Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Детективы

Юлиан Семенович Семенов - Он убил меня под луанг-прабангом

Скачать Юлиан Семенович Семенов - Он убил меня под луанг-прабангом



00.57

Кемлонг вела Степанова по узенькой дорожке в горы.
- Здесь недолго, - сказала она, - совсем рядышком, на вершине.
- Фонарик можно включить?
- Не надо. Я все вижу.
- А я ничего не вижу.
- Вы идите за мной - шаг в шаг.
- Я так и иду. А где он живет?
- В хижине.
- А бомбежки?
- Он вырыл бомбоубежище. Правда, оно плохое. Оно же не в скалах...
- Почему ему не спуститься в долину? Там можно жить в скалах, это
безопасней.
- Он не может оставить дерево "табу".
Они вышли из леса. Тропинка казалась покрытой льдом: так холодный
свет луны отражался в маленьких лужицах, оставшихся после недавнего дождя.
Эта ледяная, в алюминиевых бликах тропинка вела к одинокому громадному
дереву. Ветви его были без листьев, ствол разбит молнией, но дерево
казалось могучим и грозным. Черный, четкий рельеф его впечатывался в
звездное безмолвие. Звезды здесь были очень яркие, и поэтому небо казалось
голубоватым из-за ярко-зеленого перемаргивания далеких светил.
Кемлонг подвела Степанова к маленькой хижине и негромко позвала:
- Бун Ми!
Никто не отвечал.
- Бун Ми! - повторила Кемлонг.
Снова никто не ответил.
Она поднялась по маленькой лесенке в хижину.
- Кто?! - услыхал Степанов гортанный, страшный, похожий на карканье
голос.
- Это я, - ответила Кемлонг.
- Кто?! - еще более сердито прокричал кто-то невидимый каркающим
голосом.
Кемлонг тихонько засмеялась и стала что-то шептать; Степанов не мог
разобрать слов, которые она говорила, но по интонации можно было понять, -
она шептала что-то очень ласковое и нежное: так говорят с грудными
младенцами.
- Зачем?! - прокаркал злой голос.
- Кемлонг, - позвал девушку Степанов, - мне можно туда?
- Сейчас, - ответила она и вышла из хижины. В руках у нее был большой
попугай. - Старика нет, - сказала она, - это говорит его птица.
- А где старик?
- Может быть, спустился вниз, за патронами и солью. Вчера на машине
привезли товары.
Степанов пошел к дереву "табу".
- Нельзя! - прокричал попугай.
- Не надо, - попросила Кемлонг.
- Почему? Ты веришь, что оно действительно "табу"?
- Я не знаю, - Кемлонг пожала плечами. - Так здесь все говорят.
- Что будет, если я подойду к дереву "табу"? - улыбнувшись, спросил
Степанов.
- Старики говорят, что этого нельзя делать: будет горе.
- Прямо сразу, на месте?
- Да. Говорят, что каждый, тронувший это дерево, испепелится.
Степанов пошел к дереву. Его ветви казались руками, открытыми для
объятий.
- Нельзя! - снова прокричал попугай, но Степанов уже был возле
дерева. Он тронул кору. Она была теплой.
- Хватит, - услышал он голос у себя за спиной.
Он обернулся: Кемлонг стояла рядом, закрыв попугаю глаза.
- Зачем ты подошла? Ты же боишься.
- Я боюсь, когда одна.
- А со мной не страшно?
- Нет. Страшно ведь только первым.
- Верно, - согласился Степанов.
- Только вы никому не говорите про то, что трогали "табу".
- Ладно.
- Пошли к хижине.
- Пошли.
- Этот попугай умеет гадать.
- Ну?
- Да. Возьмите какую-нибудь палочку и нарисуйте череп и цветок. Вот
здесь, тут хорошая земля.
- Зачем?
- Птица ответит, что вас ждет.
Степанов послушно нарисовал щепочкой на холодной земле, влажной от
росы, череп и цветок. Кемлонг опустила попугая на землю и, став перед ним
на колени, шепнула:
- Что его ждет, птица? Ну, покажи!
Попугай прокричал что-то пронзительное и долго щелкал клювом - будто
подавился. Потом он поджал левую лапу и ткнул своим клювом в цветок,
нарисованный Степановым.
- Вас ждет долгая жизнь, - сказала Кемлонг, - видите, он указал на
цветение.
- А если б указал на череп?
- О, это очень плохо, - сказала Кемлонг. - Хотя, - она тихо
засмеялась, - я бы соврала вам; я бы сказала, что череп по нашим обычаям
означает долгую-долгую жизнь, а цветок - это символ прощания и смерти.
- Спроси попугая про любовь...
- Я могу ответить сама.
- Ты знаешь, что такое любовь?
- Конечно.
- Так что же такое любовь?
Кемлонг ответила:
- Любовь - это любовь.
Когда они спускались по тропинке, она сказала:
- Сейчас очень важный год.
- Почему?
- Он двенадцатый. Это год Солнца. Он будет или очень хорошим, или
страшным и плохим. Наши старики считают, что в дне двенадцать часов, в
году двенадцать месяцев, в цикле двенадцать лет.
- В каком цикле?
- А я не знаю. Они говорят, что сейчас - год цикла, год Солнца. В
этом году все звезды зеленые, видите? - она посмотрела на небо,
остановившись. - А в остальные годы звезды синие и кажутся маленькими. А
во-он та звезда - моя. Я родилась под ней и всегда смотрю на нее перед
тем, как лечь спать. Здесь идите осторожней - по жердочке: тут болото.
- Где?
- Давайте руку.
Она повернулась к нему и сказала:
- У вас в глазах отражается моя звезда.


