Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Маргерит Юрсенар - Алексис или Рассуждение о тщетной борьбе

Скачать Маргерит Юрсенар - Алексис или Рассуждение о тщетной борьбе


То, что я испытал, не было любовью, не было даже страстью. Несмотря на
все мое неведение, я это понимал. Это было влечение, которое я мог считать
чем-то идущим извне. Я перекладывал всю ответственность на того, кто только
разделил это влечение; я уверял себя, что расстался с ним по своей воле, что
это моя заслуга. Я знал, что это неправда, но ведь так могло случиться, а мы
легко дурачим нашу память. Твердя себе, что мы должны были поступить так-то
и так-то, мы начинаем верить, что именно так и поступили. В моих глазах
порок означал привычку к греху, я еще не знал, что легче никогда не
поддаваться соблазну, чем поддаться ему только один раз; объясняя свой
проступок обстоятельствами, в которые я обещал себе больше не попадать, я в
каком-то смысле отделял свой проступок от себя самого, видел в нем всего
лишь случайность. Дорогая моя, я должен быть откровенен до конца: с тех пор,
как я поклялся себе больше не совершать подобного греха, я уже меньше
сокрушался о том, что однажды его вкусил.
Избавлю Вас от описания нарушений моей клятвы, которые лишили меня
иллюзии, будто я виновен лишь отчасти. Вы, наверное, упрекнете меня в том,
что я потакал своим склонностям, и, возможно, будете правы. Я теперь так
далек от того подростка, каким был тогда, от его мыслей, от его переживаний,
что смотрю на него почти с любовью, - мне хочется его пожалеть, едва ли не
утешить. Это чувство, Моника, наводит меня на размышления: не воспоминание
ли о нашей собственной юности приводит нас в смятение перед юностью других?
А тогда я был напуган той легкостью, с какой я, такой робкий, такой тугодум,
заранее угадывал возможных сообщников; я укорял себя не столько за мои
грехи, сколько за вульгарные обстоятельства, их окружавшие, словно от меня
зависело совершать их в менее низменной среде. Я не мог утешать себя тем,
что не виноват: я знал, что поступаю так, потому что этого хочу; но хотел я
этого только в ту минуту, когда эти поступки совершал. Можно было бы
сказать, что инстинкт овладевал мной, улучив мгновение, когда совести не
было поблизости или когда она закрывала глаза. Я попеременно уступал то
одной воле, то другой, противоположной, но они никогда не вступали в борьбу,
потому что чередовались. Впрочем, бывало, что я не пользовался
представившейся возможностью: я был робок. Так что мои победы над самим
собой оборачивались поражением в другом смысле; наши недостатки бывают порой
лучшими противниками наших пороков.
Мне было не с кем посоветоваться. Первый результат запретных
склонностей - это то, что мы замыкаемся в себе: приходится молчать или
разговаривать только с собщниками. Стараясь победить самого себя, я очень
страдал от того, что мне не от кого было ждать ободрения, жалости и даже
некоторого уважения, какого заслуживает всякое проявление доброй воли. Я
никогда не был близок со своими братьями; мать, благочестивая и печальная,
питала на мой счет трогательные иллюзии, она не простила бы мне, если бы я
отнял у нее то чистое, нежное и немного пресное представление, какое у нее
было о сыне. Вздумай я исповедаться моим родным, они не простили бы мне, в
первую очередь, именно этой исповеди. Я поставил бы этих щепетильных людей в
очень трудное положение - неведение их спасало; за мной установили бы
слежку, но мне не помогли бы. В семейной жизни наша роль по отношению к
другим членам семьи определена раз и навсегда. Ты - сын, муж, брат или еще
кто-то. Эта роль так же неотъемлема от тебя, как твое имя, состояние
здоровья, которое тебе приписывают, уважение, какое тебе должны или не
должны оказывать. Все остальное значения не имеет, а остальное - это и есть
наша жизнь. Я сидел за обеденным столом или в тихой гостиной; минутами я
агонизировал - мне казалось, я умираю; меня удивляло, что никто этого не
замечает. В таких случаях начинает казаться, что пространство, отделяющее
нас от близких, непреодолимо, - ты бьешься в одиночестве, точно в сердцевине
кристалла. Я даже стал воображать, что мои родные настолько мудры, что все
понимают, не вмешиваются и не удивляются. Если подумать, такая гипотеза,
возможно, объясняет, что такое Бог. Но когда речь идет о людях обыкновенных,
не стоит приписывать им мудрость - довольно простой слепоты.
