Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Фэнтези

Лев Вершинин - Первый год Республики

Скачать Лев Вершинин - Первый год Республики



Пронзительно-протяжный, вроде уже и привычный, но от того не менее
ненавистный, рванулся с небес, вспарывая хрустально-прозрачный воздух,
вопль муэдзина:
- Ля илляааа ильаляааа... ал Мухамммааад аррассуул аллааа!..
И после кратчайшего перерыва:
- Аллаааху... акбар! Аллаааху... керим!
Мансуров досадливо поморщился. Закрывай окна, не закрывай - не
отгородиться; уже и то хорошо, что научился на людях играть лицом... хоть
это постиг в искусстве дипломатическом.
Разговора с ханом не избежать.
С недавних пор изменилось нечто в Бахчисарае, словно воздух сгустился,
став плотнее и удушливее, вокруг миссии Республики Российской; трижды
подкатывалась к воротам толпа оборванцев, ведомая косматыми дервишами,
угрожала разгромом двора, а ханские сеймены [воины личной гвардии
крымского хана; они же - городская стража (тат.)] не торопились и
появлялись лишь после того, как своими силами отгоняли басурман; двое
гусар скончались, отведав купленного у прохожего торговца изюму; мурзы,
недавно еще приторно-сладкие, будто из лукума слепленные, сразу и вдруг
прекратили наезжать с визитами, разве лишь Туган перекопский, известный
русофильством, порой наведается, однако и он уже не тот, что прежде:
посидит молча, повздыхает, водочкой побалуется втихую - и отбывает, слова
путного не сказав. Самое же главное: две недели, как прервалось сообщение
с Севастополем; оттуда вестовые не прибывают, и свои исчезают, словно в
воду канув... Сейменский ага на вопрос о сем покачал головой, отговорился
степными аламанами [разбойниками (тат.)]. И по глазкам узеньким видно
было: лжет! лукавит гололобый!
- Все готово, вахмистр? - спросил Мансуров конвойца.
- Так точно, ваше благородие!
- Ну, с Богом!
...Пока ехали кривыми улочками, утвердился в мысли: неладно кругом.
Галдящая толпа, пестрая по-восточному и вместе с тем омерзительно грязная,
липкая даже и на вид, затихала при виде миссии, подавалась к стенам,
освобождая проезд, но взгляды, взгляды!.. даже оборванцы, ночующие под
глинобитными дувалами, позволяли себе глядеть дерзко, с вызовом. И никаких
звуков. Вот только что еще гомон и крик, а ныне - молчание, тугое и
тяжелое.
- Мать твою!.. - услышал Мансуров. Оглянулся: вахмистр, бледный,
отбрасывает обратно в толпу дохлую крысу; в лицо швырнули, едва успел
перехватить.
Метнувший падалью и не думает скрыться, стоит, подбоченясь, на виду;
шаровары обтрепаны, в пятнах, чапан разлезся клочьями; в руках связка
дохлятины, а глаза белым-белы, словно и нечеловечьи... явный терьякчи
[терьякчи - наркоман, курильщик опиума (тат.)]. Скалит гнилой рот;
доволен: хоть раз, а заметен в толпе.
Столкнулся глазами с Мансуровым, осклабился до ушей, встряхнул крысами.
- Урррус-шайтан! Ай, карачун!
В толпе шелест, шипенье. А сеймен ханский здесь же сшивается; все
видит, все слышит, а вроде и не замечает...
Мансуров, превозмогая холодок противный, надменно выпрямился, глядя
поверх бритых до синевы голов, засаленных тюбетеев и негусто торчащих
тюрбанов. Чуть подшпорил коня, затылком ощущая, как, пропустив миссию,
смыкается за всадниками татарва.
"И это - братья предков моих? - подумал едва ли не с тошнотой. - Ужели
таким был и Мансур-бей?"
Новые улочки. Новые толпы. Но пронесло; проехали. У врат дворцовых
сеймены скрестили копья, не пропуская. На ярлык с тамгой [ярлык - пропуск;
тамга - печать (тат.)] и не поглядели. Почти час стоял у ворот, чувствуя,
как закипает в сердце истинно здешнее, неведомое ранее дедовское
бешенство. Сперва, сколь мог, обуздывал себя долгом дипломатическим. Потом
сорвался:
- Комиссар Республики Российской перед вами, чурки скуломордые! Прочь с
дороги! - и уж попер конской грудью на сейменов, не размышляя о
следствиях, прямо на вмиг склоненные копья.