Второй раз Степанов встретился с Эдом в пустыне, километрах в ста от
Басры. Там, среди барханов, стоял стеклянный дом странной конструкции.
Сюда антрепренер привез немецких танцовщиц, и каждую ночь наряд
автоматчиков сдерживал толпу, стекавшуюся на эти танцевальные
представления. Возле здания стояли машины. Там стояли самые роскошные
машины: "крайслеры", "рольс-ройсы", реже - бело-красные "импалы" и совсем
редко голубые "форды". Поодаль, возле двух пальм, стояли верблюды,
охраняемые вооруженными людьми в белых одеждах, - это приезжали богатые
кочевники, вожди племен.
Именно здесь шейх - владелец крупнейших нефтяных скважин - назначил
встречу американскому, русскому и цейлонскому журналистам. Цейлонец
заболел и на встречу не приехал. Поэтому за маленьким столиком, в ложе,
нависшей прямо над стеклянной сценой, где танцевали немки, шейх, одетый в
традиционный белый бурнус, беседовал с Эдом и Степановым. Он был еще
совсем молодым человеком, видимо, очень кокетливым: отвечая на вопросы, он
то и дело поглядывал на свое отражение в огромном - во всю стену -
зеркале. Говорил он, путая английские, французские и арабские слова. Внизу
толстенькая немочка с добродетельным лицом Маргариты исполняла танец
живота. Кочевники, которых впускали за огромные деньги вниз, на кресла
вокруг сцены, сверлили огненными глазами пухлый живот немки, цокали
языками и громко аплодировали, когда танцовщица делала мостик.
- О какой свободе вы говорите? - разглагольствовал шейх. - Посмотрите
на мой народ. Они приезжают сюда, за границу, смотреть танец живота, но
попробовал бы я разрешить этот танец у нас дома - они бы меня растерзали!
Это ж безнравственно - дома! И так упоительно - за границей! Народ темен и
полон предрассудков - и этому народу сейчас дать полную свободу? Свобода,
дарованная народу, не готовому к свободе, оборачивается кровью.
- Может быть, - спросил Степанов, - народ стоило бы готовить к
свободе?
- Посоветуйте, как это делать? - улыбнулся шейх с грустной
снисходительностью. - Дать сейчас свободу моему народу - значит отбросить
его назад на десятилетия. Свободой воспользуются честолюбивые реакционеры,
для которых все зло мира сконцентрировано в стриптизе, ночных барах, где
появляются женщины с открытым лицом, и в мужчинах, которые носят
европейские костюмы и бреют бороду. Пусть уж лучше меня называют махровым
реакционером: я взял на себя тяжкое бремя привести народ к демократии
через эволюцию, - шейх снова взглянул на себя в зеркало, - и пусть эту
эволюцию охраняет тайная полиция. Ничего, мне это простится в будущем.
Шейх уехал, а Степанов и Эд спустились вниз, в зал.
- Как вам понравился шейх? - спросил Степанов.
- Он интересно думает.
- По-вашему, он думает? Очень люблю думающих людей. На этой земле
вообще, по-моему, перестают думать: чем больше люди научились делать, тем
они меньше стали думать.
Эд записал слова Степанова в книжечку и заметил:
- Он верно сказал: "Мои люди больше всего ненавидят то, что любят в
глубине души".
- Когда монарху нечего сказать - он сыплет афоризмами и цитатами.
- Вы предвзято к нему относитесь. Он ищущий человек.