Вспомнив о том, как я описывал Вам свою жизнь в кругу семьи, Вы
поймете, что атмосфера в ней была унылой, как затянувшийся ноябрь. Мне
казалось, будь мое существование не таким печальным, оно было бы более
чистым; я полагал, и, думаю, справедливо, что размеренность слишком разумной
жизни как ничто другое развязывает причуды инстинкта. Зиму мы провели в
Пресбурге. Здоровье одной из моих сестер вынуждало нас жить в городе,
поближе к врачам. Мать, всеми силами старавшаяся содействовать моему
будущему, настояла, чтобы я начал брать уроки гармонии: все вокруг твердили,
что я успел сделать большие успехи. Я и в самом деле работал так, как
работают те, кто ищет прибежища в каком-нибудь занятии. Мой учитель музыки
(человек посредственный, но преисполненный доброты) посоветовал матери
отправить меня за границу для завершения музыкального образования. Я знал,
что мне там придется трудно, и однако хотел уехать. Мы столькими нитями
привязаны к местам, где выросли, что, нам кажется, покинув их, нам будет
легче расстаться и с собой.
Я окреп, так что мое здоровье не могло служить препятствием для
отъезда, но мать считала, что я еще слишком молод. Может быть, она боялась
искушений, которым подвергнет меня более свободная жизнь; она, вероятно,
верила, что семейная обстановка меня от них ограждает. Такие представления
свойственны многим родителям. Мать сознавала, что мне надо хоть немного
зарабатывать, по, без сомнения, считала, что спешить не следует. Однако я не
догадывался о скорбной причине ее отказа. Я не знал, что жить ей осталось
недолго.
Однажды в Пресбурге, вскоре после смерти моей сестры, я вернулся домой
в более растрепанных чувствах, чем обычно. Я очень любил сестру. Не хочу
сказать, что как-то особенно глубоко переживал ее смерть, у меня было
слишком много душевных терзаний, чтобы горевать о ней. Страдание превращает
нас в эгоистов, потому что поглощает нас целиком: только позднее, когда мы
предаемся воспоминаниям, оно учит нас состраданию. Вернулся я домой чуть
позже, чем собирался, но матери я не говорил, когда приду, так что она меня
не ждала. Открыв дверь в комнату, я увидел, что она сидит в темноте. В
последние месяцы жизни мать любила с наступлением сумерек сидеть в
праздности. Словно она заранее приучала себя к бездействию и потемкам.
Наверное, ее лицо приобретало тогда более спокойное, более открытое
выражение, какое появляется у нас, когда мы знаем, что мы одни, а кругом
непроглядная тьма. Я вошел. Мать не любила, когда ее застигали врасплох.
Словно извиняясь, она объяснила, что лампа только что погасла, но я
прикоснулся к стеклу руками - оно не было даже теплым. Мать почувствовала,
что со мной что-то неладно: в темноте мы всегда более проницательны, потому
что нас не обманывает зрение. Я ощупью подошел к ней ближе и сел рядом. Я
находился в каком-то особенно размягченном состоянии, слишком хорошо мне
знакомом; мне казалось, что признания вот-вот непроизвольно хлынут из меня,
как слезы. Я уже готов был рассказать все, когда служанка внесла лампу.
Я почувствовал, что ничего не могу сказать, что не вынесу выражения,
какое появится на лице матери, когда она все поймет. Слабый огонек лампы
избавил меня от непоправимой, бесполезной ошибки. Признания, мой друг,
всегда пагубны, если их делают не ради того, чтобы облегчить жизнь другого
человека.