Тут же, чертиком, ага объявился. Велел впустить. Объяснил: хан светлый
с Аллахом беседовал, отчего и не мог призвать к себе немедля. Ныне
повелевает войти.
- Джигитов тут оставь, Мансур-бей, - добавил, щурясь. - И саблю отдай,
ни к чему тебе сабля.
Вспыхнул Мансуров.
- Комиссар Республики Российской с оружьем не расстается; тебе, ага,
сие ведомо...
- Якши [якши - хорошо (тат.)], Мансур, якши... давай фирман
[официальный документ (тат.); здесь: верительная грамота] свой!
Увы, нет грамоты: генерал Давыдов, лихоманкою помирая, не успел
формальность исполнить. Пришлось смириться. Отстегнул саблю, сунул
ближнему сеймену. Ободряюще кивнул гусарам: не бойсь, не бойсь...
Вошел во дворец. Сеймены, с двух сторон зажав, повели темными
коридорчиками. Вновь подивился Кирилл Мансуров убогости покоев: ковры, как
один, драные, стены исцарапаны, облупились, куда ни глянь - паутина, будто
совсем уж прислуги нет. Повсюду муллы: седые и темнобородые, в зеленых
чалмах и в белых. Глядят, не скрывая ненависти; впрочем, эти и в хорошие
дни сего чувства не прятали: знают, сильны! - сейменов у хана кучка, орды
на Яйле [Яйла - крымское плоскогорье, пастбища крымских кочевников], а за
этими - толпа базарная. Они ее и подняли в январе урусов резать, они и
хана с Кубани привезли...
У высоких, в тонкой, хоть и порядком ободранной резьбе, дверей
остановились. Ага трижды ударил в створки и обернулся.
- Великий Гирей, падишах правоверных, хан четырех орд Крымских,
владетель Ногайский и Перекопский, дозволяет войти!
Зал, чуть более светлый, чем прочие. Напротив двери - ковер; не так уж
и плох, не в пример прочим, в Одессе на базаре рублей за пять пошел бы.
Под самою стеною - возвышенье с тремя ступенями. У ступеней, поджав ноги,
- трое. Калга, нуретдин [второй после калги сановник Крымского ханства],
визирь великий. А на возвышении, на семи потертых подушках скверной парчи
- хлипкий, с жидкою крашеной бородкою, с бегающими глазами человечишко.
Молчат. Глядят сквозь щелочки.
- Солнце Правовэрных слушает тебя, Мансур-бей...
Это визирь; прочие по-русски не разумеют. Давыдов татарским владел, ему
легче было, мог и на хана прикрикнуть. Смутно пожалелось Кириллу: зря
пренебрегал изученьем языка предков своих; хотя - кто же знать мог, как
обернется?
Сделал три встречных шага, предписанных этикетом. Сдвинул звонко
каблуки.
- Именем Республики Российской прошу хана ответить: когда намеревается
послать конницу, обещанную в помощь Верховному Армии Республиканской
Командованию?
Эх, все ж не дипломат! Давыдов бы нынче соловьем распелся, халвы б
словесной размазал, как заведено. Мансурову же подобное не по силам; сразу
взял быка за рога. Троица осталась невозмутимой, визирь же и ага
сейменский, русский понимая, прищурились еще больше.
- Именем Республики же, с коей Крымским ханством договор подписан о
взаимной приязни, прошу разыскать причины прекращения связи курьерской,
меж миссией и Севастополем учрежденной!
А так и надобно! без лепестков ненужных! Азия учтивости не приемлет, ей
камчу [камча - плеть (тат.)] подавай...
- Ай, Мансур-бей, Мансур-бей, - мелко трясет седенькою бородой визирь,
- горачий ты, сапсем джигит... Дауд-бей, упокой душу его Аллах, ласковый
был... Ну, чэго еще гаварыть хочеш?..
- Именем же Республики, - отчеканил Мансуров, - требую учинить розыск
заводчиков смуты в Бахчисарае, направленной супротив чести миссии
Российской, тем самым же и Российской Республики!..
В январе еще за хулу на Республику ссекли на майдане ханским велением
головы семерым, средь которых даже и мулла был; сами татары арестовали, не
дожидаясь слова из миссии. Ныне же визирь усмехается:
- Плохой твой слово, плохой... сапсем яман! [яман - плохо (тат.)] Кырым
не Русистан; Аллах челавэку язык дал, гаварыт пазволил; как же казнить за
мысл?
Согнувшись вдвое, оглянулся, прокурлыкал по-татарски что-то длинное,
видно - перевел; хан хихикнул, калга с нуретдином губы раздвинули, даже
сейменский ага, здесь безмолвный, смехом пошелестел.