- Что он ищет? - поморщился Степанов. - Бросьте вы, Эд. Как только он
начнет искать, его сразу же спросят: "Почему вы берете себе, ваше
величество, восемьдесят три процента прибыли от нефти, а государству
оставляете семнадцать?" Что он тогда ответит, хотел бы я знать? Вы были в
его княжестве?
- Я туда еду.
- Ну так посмотрите вокруг себя повнимательнее: он не разрешил ввезти
партию транзисторных приемников, он боится информации, а информации боятся
только тираны. Если раньше уровень национальной культуры определялся
количеством потребляемого мыла, то сейчас этот уровень определяется
количеством радиоприемников, находящихся в пользовании у народа, и ценой
на них в магазинах. Он покупает у вас только ковбойские фильмы, а Крамера,
Феллини и Эйзенштейна он запрещает к прокату. Он посадил в тюрьмы двадцать
молодых парней за то, что они обратились к нему с просьбой дать им
иностранные паспорта: они хотели поехать учиться в институт Лумумбы.
- Вы надели на глаза шоры, - сказал Эд, - шейх против вас, поэтому вы
не хотите видеть в нем ничего хорошего.
- Бросьте, Эд, - поморщился Степанов, - если вы работаете на людей,
которым выгоден этот парень в бурнусе, со мной-то зачем так? Мы ж с вами
коллеги, у нас может быть свое мнение о происходящем. Пишите что хотите,
это ваше личное дело, но зачем прислуживать в разговоре со мной?
Эд сказал:
- Что это у вас за интонация евангелического пастора? Слушать
проповеди можно и дома, для этого существует жена!
Степанов перебил его:
- Как Сара?
Стюарт досадливо махнул рукой и подумал: "Русский прав. Я ничего не
смогу написать, если не заставлю себя поверить в истинность того, о чем я
пишу. Он верно сказал - зачем сейчас-то прислуживать? Впрочем, с большим
наслаждением я бы поступил наоборот: я бы в очерках ругал этого кретина с
чалмой, а в разговоре хвалил - писателя судят по словам написанным, а не
произнесенным".
- Возьмем танцорку? - предложил он и поманил немочку, сидевшую
неподалеку: после своего номера она пила кофе. - Меня возбуждает
доступность, - пояснил он. - Вас - нет?
Немочка улыбнулась и подсела к их столику.
- Давно здесь, козочка? - спросил Эд.
- У меня контракт на год.
- Хорошо платят?
- Хорошо...
- А эти? - Эд кивнул головой на богатых кочевников, сидевших возле
сцены.
Немочка сделала большие глаза, покачала головой и приложила палец к
губам.
- Зачем вам это? - спросил Стюарт.
- Мой жених - шофер в Гамбурге. Я скоро вернусь, и мы поженимся. Мы
не могли раньше пожениться: плодить нищих? Когда я вернусь, мы сможем
обеспечить нашу семью.
Тогда Стюарт в первый раз - именно Степанову - сказал фразу, ставшую
после его заклинанием:
- На предательство человека толкает не любовь, а обременительное
последствие любви - то есть семья...
Он написал в газету Маффи цикл великолепных очерков, в которых он
поднял шейха - "человек интересно строит свободу методом жесткого курса".
Он писал о парадоксе: диктатура во имя будущей демократии. Через два дня
после того как Маффи кончил печатать его очерки, "Стандарт ойл" удвоило
субсидии шейху, а через неделю шейха свалили: молодые офицеры расстреляли
его во дворце и провозгласили республику.


