстоятельствах, слишком ничтожных,
чтобы Вам о них рассказывать; в свое время я не обратил на них внимания, но
теперь улавливаю в них первый тревожный трепет (трепет плоти и трепет
сердца), наподобие того дуновения Божиего, о котором говорится в Писании.
Бывают в нашей жизни мгновения, когда мы необъяснимым, почти зловещим
образом выказываем себя такими, каковыми нам предстоит стать в будущем. Мне
кажется, друг мой, я так мало изменился! Стоит мне вдохнуть запах дождя,
доносящийся из открытого окна, увидеть осиновую рощу в туманной дымке,
услышать мелодию Чимарозы, которую старые дамы заставляли меня играть,
потому, наверное, что она напоминала им молодость, стоит хотя бы ощутить ту
особенную тишину, какая бывает только в Вороино, - и будто не бывало тех
мыслей, событий, горестей, которые отделяют меня от моего детства. Я почти
готов поверить, что этот интервал вообще длился меньше часа, что я провел
его в полусне, в какой часто впадал в ту пору, и за это время ни жизнь, ни я
сам не могли сильно измениться. Мне довольно закрыть глаза, и все становится
таким, как было. Я вижу - будто и не расставался с ним - скромного, очень
тихого мальчика, который полагал, что ему не на что жаловаться, и который
так похож на меня, что мне кажется - хотя, может быть, я ошибаюсь, - что он
похож на меня во всем. Понимаю, я сам себе противоречу. Так бывает с
предчувствиями - тебе кажется, что они у тебя были, потому что должны были
быть. Самое жестокое в том, что я вынужден называть нашими грехами (хотя я
придерживаюсь принятых выражений), - то, что они отравляют воспоминания даже
о времени, когда мы их еще не совершили. Это-то меня и беспокоит. Потому что
если я ошибаюсь, то не знаю, в каком смысле, и мне никогда не решить, в чем
правда: был ли я тогда не так невинен, как я только что утверждал, или,
наоборот, так ли уж я виновен теперь, как я себе внушаю. Но вижу, я ничего
не объяснил.
Нет нужды говорить Вам, что мы были очень бедны. Есть что-то
патетическое в нужде старинных семейств - кажется, будто они продолжают
существовать только из чувства верности. Вы спросите: верности - кому?
Наверное, дому, предкам, да и просто тому, чем они были прежде. Но Боже мой,
для ребенка бедность почти ничего не значит, не много значила она и для моей
матери и сестер, потому что нас все знали и никто не считал нас богаче, чем
мы были на самом деле. Преимущество этого ушедшего, очень закрытого круга
состояло в том, что для людей, в него входивших, более важным казалось то,
чем ты был когда-то, нежели то, чем ты стал сейчас. Если подумать, прошлое
куда прочнее настоящего, вот и значение ему придавали большее. Нам не
оказывали излишнего внимания, почитая в нас некого фельдмаршала, который жил
в незапамятные времена, - никто уже не помнил даже, в каком точно столетии.
И я понимаю, что богатство моего деда и награды, полученные моим прадедом,
оставались в наших собственных глазах чем-то более весомым и даже более
реальным, чем наше собственное существование. Такие старомодные взгляды,
наверное, вызовут у Вас улыбку. Готов согласиться, взгляды прямо
противоположного свойства ничуть не более нелепы, но в конце концов, наши
воззрения помогали нам жить. Поскольку ничто не могло отменить того, что мы
- потомки этих почти легендарных личностей, ничто не могло помешать и тому,
чтобы их продолжали почитать в нас, - это и впрямь было единственной
неотчуждаемой частью семейного наследства. Никто не ставил нам в упрек, что
у нас меньше денег, чем было когда-то у них, и мы не пользуемся их влиянием
- это находили вполне естественным. Напротив, желание сравняться с этими
знаменитыми людьми было бы воспринято как нечто неприличное, как какое-то
неуместное тщеславие.