Мансурова словно забыли. В ответ визирю пискляво пролопотал хан; калга
каркнул; нуретдин кивнул медленно. Визирь разогнул спину, повернулся к
комиссару.
- А, зачэм долго гаварыт? Слушай слово хана, Мансур: сабак ты, гразный
сабак! язык свой забыл, Аллаха забыл, пыредков забыл... тьфу!..
Скривился, сделавшись похож лицом на печеное яблоко.
- Нэт угавора! Кырым вам конницу давал? Давал... гдэ пабэда? Адын, два,
тры тыщ джигит к Аллаху ушлы! - гдэ пабэда?.. Шайтан-дэло - на цар
встат... В Кырым - хан, в Русистан - цар, нэт? Иды, Мансур, иды... нэт
угавора!
Потер руки, меленько рассмеявшись.
- Вэрховный твой - пхе! пайды, скажы: Кырым нэ знай ныкакой
Вэрховный... наш гасудар - султан Порты [Оттоманская Порта - Турция],
хункяр [хункяр (кровопроливец) - один из титулов султана] и падышах... вот
так скажы!
Визирь говорил все визгливей, перхая и плюясь. И, сбитый поначалу с
толку, Кирилл понял, что пришло время огреть камчой, чтобы помнил пес, кто
хозяин.
- Великий хан! - хоть и знал, что слова единого не поймет азиат,
обратился к возвышенью, намеренно презрев визиря. - Предательство не
красит властелина. Ханство свое получил ты из рук Республики Российской и
верностию ей обязан...
Остановился, дабы утяжелить намек. Вымолвил веско:
- Если же мнишь для себя пользу иметь; врагу России предавшись,
вспомни: достаточно в Крыму войск, дабы мятеж ордынский на корню пресечь.
Всему воинству твоему хватит столкнуться и с гарнизоном севастопольским...
- Ай, Мансур, Мансур... глупый твой башка! - уже откровенно смеется
визирь; изо рта брызжут капельки слюны. - Зачэм грозыш? У Кырым сытрах
нэт; Аллах укрэпыт, султан паможэт... слыхал, продавший вэру, такое слово:
газават [священная война (тюркск.)], а?
Отошел, уселся на ковер, скрестив ноги, мигнул снизу вверх хану; тот
кивнул торопливо. На плечо поручику легла тяжелая ладонь сейменского аги.
- Ходы, свыня...
...Вечером сквозь решетку крохотного оконца увидел Кирилл Мансуров
ровную кучку голов посреди дворика, у фонтана. Без ужаса, отстраненно,
узнал: гусары, вахмистр, писарьки из миссии. Подумал: вот и смерть.
И ошибся. Далеко еще было до смерти; впереди, вскорости, трюм
корабельный, и Стамбул, куда привезут его бакшишем [бакшиш - дар (тат.)]
ханским султану, и замок Семибашенный: долгие восемь лет без света, на
мокрой соломе, с крысами в обнимку... а затем, по замиренью императора с
султаном, выдача, суд военный и лютая стужа акатуйская. И уж потом -
смерть.
Всего этого не ведал пока.
Как не знал и того, что в этот самый день, утром еще, янычары
высадились в Керчи и на Арабате, сбив заслоны, что орда татарская, хлынув
с Яйлы, окружила полумесяцем Севастополь - и гарнизон фортеции, в ответ
ультиматуму, изготовился к обороне.
Именем Империи Российской и Государя...


У "Оттона" гуляли - шумно, враздрызг, с боем посуды; не утихало целыми
днями, а в последнее время, как сгинули куда-то патрули греков-гетеристов,
пошло и по ночам. Цены взбесились; ассигнаты Республики рухнули в грязь -
расплачивались золотом и британскими пашпортами; на худой конец, шло и
платье. Некому было разогнать шваль, да и редкие попытки урезонить
кончались мордобоем: терять нечего! фронт почти лопнул, Дибич со дня на
день войдет в Одессу - вот и торопились догуливать, чтоб в Сибири было о
чем вспомнить.
Смешалось все: офицеры, солдатня, канцелярские крысы, контрабандисты,
цыгане, арнаутские головорезы - было бы на что, а ежели на мели, иди на
улицу, разживись... Мещане уж и носы не высовывали с темнотою, и все
равно: что ни вечер - визг, а наутро из разбитых дверей крючьями
вытягивают зарезанных не за кошелек даже, за сюртук либо салоп поновее.