Но я зашел уже слишком далеко, чтобы хранить молчание, я должен был
что-то сказать. Я стал говорить о том, как печальна моя жизнь, как мои
надежды на будущее отодвигаются на неопределенный срок, и о том, насколько в
семье я завишу от братьев. А думал я о куда более тяжкой зависимости, от
которой надеялся избавиться, если уеду. В свои жалкие сетования я вложил всю
тоску, какую вложил бы в другое признание, сделать которое я не мог и
которое было важно только для меня самого. Мать молчала; я понял, что убедил
ее. Она встала и направилась к двери. Она была слабой, усталой, я
почувствовал, чего ей стоило не ответить мне отказом. Быть может, ей
казалось, что она теряет второго ребенка. Я страдал от того, что не мог
открыть ей истинную причину моей настойчивости; она должна была считать меня
эгоистом, я почти готов был сказать ей, что никуда не уеду.
Назавтра мать позвала меня к себе; мы говорили о моем отъезде как о
деле давно уже решенном. У семьи не хватало средств, чтобы назначить мне
какое-то содержание, надо было самому зарабатывать себе на хлеб. Чтобы
облегчить мне начало самостоятельной жизни, мать тайком дала мне денег из
собственных сбережений. Сумма была невелика, хотя нам обоим казалась
значительной. Как только смог, я частично вернул долг, но мать умерла
слишком скоро, я не успел возвратить ей деньги полностью. Мать верила в мое
будущее. Если я и хотел снискать какую-то известность, то только потому, что
знал - ее это осчастливит. По мере того как уходят те, кого мы любили, все
меньше причин добиваться счастья, какое мы уже не можем с ними разделить.
Близилась девятнадцатая годовщина моего рождения. Мать хотела, чтобы я
уехал только после этого дня, поэтому я вернулся в Вороино. За те несколько
недель, что я там провел, мне не в чем было себя упрекнуть - ни в поступках,
ни почти даже в желаниях. Я простодушно готовился к отъезду; мне хотелось
уехать до Пасхи, когда в наши края съезжается слишком много чужих людей. В
последний вечер я простился с матерью. Мы расстались очень просто. Есть
что-то неблаговидное в изъявлениях чрезмерной нежности при отъезде - словно
ты хочешь, чтобы о тебе жалели. К тому же поцелуи сладострастия отучают нас
от всяких других: ты уже не умеешь или не смеешь. Я хотел уехать наутро,
спозаранку, никого не обеспокоив. Ночь я провел в своей комнате у открытого
окна, пытаясь представить себе свое будущее. Ночь была светлой, бескрайней.
Парк отделяла от дороги только решетчатая ограда, за ней молча шли
запоздалые путники, я слышал глухой звук их отдаляющихся шагов, и вдруг
зазвучала какая-то печальная песня. Возможно, эти бедняки и мыслили, и
страдали, едва сознавая это, почти как неодушевленные предметы. Но в песне
сказалось все, что в них могло называться душой. Пели они, просто чтобы
облегчить себе ходьбу, они не знали, что таким образом выражают себя. Помню
женский голос, такой прозрачный, что казалось, он мог бы без устали,
бесконечно лететь ввысь до самого Господа. Я не видел ничего невозможного в
том, чтобы вся жизнь стала таким устремлением ввысь, и торжественно пообещал
себе это. При свете звезд нетрудно отдаваться прекрасным мыслям. Труднее
сохранить их в неприкосновенности в череде мелочных будней; труднее
оставаться перед людьми такими же, какими мы бываем перед лицом Бога.
Я приехал в Вену. Мать внушила мне по отношению к австрийцам все
предубеждения, свойственные жителям Моравии; первая неделя в Вене прошла для
меня так тяжко, что я предпочитаю о ней не вспоминать. Я снял комнату в
очень бедном доме. Преисполнен я был самых добрых намерений. Помнится, я
считал, что смогу методически разложить по полочкам все свои желания и
горести, как раскладывают по ящикам вещи. В двадцать лет самоограничение
полно какой-то горькой отрады. Я прочел, не помню уж в какой книге, что в
известный период отрочества некоторые отклонения случаются довольно часто, и
старался привязать свои воспоминания к более ранним временам, чтобы доказать
себе, что речь шла о совершенно банальных случаях, ограниченных тем отрезком
моей жизни, который уже миновал. Предаваться радостям в другой форме мне и в
голову не приходило, стало быть, надо было выбирать между моими
склонностями, которые я считал преступными, и полным отречением, которое,
наверное, противоречит человеческой природе. Я сделал выбор. В двадцать лет
я приговорил себя к полному одиночеству души и тела. Так начались несколько
лет борьбы, наваждений, непреклонности. Не мне называть эти усилия
похвальными, кто-то, может быть, назовет их безрассудными. Так или иначе,
они все же кое-что значат, ибо позволяют мне теперь с большей долей
самоуважения принять себя таким, какой я есть. Именно потому, что в этом
незнакомом городе было куда больше возможностей поддаться соблазнам, я
считал своим долгом отвергать их все; я не хотел обмануть доверие, какое мне
оказали, разрешив уехать. И, однако, странно, как быстро мы привыкаем к
самим себе; я вменял себе в заслугу отказ от того, что еще несколько месяцев
назад, казалось бы, внушало мне ужас.