И потому машину, на которой мы ездили в церковь, всюду, кроме
Вороинова, посчитали бы старомодной, однако, мне кажется, обитателей
Вороинова новая машина коробила бы больше, и никто не замечал, что наша мать
редко обновляла свои туалеты. Мы, представители семьи Жера, были просто
завершающим звеном в родословии некой семьи из старинной области Северной
Богемии. Можно было подумать, что мы вообще не существуем, что зеркала в
нашем доме по-прежнему отражают образы невидимых, но куда более
значительных, чем мы, персонажей. Мне не хотелось бы создавать впечатление,
будто я стараюсь эффектно закончить фразу, но, можно сказать, в каком-то
смысле живые члены старинных семей кажутся тенями умерших.
Простите, что я так долго рассказываю о Вороинове прежних дней, но я
его очень любил. Я понимаю, это слабость, не надо ничего любить или хотя бы
не надо любить слишком сильно. Нельзя сказать, что мы были очень счастливы в
Вороинове, во всяком случае, там никогда не веселились. Не помню, чтобы в
нашем доме когда-нибудь звучал смех, даже девичий, - его сразу старались
подавить. В старинных семьях смеются редко. В конце концов, в них даже
говорить привыкают приглушенным голосом, словно боясь разбудить воспоминания
- ведь и в самом деле лучше, когда они мирно спят. Но и несчастными мы не
были, и должен сказать, я не видел, чтобы кто-нибудь когда-нибудь плакал.
Просто все были немного печальны. Это объяснялось не столько
обстоятельствами, сколько свойствами характера, и все, кто меня окружал,
считали, что печаль не мешает быть счастливым.
В ту пору дом был таким же белым, как теперь, со множеством колонн и
окон, построенный в том французском стиле, который был присущ веку
Екатерины. Но тогда этот старый дом совсем обветшал - ведь только благодаря
Вам его отремонтировали, когда мы поженились. Но Вам нетрудно представить
себе, как он выглядел в ту пору, - вспомните, каким Вы увидели его, приехав
в Вороиново в первый раз. Наверняка строили его не для того, чтобы вести в
нем однообразную жизнь; думаю, его возвели, чтобы устраивать празднества (в
ту пору, когда их еще устраивали), по прихоти одного из моих предков,
который хотел выставить напоказ свою роскошь. Таковы все постройки ХVIII
века - кажется, что они созданы для приема гостей, а мы в них всего лишь
визитеры, чувствующие себя не на своем месте. Тщетны оказывались все наши
усилия - дом всегда был слишком велик для нас, и в нем всегда было холодно.
Мне казалось также, что он не очень прочен - и в самом деле, белизна
подобных домов, такая унылая под пеленой снега, наводит на мысль о
хрупкости. Сразу чувствуется, что их когда-то предназначили для более теплых
краев люди, легче относящиеся к жизни. Но теперь я знаю, что эта постройка,
с виду такая ненадежная, словно бы рассчитанная на один летний сезон, будет
стоять еще долго после того, как исчезнем мы, а может, и вообще наша семья.
Может, однажды дом перейдет в руки посторонних людей и ему это будет
безразлично; ведь дома живут своей особой жизнью, нам непонятной, и наша
жизнь в ней мало что значит.
Вижу перед собой серьезные, немного усталые лица, задумчивые лица
женщин, сидящих в слишком светлых гостиных. Предок, о котором я только что
упомянул, пожелал, чтобы эти комнаты были просторными, - в таких музыка
звучит лучше. А он любил музыку. Говорили об этом человеке не часто;
казалось, о нем вообще предпочитают не вспоминать. Было известно, что он
пустил по ветру большое состояние, наверное, на него за это сердились, а
может, дело было в другом. За ним следовало еще два поколения, о них тоже
никогда не упоминали - возможно, в них и не было ничего заслуживающего
интереса. Затем шел мой дед, он разорился в эпоху земельной реформы; он был
либералом; неизбежным следствием его идей, вероятно очень достойных, стало
то, что он обеднел. Мой отец тоже неумело управлял своей собственностью. Он
умер молодым. Я его почти не помню, помню только, что он был строг с нами,
детьми, как бывают строги люди, которые корят себя за то, что не проявили
достаточно строгости к самим себе. Понятно, это всего лишь мои предположения
- я ничего не знаю о своем отце.
