Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Детективы

Юлиан Семенович Семенов - Он убил меня под луанг-прабангом

Скачать Юлиан Семенович Семенов - Он убил меня под луанг-прабангом



02.44

Степанов и Кемлонг возвращались в пещеры.
- Ситонг, наверное, ищет меня.
- Нет. Он пошел на могилу. Он всегда заворачивает сюда, чтобы зайти
на могилу.
- Какую могилу?
- Здесь убили его жену. Диверсанты во время бомбежки стреляли в людей
из леса. Она должна была через месяц родить ребеночка.
"Когда есть дети, - вспомнил он слова Ситонга, - не страшно умирать:
на земле останется твое семя".
- А ее брату, - продолжала Кемлонг, - оторвало руку, а он художник. И
он теперь не может рисовать. - Кемлонг улыбнулась: - В детстве наши
родители договорились, что я стану его женой.
- Почему же не стала?
- А мы не любим друг друга. Мы просто дружим. Он всегда шутит надо
мной.
- Он тоже живет здесь?
- Да. Хотите, сходим к нему? У него красивые рисунки.
- Очень хочу.
И снова - без всякого перехода - из тишины вырвался рев самолета.
Кемлонг и Степанов упали на землю; раздались близкие взрывы, и самолет
начал набирать высоту.
- Фосфор, - сказала Кемлонг, поднимаясь на локтях. - Слышите?
Фосфор...
Степанов быстро поднялся: неподалеку, возле пещер, густо белело,
словно на утренней осенней тяге вдоль озера стелился плотный туман.
Мимо Степанова пробежал монах Ка Кху.
- Там в пещере дети! - крикнул он. - Там ясли для малышей!
Степанов ринулся туда, обогнав монаха. Споткнувшись возле пещеры, он
упал в белый туман, горло его сдавил спазм, и глаза защипало. Он рассек
ладонь, сильно ушиб колено, но рывком поднялся и побежал в пещеру, кашляя
надрывно и сухо.
Фосфор засасывало в пещеру, словно в вытяжную трубу. Он стелился по
полу. Две женщины в белых халатах, Ситонг и Ка Кху то и дело опускались в
этот белый, удушающий, плотный туман и поднимали с нар маленьких детишек.
Степанов тоже опустился на колени и нащупал в этом плотном, удушающем,
тяжелом тумане двух недвижных детей. Он поднял их, прижав к груди. Сначала
дети были недвижные по-прежнему, но, глотнув свежего воздуха - тяжелый
фосфор не поднимался наверх, - они забились в пронзительном крике.
В пещере стоял страшный, пронзительный детский крик: квадратные рты
детей, синие губы, набухшие веки, серые слезы, катившиеся по впалым щекам,
- все это было нереальным из-за происходившего ужаса. На груди Ситонга
болтался транзисторный приемник. Передавали концерт джазовой музыки; когда
кончился твист, раздались аплодисменты и смех далеких людей, сидевших в
концертном зале. Степанов побежал с детьми к выходу из пещеры, но Кемлонг
крикнула:
- Нельзя! Обратно! Они сейчас будут кидать бомбы!
Кемлонг тоже опустилась на колени и начала ползать по пещере,
ощупывая нары; но всех детей разобрали, и поэтому Кемлонг вытащила из
белого дыма пеленки и одеяльца.
- Они фосфором выгоняют людей под бомбы из пещер, - сказала она,
прижимая пеленки и одеяла к груди.
Чтобы унять дрожь, Степанов прижался спиной к стене пещеры.
Снова прогрохотали тяжелые взрывы, земля под ногами пошатнулась, и с
потолка посыпались мелкие камни.
- Все, - сказал Ситонг, - они отбомбились. Надо детей отнести в
госпиталь, это рядом.
И он длинно выругался...


02.44

Сначала Сара пыталась сопротивляться. Билл придавил ее своим тяжелым,
мускулистым телом к жесткому матрасу. Он жадно целовал ее лицо, шею, а
потом нашел ее рот. Сара вдруг почувствовала слабость, и в голове у нее
все стремительно завертелось, и она ощутила себя - на какое-то мгновение,
отрешенно и со стороны - чужой и податливой. Она чувствовала, как дрожали
ледяные пальцы Билла, пока он неумело раздевал ее. А после, чем ближе был
этот молоденький веснушчатый рыжий парень и чем страшней и нежней ей с ним
было, тем больше ей хотелось, чтобы все это сейчас исчезло, ушло, а рядом
с ней был Эд, а потом она вообще перестала чувствовать что-либо, кроме
себя, только себя, и этого парня, который был с нею...