Я уже сказал Вам, что поселился в довольно жалком доме. Господи, ни на
что другое я и не претендовал. Но бедность трудно переносить не из-за
лишений, а из-за тесноты. Положение нашей семьи в Пресбурге избавляло меня
от соприкосновения с гнусной средой, которое приходится терпеть в городе.
Несмотря на рекомендации, какими меня снабдили родные, я долго не мог найти
уроки из-за моей молодости. Я не любил выставлять себя в выгодном свете и не
знал, как взяться за дело. Работа аккомпаниатором в театре, где окружающие
думали меня подбодрить, обращаясь со мной запанибрата, оказалась для меня
тягостной. Именно там у меня сложилось далеко не лучшее впечатление о
женщинах, которые считаются достойными любви. К несчастью, я был очень
чувствителен к внешней стороне вещей; я страдал из-за дома, в котором жил,
страдал из-за людей, которых мне иногда приходилось там встречать. Вы сами
понимаете, какими вульгарными они были. Но в отношениях с людьми меня всегда
поддерживала мысль, что они не слишком счастливы. Да и вещи тоже не очень
счастливы, вот почему мы привязываемся к ним. Моя комната вначале внушала
мне отвращение, она была унылой, а от ее безвкусного шика сжималось сердце,
потому что с первого взгляда становилось понятно, что на лучшее денег не
хватило. Чистотой она тоже не отличалась: видно было, что до меня здесь жили
другие люди, и это вызывало у меня некоторую брезгливость. Но потом я стал
раздумывать, что это были за люди, стал рисовать себе их жизнь. Они словно
бы сделались моими друзьями, и поссориться с ними я не мог, потому что не
был с ними знаком. Я говорил себе, что они сидели вот за этим столом,
горестно подсчитывая расходы минувшего дня, что на этой самой кровати они
спали или проводили бессонные ночи. Я Думал о том, что у них, как и у меня
самого, были свои мечты, свои достоинства, свои пороки и свои несчастья. Не
знаю, мой друг, к чему послужили бы наши собственные изъяны, если бы они не
учили нас жалости.
Я привык Привыкают легко. Есть что-то отрадное в сознании, что ты
беден, одинок и никто о тебе не думает. Это упрощает жизнь. Но в этом таится
и большое искушение. Изо дня в день поздней ночью возвращался я по улицам
предместья, почти безлюдным в этот час, усталый настолько, что уже не
чувствовал усталости. Когда встречаешь людей на улице днем, создается
впечатление, будто они идут, стремясь к какой-то определенной цели, и она
кажется разумной, но ночью люди бредут точно во сне. Мне казалось, что
фигуры прохожих, как и моя собственная фигура, размыты, словно у образов,
которые являются нам в сновидениях; я вообще уже не был уверен, что сама
жизнь - не бесконечный, изнурительный и нелепый кошмар. Не стану описывать
Вам унылость этих венских ночей. Иногда я видел любовные парочки, которые,
расположившись на пороге дома, продолжали без стеснения ворковать, а может,
и целоваться; окружавшая их темнота в какой-то мере извиняла обоюдную
иллюзию любви, и я завидовал этому благодушному довольству, которого не
желал. Странные мы люди, мой друг. Я впервые испытывал порочную радость
оттого, что я не такой, как все; трудно не счесть себя лучше других, когда
страдаешь больше, чем эти другие, - при виде тех, кто счастлив, тебя
начинает тошнить.
