Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Детективы

Юлиан Семенович Семенов - Он убил меня под луанг-прабангом

Скачать Юлиан Семенович Семенов - Он убил меня под луанг-прабангом



00.31

- Почему ты не пьешь? - спросила Сара.
- У меня скоро новый вылет.
- Когда?
- Через четыре часа.
- Разве нельзя его отменить?
- Можно. Наверное, можно.
- Ну так что ж?
- Я не хочу его отменять.
- Почему?
- Так.
- Что с тобой случилось, Эд?
- А что случилось с тобой, Сара?
- Может быть, правильнее спросить: что случилось с нами?
- Может быть.


Он вспомнил, как назавтра, после разговора с редактором своей газеты,
он поехал к Тому Маффи. Тот прочитал рукопись при Стюарте. Эд сидел на
краешке стула: он всегда неловко себя чувствовал, когда при нем читали его
вещь.
- Ну что ж - сказал Маффи. - Занятно, интересно и - главное - во
многом справедливо.
Он сидел мгновенье задумавшись, потом быстро закурил, забросил ногу
на ногу и неожиданно спросил:
- Как вы представились мне по телефону?
Эд собрался повторить, но Маффи, улыбнувшись, махнул рукой:
- Не надо. Вы спросили меня поначалу, читал ли я ваши книжки. Так?
- Так.
- Как это ни странно, я прочитал вашу книгу год назад, когда летел в
Лос-Анджелес. Хорошая обложка, недорого стоит и завлекательно-сексуальное
название. На ваше счастье, я вспомнил книгу. Книгу, а не вас. А что такое
писатель, имеющий свое политическое мнение, идущее вразрез с общепринятым?
Не знаете? Я объясню, - сказал Маффи и подвинул Эду телефонный аппарат. -
Наберите номер и закажите себе билет на самолет, уходящий куда-нибудь
через час. Только на тот рейс, где уже нет билетов. Валяйте, валяйте. Если
вы просто назовете свою фамилию и на другом конце провода девочки
захлопают от восторга крыльями и посадят вас к пилотам - я замолкну. Но
вам откажут, Стюарт. Если бы позвонил Хемингуэй - ему бы билет дали.
Писатель, Стюарт, - лишь тот, кого знают по имени, даже не читая книжек. В
этом, конечно, есть великая таинственная непознанность: иной выцедит пару
книжонок, но у него хорошая фамилия, которую легко запомнить, - он
победил, он счастливчик. А вам придется мямлить: "Вы читали повесть "Ночь
в ватерклозете"? Не помните? Ну там еще кастрируют гермафродита в
Валенсии..." А вам ответят: "Не читал, до свиданья!" Можете жить с козлом,
но пусть об этом напишут в газетах, пусть вас запомнят, вас и - главное -
ваше имя.
- Это несерьезный разговор, - сказал Эд. - До свидания, мистер Маффи.
- Это очень серьезный разговор, - ответил Маффи, - и не дело мужчинам
обижаться друг на друга. Если вы считаете, что я вас оскорбил, попробуйте
набить мне морду.
- Мой шеф советовал мне получить Нобелевскую премию, я уже слышал
советы, подобные вашим: жить с козлом или получить премию - все это рядом.
- Ну так я вам скажу, почему вас не напечатал толстый в своем
официозе, Стюарт. Ваш шеф - смелый человек, и он умеет драться - это я вам
говорю. Он не напечатал вас потому, что он мудрее вас. Из литературы вы
полезли в политику. Литература - это безответственные эмоции, а политика -
это наука, равная математике. Вы предлагаете низвергнуть устоявшуюся
систему, Стюарт. Во-первых, кто ее будет ломать? Вы?
- Почему я? И почему ломать?
- Потому что я умею читать и думать - вот почему! И не врите себе и
мне, - это детство. Все люди понимают, когда их обманывают, но стесняются
об этом сказать в глаза обманщику. Я - исключение. Ладно. Поломали
систему. А что будем строить вместо? У вас есть программа созидания? Нет
ее у вас. Всегда легче создавать программу разрушения, Стюарт, это в людях
от детства, от нежных младенческих игр, когда куклам отрывают головы, а
велосипеды кидают под поезд. Устоявшееся настоящее лучше неизвестного
будущего. Впрочем, если вы приехали из Хельсинки с программой Маркса, то
я, конечно, напрасно мечу перед вами бисер. В этом случае нам надо не
разговаривать, а стрелять друг в друга.
Эд тогда начал метаться: нет груза тяжелее, чем груз неопубликованной
рукописи, особенно если тебе двадцать девять и к жажде правды примешано
проклятие честолюбия. Деньги кончились, он жил в долг, с ужасом думая -
где взять денег, чтобы расплатиться с кредиторами. Он пошел в крайне левую
газету.
- Э, нет, - сказали ему там, - нет, Стюарт. У вас нет позиции: вы
себя половините. Высказывая правильные вещи о положении в нашем доме, вы
называете русских "кремлевскими диктаторами". Зачем? Вы справедливо
ругаете и госдепартамент, который поддерживает русских фашистов из НТС, и
нашу интеллигенцию, которая спокойно взирает на то, как подкармливают
фашизм, но при этом обвиняете советское искусство в утилитаризме. Вы
хотите стать над проблемой, Стюарт. А люди не терпят судей, они любят
собеседников.
Так, в метаниях, прошло два месяца. Он не спал ночами, его раздражало
все: и люди, которые шли по улицам тугой безликой массой, и жар, и даже
то, как Сара гремела тарелками на кухне.
Однажды под утро она его спросила:
- Я совсем перестала быть для тебя женщиной, Эд?
- Ты сошла с ума, - только и ответил он ей.
Одолжив денег, он пригласил стенографистку, мисс Бьюти. Девочке шел
девятнадцатый год, но она великолепно работала. Он попробовал
передиктовать ей свои очерки, в чем-то смягчить, что-то спрятать,
пожертвовать мелочами во имя главного. Он читал написанное и приходил в
ярость - на туловище волка баранья шкура не влезала. Он хотел дать все
прочесть Саре, но ее целыми днями не было дома: взяв Уолта, она с утра
уезжала на Лонг Айленд.
- Ты мне сейчас нужна дома, - сказал он, протягивая ей рукопись.
- Да? - удивилась она. - А я как раз считала, что мое присутствие
будет мешать тебе с мисс Бьюти. Ты так мил с ней, и она смотрит на тебя
влюбленными глазами...
- Уж не сплю ли я с ней, по-твоему?
- А почему бы нет? Девушка очень мила, в твоем вкусе...
"Женщине, сотворенной из нашего ребра, надо всегда все объяснять, как
в школе для дефективных, - сказал ему уже после, здесь, журналист Тэдди
Файн. - Только художники стоят над природой и живут в мире созданных ими
же образов. Подруги художников сотворены из обычного человеческого
материала. Умозрительно понять разницу между собой и художником, который
рядом, - удел добрых гениев. Ты гениальных женщин видел? Я - ни разу".