02.47

- Ты сошел с ума, - сказал Файн, увидав в дверях Стюарта с мадам
Тань. - При чем здесь Са...
- Тэйк ит изи! - прикрикнул Эд. - Мадам Тань и я любим друг друга.
Тань засмеялась своим серебристым смехом.
- Мы не умеем любить, - сказала она, - мы умеем быть покорными, а вы
принимаете это за любовь.
- Покорность - это и есть любовь, - сказал Эд. - Как ты думаешь,
Файн? Ты же у меня теоретик.
- Я думаю, что покорность - это начало бунта. Женщина должна быть
ершистой и злой. И обязательно неожиданной. Только тогда мужчина пойдет за
ней на край света.
- Такой может быть любовница, - сказала Тань, - на короткое время.
Только жадных и властных женщин пугают любовницы. Мужчины всегда
возвращаются к покорным и любящим.
- Да? - спросил Файн. - Черт его знает. Может быть... Будете пить?
- Нет, благодарю вас, - ответила Тань.
- А ты, Эд?
- Я выпью. С удовольствием выпью виски. И совсем безо льда. Просто
пару добрых глотков виски.
- Тебе же скоро лететь...
- К черту. Никуда я не полечу. Пусть они проедут и поблагодарят за
это очаровательную и покорную мадам Тань. Пусть они спокойно проедут по
равнине и помолятся за меня своему богу.
- Их бог, - задумчиво сказала Тань, - является также и моим.
- Ваш бог стал нашим, - засмеялся Эд. - Бог всегда на стороне
сильных.
- Сказал Адольф Гитлер, - добавил Файн, - в одной из своих
исторических речей. Не трогай бога, Эд, он не любит, когда за него говорят
земляне.
- Ты веришь в бога?
- Нет. А что?
- Просто занятно...
- Я его боюсь...
Тань сказала:
- Включите какую-нибудь музыку, а то вы погрязнете в своих
философских спорах.
- Включи радио, дерево, - сказал Эд. - Дама хочет музыки и не хочет
философии.
- Наоборот, - сказала Тань, - я хочу философии, но только такой,
которая разумна. А ее сейчас нет.
Эд и Файн переглянулись.
- Вы всерьез интересуетесь философией? - спросил Файн.
- Я закончила университет в Дели.
- И вас не устраивает философия?
- Почему? Я люблю философию древних и нелюбимого вами Энгельса. А
современной философии попросту нет - как можно ее любить или не любить?
Нельзя любить несуществующее.
- Почему? - спросил Эд. - Мы ведь любим мечту. А это -
несуществующее.
- Нет, - мягко возразила Тань и положила свою маленькую горячую руку
на плечо Эда, словно сдерживая его. - Мечта существует, потому что
существуете вы, прародитель мечты. Мечта - это неудовлетворенность
прошлого, опрокинутая в будущее вашим настоящим.
Файн зааплодировал.
- Каждая эпоха, утвержденная научными открытиями, рождала свою
философию. Когда научно утвердилась гидравлика, сменившая ручной труд на
мельницах, родилась философия Вольтера и Руссо, философия революции. Когда
утвердилось электричество, открытое практиками науки, родилась философия
Маркса. А сейчас расщеплен атом и сфотографированы гены. Где философское
обобщение этого?
- Боже мой, - сказал Эд, - вы, оказывается, тоже мыслящая женщина?
- Я думала, вам это нравится, - улыбнулась Тань. - Я это говорила для
вас. Я люблю совсем другое... Женщина должна любить только то, что
нравится мужчине.
Тань сняла кофточку. Спина ее была совсем открыта, грудь четко
вырисовывалась под легкой тканью платья.
Файн увидел, как Эд смотрел на женщину, и сказал:
- Ну, счастливо. Я снова залягу в ванну.
Тань колокольчиком рассмеялась.
- Нет уж, - сказал Эд. - Лучше ты не занимай ванну. Она может в любую
минуту понадобиться.
- Кому? - ухмыльнулся Файн.
- Нам, - ответил Эд и положил руку на мягкую коленку мадам Тань.