Я боялся вернуться к себе в комнату, вытянуться на кровати, зная
заранее, что не усну. И однако надо было возвращаться. Даже когда я приходил
домой на заре, нарушив данные самому себе обещания (поверьте, Моника, это
случалось очень редко), все равно надо было подняться на свой этаж, снять с
себя одежду (а мне, наверное, хотелось сбросить с себя так же свое тело) и
лечь в постель, где в таких случаях я забывался сном. Наслаждение слишком
мимолетно, музыка возвышает нас только на миг, а потом мы становимся еще
печальнее, но сон вознаграждает нас за все. Даже когда мы открываем глаза,
проходит еще несколько мгновений, прежде чем мы снова начинаем страдать, а
засыпая, мы каждый раз грезим, что предаемся другу. Знаю, друг этот неверен,
как все друзья; когда мы слишком несчастны, он тоже нас покидает. Но мы
уверены: рано или поздно он вернется, может быть, под другим именем, и мы
отдохнем в его лоне. Он совершенен тогда, когда лишен сновидений; можно
сказать, что каждый вечер он пробуждает нас от жизни.
Я был совершенно одинок. До сих пор я умалчивал о тех лицах, в которых
воплощалось мое желание; я населил пространство между Вами и мной лишь
анонимными призраками. Не думайте, что меня побуждает к этому стыдливость
или ревность, какую испытываешь даже по отношению к собственным
воспоминаниям. Не стану хвалиться, будто я познал любовь. Я слишком хорошо
узнал, сколь недолговечны самые пылкие эмоции, чтобы из сближения существ,
которые обречены гибели, которых со всех сторон подстерегает смерть, желать
извлечь чувство, именующее себя бессмертным. В конечном счете, в другом
существе нас притягивает то, что жизнь одолжила ему только на время. Мне
слишком хорошо известно, что душа стареет так же, как плоть, что даже у
лучших она цветет недолго, что это чудо мимолетно, как сама молодость. К
чему же, друг мой, привязываться к тому , что преходяще?
Я боялся уз привычки, сотканных из деланного умиления, обмана
чувственности и ленивого обыкновения. Мне кажется, я мог бы полюбить только
совершенное существо, но сам я был слишком посредственным, чтобы такое
существо, если бы я его однажды встретил, захотело меня при-пять. Это еще не
все, мой друг. Требования нашей души, нашего ума, нашего тела чаще всего
противоречат друг другу; трудно, я думаю, пытаться удовлетворить сразу все,
не унижая одни и не разочаровывая другие. Вот почему я разложил любовь на
составные части. Не стану оправдывать свои поступки метафизическими
объяснениями, довольно будет одной причины - моей робости. Я почти всегда
удовлетворялся самыми заурядными партнерами из смутной боязни привязаться и
страдать. Довольно того, что ты пленник инстинкта, чтобы не становиться еще
и пленником страсти. Я искренно думаю, что никогда не любил.
Но вот приходят воспоминания. Не бойтесь, я не стану ничего описывать,
не назову имен, да я и забыл имена, а может, никогда и не знал.
Передо мной встает какой-то особенный изгиб шеи, очерк рта или рисунок
век, встают лица, которые привлекали меня выражением печали, усталой
складкой, оттягивающей книзу губы, или даже своеобразным простодушием,
свойственным порочному молодому существу, невежественному и смешливому, -
всем тем, что на поверхности тела прикосновенно к душе. Я думаю о тех
незнакомцах, которых больше не приходится, да и не хочется увидеть и которые
именно поэтому искренно рассказывают о себе или, наоборот, так же искренно
молчат. Я их не любил: я не старался удержать в руках тот клочок счастья,
который мне давали; я не желал от них ни понимания, ни даже продолжения
отношений - я просто выслушивал их жизнь. Жизнь каждого существа - это
тайна, она так прекрасна, что ее всегда можно полюбить. Страсть требует
криков, да и самой любви нравятся слова, а симпатия может быть безмолвной. Я
испытывал ее не только в понятные минуты успокоения и признательности, но и
по отношению к тем, с кем я не связывал никаких радостей. Я ощущал ее молча,
поскольку те, кто ее мне внушали, ее бы не поняли, да она и не нуждается в
понимании. Такое чувство я питал к образам, населявшим мои сны, к некоторым
самым заурядным беднякам, а иногда и к женщинам. Но женщины, что бы они ни
утверждали, в нежности всегда видят начало любви.