Теперь на маленькой сцене стоял мальчик в коротких штанишках с
проймами и отбивал ногой ритм. Он ослепительно улыбался залу и пару раз
подмигнул Саре: он заметил ее, хотя они с Эдом сидели в самом темном углу.
- Сейчас я вам расскажу про мою подружку, - вдруг запел он хриплым
голоском, - про девочку, у которой все как у мальчиков, только у нее нет
пиписьки!
- Боже ты мой, - охнула Сара, - что поет этот карапуз?! Ужас какой!
- Это лилипут, - ответил Стюарт, - ему пятьдесят два года.
- Я посмотрела на него и ужаснулась за Уолта. - Она достала из
кармана несколько фотографий и протянула их Эду. - Самые последние.
Он долго рассматривал фотографии сына, а потом сказал:
- Оставь их мне.
- Конечно, из-за него глупо жить вместе, - сказала Сара. - Вообще
нельзя жить вместе из-за детей. А еще противней, когда говорят: "Это его
жена и сын, но он не живет с ними". Через пять лет для меня все будет
кончено, Эд. Через пять лет мне будет сорок.
- Как ты сюда приехала? - усмехнулся он. - Я даже забыл об этом
спросить...
- Я нанялась к этим сумасшедшим старухам журналисткам.
- Зачем?
- Я приехала за тобой, Эд.. Ты прилетел сюда добровольно, ты имеешь
право добровольно уехать - в любое время.
- А что дальше? То же, что было?