02.44

Художник был в пещере не один: в углу, на нарах, тесно прижавшись
друг к другу, спали три мальчика и, чуть поодаль, старуха, прижавшая к
себе младенца.
- Его зовут Кхам Бут, - сказал Ситонг. - Знакомься, Степанов.
- Здравствуйте.
- Добрый вечер. Как ваше здоровье? Как добрались, не очень ли устали
в дороге?
- Спасибо, все в порядке.
- Пожалуйста, протяните вашу левую руку , - попросил художник.
Степанов вытянул руку, и Бут, достав из нагрудного кармана толстую
нитку, начал обвязывать его запястье. Он никак не мог управиться одной
своей левой рукой, нитка то и дело выскальзывала у него из пальцев.
Степанов заметил, как у Бута под кожей, возле ушей, перекатывались острые
желваки.
- Помочь? - спросила Кемлонг.
Бут, не отвечая ей, продолжал завязывать нитку на запястье.
- Ты не торопись, - посоветовал Ситонг. - Не торопись, и все
получится.
Бут выронил нитку и, взглянув на Кемлонг, сказал:
- Рыбка выскользнула. Кемлонг, хоть ты у нас и неуклюжая, все же
теперь ловчей меня. Завяжи ему ниточку ты.
- Это обычай, - пояснил Ситонг, - ниточкой он привязывает к твоей
руке свою душу, чтобы она оберегала тебя на этой войне.
Кемлонг обвязала ниточкой запястье, стянула узелок и сказала:
- Кхам Бут, гость хочет посмотреть твои рисунки. Ему интересно, как
ты рисуешь...
- Рисовал, - поправил ее художник и жестко усмехнулся. - Птичка пела,
а ворона только каркает.
- Э, - поморщился Ситонг, - рисовать можно и левой рукой. Рисовать -
не стрелять, - добавил он и засмеялся. - Правда, Степанов?
Кхам Бут внимательно посмотрел на Степанова, который ничего не
ответил.
- У меня в Москве много друзей-живописцев, - сказал Степанов. - Я
люблю сидеть у них в мастерских.
- Запах скипидара? - улыбнулся Бут. - Живопись имеет приятный запах,
да? Я мало знаю художников. Когда я учился в Америке, я часами простаивал
возле картины русского художника Кандинского "Я и моя деревня". Я думал,
что он это писал и про мою лаосскую деревню.
- Спасибо, - тихо сказал Степанов, не в силах отвести взгляда от
громадноглазого, худого лица Бута.
- Он что, твой родственник? - спросил Ситонг.
- Кто?
- Ну, этот... Русский художник в Америке?
- Нет. Почему?
- Зачем же ты благодаришь?
Кхам Бут снова усмехнулся. Усмешка его была жесткой и внезапной.
- Пошли, - сказал он, - я покажу вам кое-что. Вообще-то все - мура. Я
только начинал искать.
Он зажег еще один керосиновый фонарь и достал из-под циновок два
блока. Первый - большой, коричневый - он отложил в сторону, а тот, что был
поменьше, открыл резким жестом, будто дирижер, начинающий работу. Он начал
неторопливо раскладывать по кремневому полу пещеры свои рисунки. Живопись
его была пронизана синим громадным солнцем.
- Любите Ван-Гога?
- Очень. Заметно, что подражаю?
- Не подражаете. Продолжаете. Подражателем быть плохо, продолжателем
- почетно.
- Спасибо.
Ситонг снова засмеялся:
- Неужели все художники только и благодарят друг друга?
- Какой ты черствый, - сказала Кемлонг. - У тебя совсем огрубело
сердце.
- У вас солнца через край, - сказал Степанов, разглядывая живопись. -
И трав тоже.
- Через край? - не понял Бут.
- Это значит много, - пояснил Степанов.
- Пишешь всегда то, что хочется видеть. Мы же лишены здесь солнца.
- Вы любите музыку?
- Я знаю, отчего вы меня об этом спросили, - сказал художник. - Ваш
композитор Скрябин делал музыку цвета.
- Верно.
- Интересно бы это посмотреть. Вообще, я думаю, живопись не нуждается