- Служить - это не значит врать, - сказал тогда Маффи, - мне вы
обязаны были сказать всю правду. Апологеты нужны кретинам, которые боятся
мыслить и принимать быстрые решения.
Эд снова метнулся в левые газеты, но там его предложений не приняли:
у всех был в памяти скандал с "демократическим" шейхом. Тогда Стюарт
плюнул на все и пошел работать в рекламу, на телевидение.


01.12

- Так что же будем делать, Эд? - спросила Сара, и на глаза ее
навернулись слезы.
- Ты много пьешь.
- Ну и что? Что еще мне остается делать?
Она заплакала.
- Сейчас будет истерика?
Сара вытерла слезы, но подбородок ее по-прежнему дрожал.
- Истерики не будет, милый...
- А что же будет? - спросил он, и огромная грустная нежность вдруг
сжала его сердце, когда он посмотрел на нее, - так прекрасно было ее лицо.
Она ответила:
- Будет развод.
Он положил руку на ее холодную длинную ладонь.
- Только ты напишешь просьбу о разводе сейчас, немедленно, - сказала
она, - вот хотя бы на этой салфетке.
- Ты вправду этого хочешь?
- А ты?
- А если я не напишу? У нас снова будет все как было?
- Не я в этом виновата, Эд. Тебе нужна другая женщина - сильная,
талантливая, жестокая, - она снова заплакала, - она принесет тебе счастье
своей нелюбовью. А я своей любовью приношу тебе только горе...
После года работы на телевидении он выпустил несколько лихих передач.
Какой-то критик, запомнивший его первую книжку, написал коротенькую
рецензию: "Талантливое самопредательство". Эд несколько раз прочитал
рецензию, и все в нем захолодело от сладостной, горькой обиды.
"Вспомнили, сволочи, - думал он. - Когда я погиб, тогда обо мне
вспомнили. Тогда я стал нужен и стали жалеть мой загубленный талант!
Раньше, когда я мучился, я никому не был нужен, а когда начал просто жить,
просто ездить на красивой машине в свой просто красивый дом, - я им
понадобился!"
Саре он сказал:
- Все равно меня бы здесь не поняли: я слишком сложно писал. Мне бы
родиться чехом или голландцем: маленькие нации любят сложную литературу с
непонятностями.
- А когда ты сядешь за роман? - спросила Сара.
Он взорвался:
- Когда ты получишь в наследство от доброго дяди миллион! Или когда я
найду в лифте портфель с золотом!
- У тебя же есть сейчас деньги...
- Что значит - "у тебя"?! Мне не нужны деньги: я могу уехать на
Аляску! Деньги нужны семье! Нам! Тебе!
- Это же бессовестно - так попрекать меня...