В соседней со мной комнате жила молодая особа по имени Мари. Не
подумайте, что Мари была хороша собой, - у нее была самая обыкновенная,
ничем не примечательная внешность. По положению Мари была чуть выше
служанки. Она, однако, где-то работала, хотя не думаю, что она могла
существовать на этот свой заработок. Но так или иначе, заходя к ней, я
всегда заставал ее одну. Думаю, она нарочно устраивала, чтобы в эти минуты у
нее никого не было.
Мари не отличалась ни умом, ни, наверное, чрезмерной добротой, но она
была услужлива, как все бедняки, познавшие необходимость взаимопомощи.
Похоже, среди таких людей солидарность расходится ежедневной мелкой монетой.
Мы должны быть благодарны за любой пустяк, вот почему я упоминаю о Мари. Ей
не над кем было проявить свою власть, и, кажется, ей нравилось командовать
мной; она давала мне советы, как потеплее одеться, как разжечь огонь в
комнате, и брала на себя заботу о множестве полезных мелочей. Не смею
сказать, что Мари напоминала мне моих сестер, но в общении с ней я вновь
встречал то ласковое женское попечение, которым так дорожил в детстве. Видно
было, что она старается соблюдать хорошие манеры, а сами эти усилия уже
похвальны. Мари казалось, что она любит музыку, она и в самом деле ее
любила, но, на беду, у нее был ужасный вкус. Этот дурной вкус был почти
трогателен, потому что простодушен; самыми прекрасными чувствами ей казались
чувства самые что ни на есть обывательские: можно было бы сказать, что ее
душа, как и она сама, довольствуется фальшивыми драгоценностями. Лгать Мари
могла самым искренним образом. Думаю, что, как и большинство женщин, Мари
жила в вымышленном мире, где она была лучше и счастливее, чем в
действительности. К примеру, вздумай я спросить о ее любовниках, она
поклялась бы мне, что у нее их никогда не было, и стала бы плакать, если бы
я ей не поверил. Где-то в глубине души она хранила воспоминание о
деревенском детстве в приличной семье и о туманном образе какого-то жениха.
Были у нее и другие воспоминания - о них она не говорила. Женская память
похожа на старинные столики для рукоделия. В них есть потайные ящички; есть
и такие, что слишком долго оставались на замке и теперь не открываются; там
хранятся засушенные цветы, превратившиеся в розовую пыль, запутанные клубки,
иногда булавки. Память Мари была очень сговорчива - она помогала ей вышивать
узорами прошлое.
Я заходил к ней по вечерам, когда бывало холодно и я боялся оставаться
один. Само собой, говорили мы о каких-то пустяках, но для того, кто терзаем
постоянным душевным смятением, есть что-то успокоительное в голосе женщины,
болтающей о том о сем. Мари была ленива - ее не удивляло, что я так мало
работаю. Во мне нет ничего от сказочного принца. Я не знал, что женщины,
особенно бедные, часто воображают, будто встретили героя своих мечтаний,
даже когда новый знакомец весьма мало похож на этого героя. Мое положение, а
может, и мое имя были в глазах Мари окружены романтическим ореолом, что не
укладывалось у меня в голове. Само собой, я всегда держался с ней очень
сдержанно; вначале она усмотрела в этом проявление деликатности, к которой
не привыкла, и была польщена. Я не догадывался, о чем она думает, молча сидя
за шитьем, я полагал, что она желает мне добра; к тому же некоторые мысли
просто не приходили мне на ум.
Но мало-помалу я стал замечать, что Мари держится со мной все холоднее.