в музыке. Если это самовыражение художника - там обязательно будет и
музыка, и скульптурная форма, и философия.
- А что во втором блоке? - спросил Степанов и потянулся рукой к
плоской коричневой папке, лежавшей поодаль.
- Это - так, ерунда, наброски, - ответил Бут, - это совсем
неинтересно.
Он как-то слишком торопливо поднял блок, чтобы забросить его под
циновку, поэтому блок выскользнул из его пальцев, и на пол посыпались
рисунки. Это были одни только портреты Кемлонг: вот она смеется, а вот
поет, а здесь - купается в зеленом пруду.
Художник метнулся растерянным взглядом, увидел застывшее лицо Кемлонг
и, опустившись на колени, начал ползать по полу, суетливо собирая рисунки.
Степанов опустился рядом с ним и помог ему собрать рисунки.
- Спасибо, - сказал Бут и снова метнулся взглядом по пещере: Кемлонг
уже не было.
- Ну что? - спросил Ситонг, отхлебнув холодного чая. - Пора трогать,
а? Надо ж равнину проскочить в сумерках. Мы там как мишень: голое место...
Ни камня, ни деревца... А то, может, поживем тут денек? А?
- Нет, поедем, - сказал Степанов.
Он очень торопился сейчас, потому что ему надо было как можно скорее
рассказать людям про то, что он здесь увидел.
- Скажи ему, чтоб он не горевал, - сказал Ситонг. Вы ж одного поля
ягоды - ненормальные... Скажи ему, что прожить можно и без руки.
- Прожить, - кивнул головой Бут. - Именно - прожить.
- Будто ты не можешь жить без этих своих рисунков... - сказал Ситонг.
Кхам Бут поглядел на Степанова, словно ища у него защиты.
- Жить - нельзя. Прожить - можно.
- Брось, - сказал Ситонг. - Надо только сказать себе злое слово. Надо
уметь быть сильным.
- Сильнее себя человек быть не может, - сказал Степанов.
- Может, - упрямо повторил Ситонг. - Может. Человек все может.
- Я пробовал рисовать левой, - словно оправдываясь, сказал Бут, - но
это очень плохо. Я почувствовал себя немым: все слова слышу, а сказать
ничего не могу. Я пробовал к этой культе, - он тряхнул обрубком правой
руки, - привязывать кисть. Ничего у меня не вышло, мазня одна... Вышла
мазня... Я говорил себе: если ты настоящий художник, пусть тебе отрубят
обе руки - не погибнешь; если есть что сказать людям - ты скажешь этой
песней. Пусть отрежут язык - ты все равно будешь думать свое. Я так
сначала говорил себе... А когда попробовал привязать кисть к культе и
ничего не вышло, тогда я...
- Когда победим, - сказал Ситонг, - мы заставим американцев построить
для тебя специальный протез.
Кхам Бут опустил голову, спрятав лицо в коленях.
Ситонг обнял его за плечи, и лицо его мелко затряслось.
- Ну что ты, что ты? - ласково, совсем иным голосом - такого голоса
Ситонга ни разу не слышал Степанов - заговорил он. - Ну не надо, брат мой,
ну не надо же, любимый брат мой... Разве можно так жалеть себя?
Степанов вышел из пещеры. Кемлонг стояла возле дерева и рисовала
пальцем на коре замысловатый узор.
- Пойди к нему, - сказал Степанов.
Она отрицательно покачала головой.
- Почему?
- Я не люблю его.
- Ты знала про эти рисунки?
- Нет.
- Пожалей его.
- Разве можно жалеть мужчину? Он тогда погибнет.
- До свиданья, Кемлонг. Мы сейчас уезжаем.
- Я знаю.
- Ты очень хорошая девушка, Кемлонг.
- Я знаю, - пожала она плечами, по-прежнему рисуя пальцем
замысловатый узор на коре дерева.
- Мне жаль уезжать.
- Дайте мне вашу руку, - попросила она.
Кемлонг обвязала его запястье красной шелковой ниточкой и сказала:
- Это я вам дала свою душу на дорогу...