Он сел за роман. Он писал уже не о зле и добре, не о лжи и правде, не
об уме и тупости - о чем ему раньше мечталось. Он начал писать о женщинах,
чужих женщинах, которые устраиваются на твоей груди, словно на
принадлежащей им подушке, о пьяных, радостно-тревожных рассветах, когда
мучительно вспоминаешь прожитую ночь и безразлично, устало смотришь на
незнакомые мокрые крыши; он начал было выворачивать прожитые годы, как
перчатку, но - не смог. Он чувствовал, как на страницы ложится аккуратная
полуправда. Он говорил себе, что он боится обидеть Сару, поэтому вещь не
идет, но в глубине души он понимал, что он себе врет. Он боялся не Сары,
нет, он - просто боялся. "Жизненный опыт - это опыт разумного страха, -
сказал тогда он себе, - это точно". В нем поселился второй Эд Стюарт,
который тщательно взвешивал, анализировал и отвергал еще в замысле то, что
предлагал первый Эд Стюарт.
"Все, - сказал он, - хватит. Надо уметь вовремя выскочить из
тележки".
Он прошел летную переподготовку, застраховал себя на сто тысяч и
поехал во Вьетнам. Но из тележки он уже полтора года никак не мог
выскочить: то ли он привык жить, то ли боялся смерти.
Эд взял салфетку, разгладил ее и написал прошение о разводе, у него
был мягкий японский фломастер, он не рвал тонкую бумагу.
Сара прочитала написанное и улыбнулась:
- Подумают, что на пипифаксе.
- Тебя отвезти?
- Куда?
- Ты где остановилась?
- В твоем доме мне места не найдется на эту ночь?
- Зачем?
- Тогда не надо меня отвозить. Не надо, милый. Я побуду здесь.
- Как ты доберешься потом?
Она постаралась улыбнуться:
- Как-нибудь. Не беспокойся, Эд.
- Прощай, Сара.
- Можно проще, милый. Ты всегда любил театральность. Можно ведь
проще: до свиданья. Нет?
- В общем - да.
- Ты придешь меня проводить?
- Когда ты улетаешь?
- Часть наших улетает сегодня ночью...
- Ты с ними?
- Наверное - да.
- Аэродром ты найдешь?
- Найду. Только мне надо еще будет заехать в отель.
- Оставить тебе машину?
- Не надо, милый. Иди. Тебе надо отдохнуть, ты плохо выглядишь.
Спокойной тебе ночи. Я доберусь сама, это близко.
Он поднялся и пошел к двери. Больше всего на свете он хотел уйти от
нее к той мечте, которой не было. И больше всего он страшился того, что
когда-нибудь действительно сможет от нее уйти.


Сара проводила его глазами и написала на той салфетке, где было его
прошение о разводе: "Он убил меня под Луанг-Прабангом".