Я сделал одно наблюдение, Моника. Говорят, старые дома всегда населены
призраками, я их никогда не видел, хотя был пугливым ребенком. Может, я уже
тогда понимал, что призраки невидимы, потому что мы носим их в себе. Но
старые дома вселяют тревогу не потому, что призраки в них живут, а потому,
что они могут там жить.
Думаю, что годы детства предопределили мою жизнь. Я храню другие
воспоминания, более поздние, более разнородные, может быть, более
отчетливые, но, похоже, эти новые впечатления, за недостатком однообразия,
не успели так глубоко запасть мне в душу. Все мы рассеянны, потому что
погружены в мечтания, и только то, что бесконечно повторяется, способно
запечатлеться в нас. Детство мое было тихим и одиноким, из-за этого я стал
робким и потому молчаливым. Подумать только, я знаю Вас около трех лет и
только сейчас впервые осмелился поговорить с Вами! Да и то лишь в письме и
потому, что это необходимо. Ужасно, что молчание может стать грехом, - это
самый тяжкий мой грех, но что поделаешь, я его совершил. И прежде чем
совершить его по отношению к Вам, я совершил его по отношению к самому себе.
Когда в доме воцаряется молчание, нарушить его очень трудно, и, похоже, чем
важнее невысказанное, тем больше его стараются замолчать. Так бывает с
замороженной массой: она становится все плотнее, все увесистее, и, хотя
жизнь под ней продолжается, голос этой жизни не слышен. Вороино было
насыщено молчанием, которое все углублялось, а молчание всегда состоит из
невысказанных слов. Может, потому я и стал музыкантом. Надо было выразить
это молчание, заставить его поведать свою печаль, так сказать, заставить его
петь. Но при этом надо было обойтись без слов (слова всегда слишком
определенны и потому жестоки), одной только музыкой, потому что музыка не
бывает нескромной и, жалуясь, она не говорит, в чем причина этих жалоб. Тут
нужна была особая музыка, медленная, с затяжными недомолвками, но при том
подлинная, сродная молчанию, которая, в конце концов, вливалась бы в него.
Эта музыка и была моей. Конечно, я всего лишь исполнитель, я довольствуюсь
тем, что перевожу. Но перевести можно только собственное смятение, ведь
говоришь всегда только о самом себе.
В коридоре, который вел в мою комнату, висела современная гравюра -
никто не обращал па нее внимания. Так что принадлежала она мне одному. Не
знаю, кто ее туда повесил. С тех пор я видел се у стольких людей, называющих
себя художниками, что она мне опротивела, но тогда я часто ее рассматривал.
На ней были изображены люди, слушающие музыканта, и я был просто потрясен
выражением лиц этих людей - казалось, музыка им что-то открывает. Мне было,
наверное, лет тринадцать, и, поверьте, в ту пору ни музыке, ни жизни еще
нечего было мне открыть. Так, во всяком случае, я полагал. Но искусство
наделяет страсти таким прекрасным языком, что надо обладать большим опытом,
чем был у меня тогда, чтобы понять, о чем эти страсти говорят. Я перечитал
маленькие композиции, которые пытался сочинять в те годы, - они благоразумны
и куда более незрелы, чем мои мысли в ту пору. Но так бывает всегда: наши
сочинения отражают уже пройденный ко времени их написания этап нашей жизни.