Славно гудели, от всей души. Но корнет, тесно вжавшийся в темный угол
напротив входа, не слышал криков; одна лишь мысль: не пропустить! Твердо
решил: если и сегодня не отважусь, застрелюсь. Глядел, не отрывая взгляда
от ярких дверных стекол, вытягивал шею, когда с гиканьем вываливалась
пьяная гурьба, волоча полуодетых девиц, аж через улицу пахнущих
шампанским.
И углядел! Кинулся, не чуя ног под собою, махом перелетел дорогу, телом
преградил путь.
- Мадемуазель! молю... два слова!
И страх лютый, сердце разрывающий: вот, сейчас... полыхнут гневом
дивные очи! изогнется бровь строго: что вы себе позволяете? и пройдет,
сгинет навеки, и ничего уж более не будет, никогда, никогда не будет...
Пал на колени, глядя, словно на икону.
- Дивная!.. простите вольность мою... единый вечер оставлен мне для
встречи... не откажите!.. завтра на позиции...
Не думал, каков в ее глазах; она же, посмотрев, оценила сразу всего:
серый мундир с корнетской лычкой, разномастные пуговицы, ясные, широко
распахнутые глаза; прикинула: не более шестнадцати...
Господи! какой букет! розы темного пурпура... где ж добыл такие в
апреле?.. у греков разве... но какова ж цена?!
- Богиня! примите... знаю, ничтожны для вас цветы, но - осчастливьте,
молю...
Сам смелостью своей воспламенялся; и вот уж - о, счастие! - ведет Ее к
себе ("не смейте и думать, Дивная, о худом... честью клянусь, одного лишь
жажду: видеть вас, наслаждаться беседою с вами...") и не лжет, не лжет!
страшно и подумать о прикосновенье к неземному... увидел Ее третьего дня,
мельком, из окна лазаретного - и вспомнить после не смог, лишь одно
вставало пред взором внутренним: ясное, будто зорька в имении, столь
радостное, что от одного лишь сознанья - ВИДЕЛ! - легче становится жить; а
еще - локоны, небрежно выбившиеся из-под капора, светлые-светлые завитки
да профиль точеный... и вот - увидел на улице: шла через весеннюю грязь,
словно паря над нею, будто и не касаясь земли... до самого "Оттона"
проводил; что Ей там? Не посмел ни войти следом, ни после подбежать, когда
вышла... никак невозможно, не представлены, да и вел Ее под руку
поручик-фат, она же была печальна и дика, словно отвергая сию фривольность
самим видом своим...
Кто он Ей? Муж ли, брат, возлюбленный? во сне убил в поединке
ненавистного противника, на следующий же день - опрометью к "Оттону",
будто на дежурство - и увидел, на сей раз одну, и вновь грустную, словно
бы даже в слезах; фат оскорбил Ее! - подумалось с ненавистью, но и с
удовлетвореньем; подойти - и она моя! - но не посмел, а послезавтра уж на
позиции... нога залечена... - и осмелился, наконец! и вот она рядом со
мною, и впереди ночь, и я изъясню ей все чувства свои; откажет ждать?
пусть! тогда - в бой, и умру счастливым, ибо говорил с Нею...
Вот уж и крыльцо...
- Присядьте, мадемуазель... извините беспорядок сей кельи... - бормотал
что-то совсем уж невпопад, суетливо прибираясь, не отводя глаз от Нее, уже
скинувшей накидку, уже сидящей на оттоманке, - присядьте... угодно ль вина
немного?
Не увидел, почувствовал улыбку, знак согласья. Откупорил бутылку; сего
добра довольно - однополчане изрядно снабдили империалами [империал -
золотая монета], дабы закупил в Одессе.
- За вас, Дивная, за вас, светом Авроры восходной дни мои суетные
озарившую... - лихорадочно отыскивая слова, никак не мог найти
значительных, умных, пристойных случаю; потому безбожно пересказывал речи
из книжицы маменькиной о Поле с Вирджинией, опасаясь одного лишь: как бы
не поняла, что не свои слова говорит. И ощущал во всем теле мерзейшую
дрожь, словно бы каждая клеточка тряслась.
Так же молча приподняла бокал, пригубила.
Щегольски отряхнув (подсмотрел у капитана Быкова!) опустошенный фужер,
корнет ощутил теплое прикосновенье к сердцу, изнутри. Дрожи стало поменее,
и руки вроде окрепли; впервые осушил так вот, до дна, ранее, по чести
сказать, не доводилось - маменька заповедала...
- Позвольте еще?
Кивнула. О, богиня! безмолвна, загадочна...
- Сколько лет вам, дружок?