03.40

Файн сидел возле включенного диктофона и неторопливо курил.
- Неужели в мир пришла ночь? - заговорил он, поставив нужную
тональность записи. - Неужели двадцатый век - последний век человечества?
Этого человечества?
Файн отмотал запись, прослушал свой голос и досадливо затушил окурок
в пепельнице, сделанной из половинки шариковой бомбы. Стер написанное и
начал диктовать снова:
- Люди, считающие, что они служат долгу, попросту выполняют то, что
в р е м я запрограммировало в их генах. Мы все запрограммированы, сейчас
уже с этим не спорят. Когда-то древние знали про это. Недаром осталась
мудрость: "Тот, кому суждено быть повешенным, не утонет в луже". Раньше
в р е м я было медлительным. Его называли рекой. Теперь оно стремительно.
Отчего оно так убыстрилось? Наверное, оттого, что о н о не хочет открыть
нам свою тайну. Главную тайну. Поэтому о н о заставляет нас прожигать и
проживать время жизни. Оно подгоняет нас, выдвигая иллюзорные мечты, мы
гонимся за ними, пробегая сквозь время. Мы не успеваем осмыслить
происходящее: в р е м я готовит нам одну феерию за другой. Память мира
стала, как никогда, короткой: так бывает в концерте, где отличные номера
следуют один за другим. Этот наш бег за мечтой порождает усталость. И мы
передаем эту усталость потомкам. Мы программируем усталость в будущем
через гены наших детей и внуков. Видимо, мы слишком близко подошли к тайне
в р е м е н и. Мы начали выходить из-под контроля. И в р е м я тогда,
поняв, что впрямую нас не победишь и прошлое - спокойное прошлое - не
вернешь людям, а следовательно, и ему самому - позволило простой микроскоп
сделать электронным и помогло тем, кто слепо тыкался носом вокруг проблемы
наследственности, сфотографировать клетку ДНК. В р е м я решило столкнуть
количество открытого людьми с их разумом, который не в силах это открытое
осмыслить. И тогда в р е м я помогло Виннеру создать кибернетического
робота. Это был самый коварный ход в р е м е н и. Человек, преклоняющийся
перед творением рук своих, перед всезапоминающим и всевычисляющим роботом,
обречен на умильное рабство. Робот будет служить не человеку, как он
надменно думает, но - в р е м е н и. Спасти от гибели можно только
верующих рабов. Богов свергли. Робот - бог будущего. Боги - слуги времени.
Время нас снова обыграло. Человечество, погрязшее в маленьких личных,
групповых и государственных заботах, уже проиграло, не заметив этого
катастрофического проигрыша. А порой даже аплодируя поражениям - когда
выдавали Нобелевские премии мудрецам от математики и электроники. Эти
мудрецы были невольными п р о в о к а т о р а м и в р е м е н и. Не зря
инквизиция жгла на кострах тех, кто дерзал думать шире пределов,
утвержденных религией: видимо, папские нунции, лишенные радостей плотской,
простой жизни, мечтали, чтобы этим простым счастьем наслаждалась их
паства. Паства дерзко отринула этот путь устами Галилея, который сказал,
что шарик все-таки крутится. Будь он проклят, этот вздорный старик, этот
вздорный старик... Только равенство мысли могло бы уравнять людей в их
правах и обязанностях. Но разве люди согласятся уравнять себя в мысли?
Личный агент в р е м е н и в каждом из нас - честолюбие и алчность - не
позволит сделать этого. Маленькие люди заняты своими маленькими радостями,
крохотными горестями и глупенькими страстями. В р е м я, наблюдая нас,
видимо, потешается: "На что замахиваетесь, мыши?"
Файн выключил магнитофон и, откинувшись на спинку старинного, с
истертыми валиками кресла, закурил и почувствовал, как у него устало
расслабились мышцы живота.
Он потянулся и закинул тонкие руки за голову. Возле окна, в дальнем
углу номера, запел сверчок. Файн долго слушал, как поет сверчок, а потом -
неожиданно для самого себя - заплакал. Он включил диктофон и поднял
микрофон, чтобы песня сверчка явственнее записалась на пленку. Он долго
сидел с вытянутой рукой и, улыбаясь, счастливо плакал, слушая, как пел
сверчок. А когда он замолчал, Файн сказал в микрофон:
- У времени добрая песня...


04.07

- Поставь будильник на пять часов, - сонно пробормотал Билл. - Я хоть
часок вздремну. Мы в пять должны вылетать...
- Я разбужу. Спи, - сказала Сара. - Я разбужу тебя в пять.
- Мы разбомбим эту машину с чарли и быстренько вернемся.
- Спи. Спи, - повторила Сара, - Спи же ты...
- У меня очень свирепый командир. Мне нельзя проспать.
- Спи. Я тебя разбужу.
Саре показалось, что парень уснул. Она осторожно отодвинулась от
него. Ей хотелось бежать отсюда, но парень обнял ее, прижал к себе и
спросил:
- Куда ты?
- Никуда. Просто мне жарко.
- Нет. Лежи рядом. Я не буду спать, я только подремлю пятнадцать
минут, - он поцеловал ее в шею. - И сразу проснусь. И у нас еще останется
полчаса на любовь. Поцелуй меня.
Сара прикоснулась губами к его щеке.
- Нет, поцелуй меня так, как раньше.
- Я устала.
- Ты думаешь, я не устал? Я тоже очень устал.
- Поспи. Поспи немного.
- Хорошо. Совсем немного. Разбуди меня через десять минут. Ладно?
- Хорошо.
И Билл уснул: он всегда засыпал сразу, как ребенок.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0778 сек.