Когда звучала музыка, я впадал в какое-то удивительно приятное, хотя и
немного странное оцепенение. Казалось, все во мне замирает, только
пульсирует в жилах кровь; жизнь покидает тело, но охватившая меня безмерная
истома так сладка. Я наслаждался и в то же время почти страдал. Мне всю
жизнь казалось, что наслаждение и страдание - сродни друг другу; думается,
это ощущает каждый, кто хоть немного склонен к рефлексии. Помню еще, что я
был необычайно чувствителен ко всякому прикосновению, я имею в виду
прикосновения самые невинные: мягкой ткани, щекочущего меха, который похож
на живое руно, кожицы фрукта. В этом не было ничего предосудительного, я так
привык к этим ощущениям, что они меня не слишком удивляли: тем, что кажется
естественным, обычно не интересуешься. Людям, изображенным на моей любимой
гравюре, я приписывал чувства более глубокие - ведь они были взрослыми. Я
считал их участниками какой-то драмы - мне казалось, там непременно должна
была случиться какая-то драма. Все мы одинаковы: мы боимся драм; иногда мы
настолько романтичны, что желаем, чтобы драма произошла, и не замечаем, что
она уже разыгрывается.
Была еще одна картина - на пей человек, сидящий у клавесина, перестав
играть, вслушивался в свою жизнь. Это была очень старая копия какого-то
итальянского холста, оригинал ее знаменит, но имени художника я не знаю. Вам
ведь известно, насколько я необразован. Вообще, я не очень люблю итальянскую
живопись, но это полотно мне нравилось. Однако я не для того пишу Вам, чтобы
рассуждать о живописи.
Возможно, картина была плохой. Когда с деньгами стало туго, ее продали
вместе с кое-какой старой мебелью и старинными эмалированными музыкальными
шкатулками, которые наигрывали только одну мелодию, всегда спотыкаясь на
одной и той же ноте. Были еще шкатулки с куколками. Их надо было завести, и
тогда куклы делали несколько шагов в одну сторону, потом несколько шагов в
другую. И останавливались. Это было очень трогательно. Но я пишу не для
того, чтобы говорить о куклах.
Признаюсь, Моника, на этих страницах я слишком себе потакаю. Но у меня
так много горьких воспоминаний, что Вы должны простить меня, если я
задерживаюсь на тех, которые всего лишь печальны. Не сердитесь, что я так
пространно пересказываю мысли ребенка, которого знал я один. Вы же любите
детей. Каюсь, быть может, сам того не сознавая, я надеялся настроить Вас на
миролюбивый лад с самого начала повествования, которое потребует от Вас
большой снисходительности. Я пытаюсь выиграть время - это естественно. Хотя
вообще-то довольно топить в многословии признание, которое должно было бы
быть простым, - я бы и сам посмеялся над этим, будь я в силах смеяться.
Унизительно думать, что все смутные стремления, чувства, волнения души (не
говоря уже о страданиях) имеют физиологическое объяснение. Вначале я
устыдился этой мысли, потом она меня успокоила. Жизнь ведь тоже не что иное,
как физиологическая секреция. Почему же надо презирать наслаждение за то,
что оно всего лишь ощущение, ведь страдание мы не презираем, а оно - тоже
ощущение. К страданию мы относимся почтительно, потому что испытываем его
против воли, но еще вопрос, по своей ли воле испытываем мы наслаждение и не
становимся ли мы его жертвой. Но пусть бы мы даже избирали наслаждение по
доброй воле, я все равно не счел бы его греховным. Впрочем, здесь не место
обсуждать все эти вопросы.