Он вспомнил, как на следующий день после этого глупого скандала,
когда она приревновала к нему Бьюти, он разъярился и ушел с утра из дому,
но не в редакцию, а к своим друзьям по колледжу.
- Хочется пить, - сказал он.
Глупая ревность рождает глупую измену. Он с содроганием вспоминал
тощую рыжую бабу, с которой он тогда спал. Он вернулся домой под утро и
долго мылся в ванной, а наутро сказал Саре:
- Я достал денег. Едем на форель, а? Поедем, малыш...
Они уехали на форель, но в машине поссорились - из-за пустяков, из-за
сущей ерунды. Ему бы промолчать, а он боялся триппера или еще чего-то
после той бабы и не знал, что ему делать, когда наступит ночь и надо будет
влезать в маленькую палатку возле реки. Поэтому он раздраженно ответил ей.
И она тогда сказала:
- Мы жили, и все было хорошо, пока у нас была постель! Да, да! А
теперь этого нет, и все летит к черту! И нечего врать друг другу, люди без
этого не могут! Нормальные люди, а не психи! Ты шатаешься целыми днями
черт знает где, а я живу как соломенная вдова! Ты существуешь только самим
собой и только для себя! А тот, кто живет для себя, всегда прикрывается
высокими идеалами!


00.35

Монах Ка Кху привел Степанова на радио. Они спустились в глубокую
пещеру. Здесь был "вестибюль" радиоаппаратной. На табуретке сидела
шоколадная женщина - Кемлонг. Она поклонилась монаху, встав с табуретки, и
подошла к Степанову. Их познакомил неделю тому назад редактор газеты Патет
Лао. Кемлонг была красива - поразительной, странной красотой. А ее нежная
застенчивость - и то, как она прикрывала лицо рукой, и то, как, смеясь,
отворачивалась, и то, как она внезапно краснела, замечая на себе взгляд, -
все это делало ее баззащитной, а потому еще более прекрасной. Наверное,
она и не знала, что только слабость делает женщину всесильной. Это,
видимо, жило в ней само по себе. В каждой женщине есть свой дар. Это
словно счастье: если есть - так есть, и уж нет - так нет...
- Здравствуйте, Кемлонг, - сказал Степанов, пожимая ее тонкую руку.
- Здравствуйте. Как вы поживаете?
- Спасибо. Хорошо.
- Как вы доехали? Не очень устали в дороге? - Она задавала ему
обычные здесь вопросы: они входили в состав простого слова "здравствуй".
Если не задать всех этих обязательных вопросов, можно подумать, что
человек обижен на тебя или совсем не рад встрече.
- А вы еще больше похорошели, Кемлонг.
Улыбнувшись ослепительно и белозубо, она закрыла лицо рукой и
тихонько засмеялась.
- Давно здесь?
- Нет. Я пришла сюда утром.
- Откуда?
- Из Самныа.
- Это же сто километров, - сказал Степанов. - Пешком?
- Пешком, - снова улыбнулась она. - Я люблю ходить по горам одна.
- А диверсанты?
- Так я ж маленькая, они меня не заметят. А потом, я бегаю быстро.
- Сегодня выступление?
- Да. Поем, - ответила она. - Хотите, посмотрим наше радио?
Степанов видел много радиостанций: холод плафонов дневного света,
тяжесть звуконепроницаемых дверей, мощность хромированной аппаратуры,
таинственное перемигиванье красных и синих ламп на пультах громкости...
Эта радиостанция в пещере была иной - вместо дверей здесь висели тяжелые
одеяла, видимо домотканые, аппаратура была старой и примитивной, а свет на
нее падал от нескольких керосиновых ламп, поставленных под потолком в ряд
на длинной полке.
- Тс-с, - шепнула Кемлонг, приложив палец к губам, - здесь диктор.
Степанов заглянул через ее плечо: возле маленького микрофона сидел
босой человек в ватнике и читал военную сводку, помогая себе жестами левой
руки. Когда он перечислял количество оружия, взятого как трофей, голос его
ликующе поднимался. Закончив последние известия, он обернулся, выключил
микрофон и спросил:
- Ты готова?
- Да, - ответила Кемлонг.
- Пригласи оркестр.
Кемлонг вернулась с оркестром, и диктор, включив микрофон, сказал
веселым, несколько даже игривым голосом:
- А теперь слушайте новые песни в исполнении нашей Кемлонг!
Первым громко заиграл гитарист, его точный ритм подхватил аккордеон,
а трубач отвернулся в сторону, чтобы не заглушать своих товарищей
серебряной пронзительностью звуков, которые он извлекал из маленькой
помятой трубы.
Пританцовывая, полузакрыв глаза, Кемлонг запела "Чампу".
"Джаз - музыка толстых? - подумал Степанов, слушая ее песню. -
Накладка с этим делом вышла, по-моему".
Музыкантом было холодно, потому что пещера была глубокой, чтобы сюда
не доходили помехи во время бомбежек, а курточки на джазистах были
хлопчатобумажные, легкие. Они поэтому особенно яростно притопывали ногами
и быстро передвигались, сменяя друг друга у микрофона. Но, видимо,
постепенно ритм песни захватил их, и они забыли про холод; только
аккордеонист, вконец простуженный, то и дело шмыгал носом и покашливал,
опустив голову к перламутровой деке.
- О чампа, мой цветок, - пела Кемлонг, закрыв глаза и откинув голову,
- какое счастье близко видеть тебя и чувствовать твое цветенье и бояться,
что скоро все это кончится...
- А теперь, - сказал диктор, озорно посмотрев на Степанова, - Кемлонг
исполнит песню лам-вонг в честь нашего друга.
Кемлонг запела:

Вокруг тебя ночь, но жди!
Пусть грусть, пусть один, но жди!
Пусть ночью идут дожди,
Пусть утром туман, туман,
Ты - жди...

Она стала приплясывать, меняя ритм, приглашая и Степанова танцевать
вместе с ней. Лицо ее было сейчас неулыбчивым, строгим, громадноглазым.

Пусть дожди, пусть туман,
Но ты...
жди...
Жди...
жди...

Потом к микрофону подошел монах Ка Кху. Степанов и Кемлонг вышли из
пещеры. Млечный Путь запрокинул свои руки, словно в плаче по этой скорбной
земле. Ночь была безмолвной и холодной. Черные скалы вокруг были особенно
рельефны и близки из-за алюминиевого надменного света луны.
- Здесь есть такие пещеры, - сказала Кемлонг, - в которых песни
звучат по-разному.
- Покажете?
- Пошли.
Она взяла его за руку и повела через лощину по едва заметной тропинке
к тому месту, где шумел ручей. В густой темноте плавали зеленые точки
светлячков. Вход в пещеру был низеньким - Степанов ударился лбом, и
Кемлонг испуганно спросила его:
- Больно?
- Очень, - ответил он.
- До крови?
- Сейчас упаду, - сказал Степанов и застонал.
Кемлонг взяла его голову обеими руками, приблизила к себе и сказала:
- Ничего нет.
Степанов засмеялся:
- Я пошутил.
Кемлонг погладила пальцами то место, которым он ударился, и сказала:
- Сейчас все пройдет.
- Уже.
- Что? - не поняла она.
- Прошло.
- Ну, пошли.
И они шагнули в гулкую кромешную темноту.
- У вас нет фонарика? - спросила Кемлонг.
- Есть. Зачем?
- Просто так. Вы станьте здесь, а я отойду вот туда.
- Куда?
- Здесь есть уступ.
- Вы как кошка - видите в темноте?
- А разве кошки видят в темноте?
- Еще как.
Кемлонг усмехнулась:
- Не зря, значит, женщин считают кошками.
Она запела, и голос ее сейчас был совсем иным - низким и гулким.
- Теперь пойдем дальше, - сказала она, - в следующей пещере будет
иначе.
- Я ничего не вижу, Кемлонг.
- Я тоже, - улыбнулась она.
Степанов слышал ее шаги, а потом почувствовал ее рядом с собой -
близко-близко.
- Когда война, - шепотом сказала она, - очень хочется любить кого-то,
кто сильнее.
Степанов чувствовал, что она хочет, чтобы он обнял ее. Это всегда
чувствуешь.
Она вздохнула и сказала:
- Пошли в следующую пещеру. Я ее зову веселой.
Кемлонг снова взяла его за руку и повела за собой.
- Здесь опустите голову. Сейчас повернем налево. Вот здесь. Стойте.
Она отошла от Степанова, и он услышал иной голос, повторявшийся
разнозвучащим эхом:

Какая же она, любовь?
Огромная, как облако, или маленькая,
как опавший лист?
Кто видел ее - глаза в глаза?
Никто, никто, никто...
А счастье какое? Светлое, как утро,
или пронзительное,
Как одинокие сумерки?
Кто ответит мне?
Эхо, мое эхо, только эхо...


00.40

- Мы с тобой люди разных скоростей, Сара. Каждому человеку сообщена
своя скорость. Так вот, наши скорости, как выяснилось, не совпали.
- Пойдем танцевать, Эд. Бог с ними, со скоростями.
- Я не хочу танцевать.
- Я прошу тебя, Эд... Я тебя очень прошу...
- Я не буду танцевать, - повторил он и сразу же подумал: "Зачем я
говорю с ней так? Ведь она - единственный человек на земле, который меня
любит. Она знала меня вывернутым наизнанку и все равно любит меня. Она
знала про всех моих баб и все равно любила меня. У меня у самого комплекс
неудовлетворенности - при чем здесь она?"
- Ну, представь себе, что я вернулся, Сара. Что будет?
Она ответила:
- Не знаю.
- Хорошо, ты не знаешь... Тебе легко ничего не знать. Ты всегда
пряталась за мою спину: "Эд все знает, он что-нибудь придумает!". А как
быть с Уолтом? Как быть с нашим мальчиком?
- Что - мальчик?! При чем здесь мальчик? Не прячься за Уолта. Поживет
с отчимом - в конце концов.
- Это запрещенный прием.
- Почему? Ты можешь делать мне больно, а когда я говорю правду - это
запрещенный прием?
- Сара, я живу на этом свете только для того, чтобы могли жить вы.
- Ты врешь. И самое отвратительное, что ты сам веришь в эту ложь! Мы
здесь ни при чем: ни Уолт, ни я. Ты же все время ищешь! Себя, свою
литературу, правду, ложь! А главное - ты ищешь ту, которая тебе нужна,
которая вернет вдохновение, съеденное твоим безденежьем и моими
скандалами. Ты же сам сказал мне, что у каждого мужчины есть своя
женщина-мечта. Вот ты и ищешь эту мечту, а из-за того, что их нет на
свете, этих женщин, ты мечешься, а я схожу с ума и старею, разрываясь
между собой, Уолтом и тобою. Это так жестоко и нечестно, Эд. Я ни о чем
тебя не прошу. Я хочу правды. Понимаешь? Правды и определенности. Я же
обыкновенный человек, Эд... Я не могу как ты... Я хочу обыкновенного
маленького счастья, а оно всегда маленькое - это настоящее счастье.
Большим бывает только горе.