О, какой голос, словно звон хрустальный, словно два фужера
столкнулись...
- Богиня, позвольте еще фужер? Мерси...
- Но сколько все же?
- Семнадцать...
Ничто не дрожит более; корнет блаженно улыбается, любуясь нежным ликом,
но отводя все же глаза, чтоб не оскорбить нескромным взглядом.
- Как странно, мне показалось - не более шестнадцати. Вы еще совсем
мальчик...
- Я не мальчик!
Вскинулся обиженно: ах, вы так? - так вот же вам! - не спросясь, осушил
еще бокал.
- Я корнет Республики Российской... и я влюблен! в вас! я очарован! не
смейте не верить мне...
Отчего казалось страшным вымолвить заветное? - вовсе не страшно... вот
только еще немного вина, совсем немного... Богиня, я буду убит! я знаю
наверное, что жизнь моя кончена, но вы подарили мне счастье... и мы уедем
с вами в именье, к маменьке... впрочем, отчего именье? я буду убит! и
революция помянет меня на победном пиру...
Совсем близки Ее глаза, словно небо опрокинулось вдруг и пролилось без
остатка в дешевый нумер... о мой кумир! нас мало, очень мало, но мы
сразимся с деспотизмом, Дибичу не одолеть... ваше здоровье!.. маменька
будет весьма, весьма... а обещанье мое Вареньке утратило силу, не
сердитесь, Дивная, то было детство... лишь вам верю без остатка, весь ваш,
и, хотя молод, прошу руки... нет, я не мальчик!.. а вы скверная, зачем с
поручиком шли?.. гадкая, гадкая, обожаю... ах, сколько грязи вокруг...
Все вертится, идет хороводом перед глазами; где вы, любимая? ах, как
тепла ваша рука... позвольте коснуться губами... нет! не гневайтесь, я
не... о, благодарю вас... вы совершенство, а все вокруг изменники и враги,
только капитан Быков орел... видели бы вы, как он пьет из двух бу...
простите, это - за Конституцию! но следующая вновь только за вас... я
представлю вас Быкову своею супругой и маммменька будет тоже рада... а
клюква у нас отменная, и мы с Варенькою пойдем в лес... мы ведь возьмем
Вареньку? она чудесная, чудесная... а Стаська Бобович оказался изменником,
представляете, любимая? - Стаська! под одною шинелью с ним под Винницей, а
он...
Нежные-нежные, прохладные губы чуть касаются горячего лба; тонкие
пальцы невесомо пробегают по щекам...
- Каково имя ваше?.. впрочем, нет, не нужно... меня ведь убьют, я не
хочу знать его, у богинь нет имен... а я Вад...ик! Вадим... о, милая,
милая, милая... мы будем вместе до конца!.. ах, как славно мы умрем...
Все требовательнее тонкие руки, они проникают под сорочку (как? где ж
мундир?), они гладят грудь, как некогда маменька... маменька-а-а!.. но что
вы? как не стыдно?.. не надо, не нааа... а ласковые пальчики обвили уже
всего, и никак не вырваться из объятий, но вот уже тело не хочет
вырываться и покоряется душистому, светлому, оплетающему, втягивающему в
себя - и все тает, уходит, гаснет в сумасшедше раскручивающейся сладкой
круговерти...
И пришло утро.
Еще не раскрыв глаз, протянул несмело руку к стене - пусто!
Вскинулся... Простыни смяты, сбились на пол; никого рядом... лишь на
подушке - волос... длинный, светлый, шелковистый. И во всем теле играет
незнакомая радостно-торжествующая сила; даже густая тяжесть в затылке
отступает пред нею, неодолимой.
Бережно-бережно снял с подушки бесценную нить, поднес к губам. Была!
была и пропала, дивная...
Коснулся шеи привычно - там, на цепочке, образок маменькин в окладе
скверного золота; вплести реликвию! ведь найду же ее! и никогда уж не
расстанемся. Ощупал недоверчиво шею, грудь, и еще раз - нет образка. И
перстенька, Варюшей даренного, когда в полк убывал, тоже... скатился с
пальца, нешто?
Свесился растерянно с кровати, заглянул на пол пыльный: да где ж оно?
А на полу пустые бутылки, с полдюжины, да букет позабытый, смятый в
метелку, да еще кошелек быковский - наизнанку вывернут, пустой совсем. И
сапоги пропали...
Гадко, гадко, гадко!
Ни вина купить, ни на фронт пойти.
Плачет корнет...





 
 
Страница сгенерировалась за 0.0481 сек.