Чувствую, что становлюсь невнятным. Безусловно, чтобы объясниться, мне
хватило бы нескольких точных выражений, выражений научных и потому даже не
причисляемых к непристойным. Но я не стану к ним прибегать. Не думайте, что
я их боюсь: стоит ли бояться слов, когда решился на поступки? Просто я не
могу. Не могу не только из деликатности и потому, что обращаюсь к Вам, не
могу по отношению к самому себе. Я знаю: у всех болезней есть названия и то,
о чем я говорю, считается болезнью. Я сам долго так считал. Но жизнь,
Моника, куда сложней, чем все возможные определения; всякий упрощенный образ
рискует окааться грубым. Не думайте также, будто мне нравится, что поэты
избегают точных выражений, поскольку пишут только о своих грезах: в грезах
поэтов очень много подлинной жизни, но жизнь ими не исчерпывается. Жизнь -
нечто большее, чем поэзия, нечто большее, чем физиология и даже чем мораль,
в которую я так долго верил. Она включает все перечисленное и еще многое
сверх того: она - жизнь. Она - наше единственное сокровище и наше
единственное проклятие. Мы живем, Моника, у каждого из нас своя отдельная,
единственная жизнь, обусловленная прошлым, над которым мы не властны, и
обусловливающая, пусть даже в самой малой мере, будущее. Своя собственная
жизнь. Жизнь, принадлежащая каждому из нас и только ему; она не дается
дважды, и мы не всегда уверены, что понимаем ее до конца. И то, что я сейчас
сказал о жизни в целом, я мог бы сказать о каждом ее мгновении. Другие
видят, как мы выглядим, как двигаемся, как на наших губах рождаются слова,
но свою жизнь видим только мы. Странно: мы ее видим, мы удивляемся, что она
именно такова, а изменить ее не можем. Даже когда мы судим о ней, мы все
равно в ее власти, наша хвала или хула - ее составная часть, это сама жизнь
отражается в себе. Другого не дано, мир для каждого из нас существует лишь в
той мере, в какой он соприкасается с нашей жизнью. Частицы, составляющие ее,
нераздельны: мне слишком хорошо известно, что инстинкты, которыми мы
гордимся, и те, в которых не признаемся, имеют, в сущности, общий источник.
Мы не можем избавиться от одного из этих инстинктов, не затронув остальные.
Слова, Моника, обслуживают столь многих, что уже не устраивают никого. Как
может научный термин объяснить жизнь? Он даже простого факта не объясняет,
только обозначает его. Обозначает всегда одинаково, а между тем в разных
жизнях, и даже в одной и той же жизни, двух совершенно одинаковых фактов не
бывает. Впрочем, в конце концов, факты просты, их легко обнаружить, -
возможно, Вы уже заподозрили что-то раньше. Но даже если Вы все знаете, мне
осталось объяснить самого себя.
Это письмо будет объяснением. Не хочу, чтобы оно превращалось в попытку
оправдаться. Я не настолько безумен, чтобы желать, чтобы меня одобрили, я не
прошу даже, чтобы со мной примирились, - это означало бы требовать слишком
многого. Я хочу только, чтобы меня поняли. Конечно, это одно то же, а
значит, я хочу многого. Но Вы так щедро одарили меня в мелочах, что я почти
вправе ждать от Вас понимания в главном.
Я не хочу, чтобы Вы представляли себе меня более одиноким, чем я был на
самом деле. Иногда у меня появлялись товарищи - я имею в виду сверстников.