Когда ему стало совсем плохо, он поехал к знаменитому писателю. Он
так запутался в простых сложностях этого мира, что решил поехать к тому
знаменитому писателю, который жил безвыездно у себя на ферме: издатели
сами приезжали к нему по первому же вызову.
- Научитесь смотреть вокруг себя, как биолог, препарирующий лягушку,
- говорил тот, расхаживая по громадному холлу, отделанному мореным дубом,
вывезенным из старинного британского замка. - И не лезьте на стенку. Не
ищите ничего в сфере чувствований. Мир определяют формы собственности. Я
сделал обрезание этой мудрой марксистской догме. Мы отменили рабство, это
было непопулярным по форме, но суть рабства царствует в мире: из каждых
двух один мечтает быть собственником другого. Это повсеместное явление: в
любви, стоматологии, ядерной физике, сельском хозяйстве. Это справедливо.
Стюарт, это справедливо, как ни грустно мне это говорить. Иначе и не может
быть, потому что тогда начнется хаос. Что будет с деревьями, если они
перестанут принадлежать земле? Или с вашими руками, если они перестанут
принадлежать туловищу? Наша демократия - это хаос, но при этом же -
преддверие научно продуманного, демократичного по форме рабства. Мы все на
грани рабства, Стюарт. Нам говорят, что мы свободны, и нам лгут, но если
нам скажут правду, если нам скажут, что мы - рабы, - о, вы поглядите,
какая тогда начнется потасовка!
Эд слушал писателя и чувствовал острую ненависть к этому человеку в
красной дырявой нелепой кацавейке, который расхаживал по своему громадному
барскому холлу и, потешаясь, говорил о том, что терзало мозг и сердце
Стюарта.
- А что же делать? - спросил Эд.
Писатель долго смеялся.
- Откуда я знаю, - ответил он, по-прежнему смеясь. - Я не знаю, что
надо делать. Все равно вы ничего не поделаете с безумием этого мира. Лучше
смотрите на это безумие со стороны и помните: нет на свете ничего
страшнее, как неудачники-правдолюбцы. Они всегда торопят процесс, а исход
один - кровь. Так лучше пусть это будет после нас, а?
Прилетев в Нью-Йорк, Эд бесцельно бродил по городу, путаясь в темных
коридорах улиц. Потом он зашел в клуб, где собиралась богема. Раньше он
находил здесь успокоение, ему было спокойнее, потому что люди,
собиравшиеся здесь, говорили так же, как он писал. Он тогда пил с ними
вместе и говорил, никого не слушая, а когда говорили другие, он готовился
к ответу и совсем не слушал, что они говорили.
А сейчас он сидел в углу молча и не пил, а просто пытался впервые в
жизни понять - о чем же говорят те, кого он считал своими, кого он считал
больной совестью страны. Они сейчас, как и всегда, бушевали и спорили, и
каждый из них - Эд увидел это очень рельефно будто при вспышке фотоблица -
говорил лишь для себя, о себе и про свое.
"Это же все бездари, - думал он тогда, - и к тому же лентяи. Им надо
сидеть за письменным столом, а не за ресторанным. Они импотенты, они
ничего не могут. Они могут только хулить, но чтоб создать - нет..."
Он поехал к Маффи.
- Я на лопатках, - сказал он тогда. - Пошлите меня куда-нибудь к
чертовой матери, я сделаю для вас то, что вам нужно.
- Я подумаю, - ответил Маффи очень серьезно, - спасибо за
предложение.
Назавтра он разыскал Эда, пригласил его к себе и сказал:
- В пустыне есть сказочный шейх. Как вы относитесь к сказкам? Я
надеюсь - хорошо? Так вот этот шейх проводит ряд интересных комбинаций в
своем княжестве: он занятен как личность. Он - хозяин нефти. Естественно,
им интересуется и Насер, и русские, и евреи, потому что этот шейх верен
нам: у него наши базы и наши советники. В вас, видимо, аккумулировалось
много злости. Поезжайте туда и, если шейх вам покажется таким же занятным,
каким он кажется "Стандарт ойл", - поддержите его и дайте по зубам тем,
кто хочет ему мешать.
Эд знал, что газета Маффи связана со "Стандарт ойл". После года
метаний он испытал огромное облегчение, получив задание от другого
человека. Он больше не мог жить как раньше: сердце говорило одно, мозг -
другое. Руки поэтому не работали. И он полетел на Восток.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0411 сек.