01.26

Эд медленно ехал по темным улицам: отель, в котором он жил, был
расположен в пригороде, здесь ложились спать рано, с появлением луны.
Опавшие листья шершаво гонялись друг за другом по асфальту. Эд свернул в
переулок, слабо освещенный фонарями. Он увидел, как по тротуару старик
бегал за собакой. Пес был маленький, дворовый. Он отбегал от старика
метров на десять и останавливался. Подпускал старика на шаг и снова
отбегал. Эд притормозил, потому что пес выбежал на дорогу и, ослепленный
светом фар, остановился, потом завилял маленьким обрубленным хвостом.
Старик упал на пса, задыхаясь. Эд близко увидел его потное лицо с
пергаментными висками. Он лежал, тяжело дыша, виновато улыбаясь Эду.
Поднявшись на колени, он достал из кармана веревку, обвязал пса за шею и,
резко дернув, взбросил себе на спину. Пес завизжал, вытягивая лапы.
- Он задохнется, - крикнул Эд. - Ты задушишь собаку.
Старик, утерев с лица пот, ответил:
- Я и хочу его задушить - я несу его в ресторан.
Эд выскочил из машины и сказал:
- Пусти веревку!
- Это моя собака, - заплакал старик, - я ловил ее весь вечер!
Эд вырвал у него из рук веревку, освободил пса и опустил его на
землю. Пес, по-прежнему скуля, понесся по тротуару.
- Зачем вы взяли мою собаку? - тихо плакал старик. - Мне бы уплатили
за нее. Я же ловил эту собаку весь вечер.
- Сколько тебе платят за собаку?
- Доллар.
Эд поискал в карманах мелочь и высыпал деньги в костлявые ладони
старика. Тот поцеловал руку Эда.
- Я их тоже жалею, но у меня пять детей... Их же надо кормить...
- Ты их душишь?
- Да.
- Веревкой?
- Да, я привязываю на один конец камень и вешаю их в сарае.
- Они очень воют?
- Очень. Я сначала не мог слышать, как они воют.
- А теперь привык?
- К этому быстро привыкаешь, - засмеялся старик, - особенно когда
потом платят деньги. Потом даже делается интересно смотреть, как они
извиваются и высовывают синий язык.
Эд заглянул в черные добрые глаза старика. В них искорками метался
безумный смех. Эд с трудом подавил в себе желание ударить старика кулаком
в переносье, так чтобы он упал на асфальт и разбил себе череп, а потом -
бежать по тихой улице и орать что есть силы.
Он впрыгнул в машину, и "джип" рванулся с места, стремительно набирая
скорость. Эд гнал по левой стороне и отчаянно сигналил.
Возле своего отеля он резко нажал на тормоза и сидел минуту не
двигаясь, сильно зажмурив глаза. Потом устало вылез из машины и медленно
пошел к себе. Он хотел принять душ, но в ванной - она была на два номера -
заперся его сосед Тэдди Файн, журналист из Балтимора. Он всегда забирался
в ванную комнату на час, не меньше.
- Ты скоро? - спросил Эд.
- Нет. А что?
- Ничего. Просто так.
- Хорошо слетал?
- Плохо.
- Когда возьмешь меня с собой?
- Скоро, - ответил Эд и повалился на кровать. Включил
лампочку-ночничок и, взяв на ощупь одну из книг, валявшихся на полу,
быстро пролистал ее. "Пулэм. Эсквайр".
"Поддавок, а не книга, - подумал он. - Нельзя делать героя глупее
писателя".
Эд бросил книгу на пол, потянулся и зевнул.
"Не проспать бы. Я обещал вылететь к утру за той машиной. А зачем она
мне? - вдруг спросил он себя, открыв глаза. - На черта мне сдалась та
машина? Я похож на этого старика: он вешает собак, а я охочусь за
машинами. Мне просто хочется быть сильнее тех, кто в машине. Мне приятно
чувствовать их ужас, когда они станут метаться по голой равнине. Унизив
страхом тех, кто внизу, я сам себе покажусь сильным. Разве нет, Стюарт?"
Ему вдруг захотелось, чтобы кто-нибудь пожалел его. Это желание
пришло внезапно, и он почувствовал себя маленьким и беззащитным, вконец
запутавшимся - как в детстве, когда самым страшным грехом было принести к
рождеству плохие отметки.
"Заплакать бы, - подумал он. - Легко женщинам, им стоит только
открыть шлюзы - сразу польются слезы".
Он стянул с себя куртку и сбросил ботинки на черный паркетный пол.
Натянул на голову подушку и шепнул:
- Спокойной ночи, родной...
Но сон не шел. Громадное, как живопись на белой стене, стояло перед
ним нежное, любящее лицо Сары.
"Это ты во всем виновата, - сказал он ее лицу. - Ты, и никто больше.
И в том, что я не пишу книг, которые у меня в голове, и в том, что я не
могу спать с тобой, и в том, что я почти ни с кем не могу спать - разве
только с продажными шлюхами. Во всем виновата ты, Сара, а я никак не могу
выбросить тебя из сердца".
Как и всякий слабый человек, Эд Стюарт искал причину своих неудач не
в себе самом, но в том, кто его окружал и кто был ему ближе всех...




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0416 сек.