Обычно это случалось по большим праздникам, когда к нам съезжалось много
народу. Среди гостей бывали и дети, зачастую мне незнакомые. Случалось это и
когда мы всей семьей выезжали в гости по случаю дня рождения какого-нибудь
дальнего родственника, который и впрямь, казалось, существовал только раз в
году, потому что только в этот день о нем и вспоминали. Почти все дети были
такими же робкими, как я сам, поэтому веселых игр мы не затевали, но
попадались среди них и забияки, такие неугомонные, что мне хотелось, чтобы
они поскорей уехали, и другие, не менее проказливые, которые тоже могли меня
обидеть, но я не роптал, потому что обидчик был хорош собой и у него был
красивый голос. А я говорил Вам, что ребенком был очень чувствителен к
красоте. Я уже предощущал, что красота и наслаждение, ею доставляемое, стоят
всех жертв и даже всех унижений. От природы я был смиренным. По-моему, я
блаженствовал, позволяя себя тиранить. Мне нравилось, что я не так красив,
как мои друзья, я был счастлив, что могу на них смотреть, больше я ни о чем
не помышлял. Я был счастлив, что люблю их, мне даже не приходило в голову
желать, чтобы они любили меня. Любовь (простите меня, дорогая) - это
чувство, которое в дальнейшей жизни мне испытать не довелось; нужно обладать
слишком многими достоинствами, чтобы быть на него способным. Удивляюсь, что
в детстве я верил в эту страсть, такую тщетную и почти всегда обманчивую,
без которой вполне может обойтись даже вожделение. Но у детей любовь -
составная часть их искренности: они воображают, будто любят, ибо не
замечают, что вожделеют. Мои встречи с друзьями были редкими - ведь поводы
для них представлялись не часто. Может, поэтому наши отношения оставались
невинными. Мои друзья уезжали к себе домой, или мы сами возвращались
восвояси, и одиночество снова вступало в свои права. Мне хотелось написать
друзьям, но я не умел писать без ошибок и поэтому письма не отсылал. К тому
же мне нечего было сказать. Ревность - дурное чувство, но детям следует его
простить, ведь его жертвой становятся многие разумные взрослые. Я очень
сильно страдал от ревности, тем более что в ней не признавался. Я уже
понимал, что в дружбе ревности места нет, и со страхом начинал чувствовать
себя виноватым. Впрочем, все, что я Вам сейчас рассказываю, конечно, смешно:
всем детям знакомы подобные чувства. Нелепо, не правда ли, усматривать в
этом серьезную опасность?
Воспитали меня женщины. Я был младшим сыном в многодетной семье,
болезненным от рождения ребенком; моя мать и сестры были не слишком
счастливы; этих причин хватало, чтобы меня любили. В женской нежности
столько доброты, что мне долго казалось, я вправе возблагодарить Бога. Наша
суровая жизнь внешне была холодной; сначала мы все боялись отца, потом
старших братьев, а ничто так не сближает людей, как общий страх. Моя мать и
сестры не были склонны к открытому проявлению чувств; их присутствие было
подобно приглушенному свечению невысокой лампы - она дает мало света, но
этот равномерный свет разгоняет мрак, и ты уже не чувствуешь себя совсем
одиноким. Трудно выразить, как успокоительно действует на нервного ребенка,
каким я в ту пору был, тихая женская привязанность. Молчание матери и
сестер, их ничего незначащие слова, в которых выражалось только их
сдержанность, привычные жесты, которыми они словно бы приручали окружающие
предметы, их ничем не примечательные, но спокойные и притом похожие на мое
лица научили меня почитанию. Мать моя умерла довольно рано, Вам не пришлось
познакомиться с ней; жизнь и смерть отняли у меня также и моих сестер, но в
ту пору почти все они были так молоды, что могли казаться красивыми. И
каждая, думаю, уже тогда носила в себе свою любовь, как позднее в замужестве
носила ребенка или болезнь, от которой ей суждено было умереть. Нет ничего
трогательнее девичьих мечтаний, в которых смутно выражаются многие дремлющие
инстинкты; им свойственна патетическая красота, потому что они бесплодны, -
в повседневной жизни на них нет спроса. Должен сказать, что влюбленность
сестер чаще всего оставалась весьма туманной, предметом ее бывал
какой-нибудь молодой сосед, ни о чем не подозревавший. Очень скрытные,
сестры редко поверяли друг другу свои тайны, да часто и сами не отдавали
себе отчета в своих чувствах. Я, конечно, был слишком молод, чтобы стать их
наперсником, но я угадывал, что у них на сердце, и разделял их горести.
Когда предмет любви какой-нибудь из сестер неожиданно появлялся у нас в
доме, мое сердце билось едва ли не сильнее, чем у нее самой. Я уверен, для
слишком чувствительного подростка опасно привыкнуть смотреть на любовь
сквозь девичьи грезы, даже когда девушки кажутся чистыми и сам подросток
тоже считает себя таковым.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0451 сек.