В каждом ее слове сквозила теперь какая-то вызывающая почтительность, словно
она вдруг уяснила, что я принадлежу к кругу, который считается много выше ее
собственного. Я чувствовал, что она сердится. Меня не удивляло, что
привязанность Мари ко мне прошла, - все проходит. Я видел только, что она
грустит, и был настолько наивен, что не догадывался о причине. Я считал, что
она не может подозревать об определенной стороне моего существования, но не
понимал, что это, вероятно, шокировало бы ее куда меньше, чем меня самого.
Потом обстоятельства изменились, мне пришлось переселиться в другое жилье
-платить за прежнюю комнату стало дорого. Больше я с Мари не встречался. Как
трудно не причинять страданий другому человеку, каких бы предосторожностей
ты ни принимал...
Я продолжал бороться. Если добродетель состоит в череде усилий, меня не
в чем упрекнуть. Я понял, как опасно отрекаться слишком поспешно, я уже не
верил, что, дав себе зарок, сразу обретаешь совершенство. Я увидел, что
благоразумие, как и сама жизнь, состоит в непрерывном продвижении вперед, в
постоянной необходимости начинать сначала, в терпении. Более медленное
выздоровление показалось мне более надежным: подобно беднякам, я
довольствовался крохами успеха. Я старался, чтобы кризисы наступали реже, и
дошел до того, что с упорством маньяка вел счет месяцам, неделям, дням. Я
сам себе в том не признавался, но в периоды особенного самообуздания меня
поддерживало ожидание той минуты, когда я позволю себе пасть. И в конце
концов я уступал первому подвернувшемуся искушению, просто потому, что
слишком долго налагал на себя запрет. Я заранее намечал себе примерный срок,
когда я дрогну, и уступал всегда немного слишком поспешно, не столько из-за
нетерпеливого желания вкусить это жалкое счастье, сколько для того, чтобы
избавиться от мучительного сознания, что очередной приступ неминуемо
случится и мне придется его пережить. Не буду обременять Вас рассказом о
том, какие меры я принимал против самого себя, теперь они кажутся мне
унизительней самих грехов. Сначала я считал, что надо избегать возможности
согрешить, но вскоре понял, что наши поступки всего лишь симптомы: изменять
надо собственную природу. Прежде я боялся событий, теперь стал бояться
своего тела. В конце концов я пришел к выводу, что наши инстинкты передаются
душе и пропитывают нас целиком. У меня больше не осталось убежища. В самых
невинных мыслях я угадывал зародыш искушения, ни одной из них не удавалось
надолго сохранять в моих глазах свою невинность, они словно бы загнивали во
мне, и моя душа с тех пор, как я узнал ее получше, стала мне так же
отвратительна, как и мое тело.
Особенно опасными для меня были некоторые периоды - конец недели,
начало месяца, может быть, потому, что именно в эти дни у меня появлялось
немного больше денег, а я приобрел привычку к платным партнерам. (Такие вот
жалкие бывают причины, дорогая.) Боялся я также канунов праздников, пустых и
грустных для тех, кто одинок. В такие дни я запирался дома. Делать мне было
нечего, я расхаживал по комнате, стараясь не видеть своего отражения в
зеркале. Я ненавидел стекло, навязывавшее мне мое собственное присутствие.
Мутные сумерки затопляли комнату, на все предметы наползала тень, словно еще
одно грязное пятно. Я не закрывал окна - мне не хватало воздуха, но уличные
шумы утомляли меня настолько, что мешали думать. Я садился, стараясь
сосредоточиться на какой-нибудь мысли, но одна мысль всегда влечет за собой
другую, и никогда не известно, куда это может завести. Лучше было двигаться,
ходить. Нет ничего предосудительного в том, чтобы выйти на улицу в сумерках;
однако это уже было поражением, предвещавшим другое, которое последует за
ним. Я любил этот час, когда город треплет лихорадка. Не стану описывать
безумные поиски наслаждения, случавшиеся неудачи, горечь морального
унижения, куда более тяжкую, чем после совершившегося греха, потому что в
этом случае ее не утишает никакое умиротоворение. Промолчу о сомнамбулизме
желания, о внезапном решении, сметающем все принятые прежде, о ликовании
плоти, наконец-то повинующейся только самой себе. Мы часто описываем восторг
души, сбросившей с себя оковы тела, - бывают в жизни минуты, когда тело
сбрасывает с себя оковы души.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.1039 сек.