Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Иозеф Эйхендорф - Из жизни одного бездельника

Скачать Иозеф Эйхендорф - Из жизни одного бездельника



ГЛАВА ВТОРАЯ

У самого господского сада проходила большая дорога, отделенная от него
лишь высокой каменной стеной. Тут же приютилась сторожка с красной
черепичной крышей, а позади -- небольшой цветник, обнесенный пестрой
изгородью, примыкавшей через пролом в ограде парка к одной из самых
уединенных и тенистых его частей. Только что умер смотритель при шлагбауме,
единственный обитатель этого домика. И вот однажды, ранним утром, когда я
еще спал крепким сном, пришел ко мне писарь из замка и сказал, чтобы я
немедля явился к господину управляющему. Проворно одевшись, последовал я за
веселым писарем, который то срывал на ходу цветок и вдевал себе в петлицу,
то затейливо размахивал тросточкой, болтая всякую всячину, но я ровно ничего
не понимал -- и глаза мои еще слипались от сна. Когда я вошел в канцелярию,
где еще, можно сказать, не рассвело, управляющий в пышном парике глянул на
меня из-за огромной чернильницы и целой кипы бумаг, словно сыч из дупла, и
приступил: "Как звать? Откуда родом? Обучен ли чтению, письму и счету?" Я
подтвердил все это, и он продолжал: "Так вот, господа, принимая во внимание
достойное поведение и особые заслуги, соблаговолили предоставить тебе,
любезный, вакантное место смотрителя". Я мысленно окинул взором все мое
поведение, и должен сознаться, нашел и сам, что управляющий не ошибся. И не
успел я оглянуться, как уже и в самом деле стал смотрителем при шлагбауме.
Тотчас перебрался я в свое новое жилище и вскоре почувствовал себя
полным хозяином. В доме я нашел немало всякой утвари, оставшейся после
покойного смотрителя, в том числе -- отменный красный шлафрок с желтыми
крапинами, зеленые туфли, ночной колпак и несколько трубок с длинными
чубуками. Обо всем этом я давно мечтал еще у себя в деревне, где я видел,
как наш пастор прогуливается, одетый по-домашнему. Целыми днями (иного дела
у меня не было) посиживал я на скамеечке возле дома в шлафроке и колпаке,
куря длиннейшую трубку, доставшуюся мне после покойного, и посматривал, как
по дороге движутся пешеходы, повозки и верховые. Мне только хотелось еще,
чтобы кто-нибудь из моих односельчан, которые всегда твердили, будто из меня
вовек ничего не выйдет, прошли бы мимо да поглядели на меня в таком виде.
Шлафрок был мне к лицу, и вообще все это пришлось мне весьма по вкусу.
И вот я сидел и думал о том о сем, -- как труден всякий почин, как удобна
жизнь у знатных людей -- и втайне принял решение: оставить отныне
странствия, копить деньги по примеру других и со временем добиться
чего-нибудь повиднее. Но за всеми думами, заботами и делами я отнюдь не
забывал свою прекрасную госпожу.
Картофель и прочие овощи, которые я нашел у себя в садике, я выполол и
сплошь, засадил гряды лучшими цветами. Швейцар с огромным орлиным носом,
часто навещавший меня, с тех пор как я тут поселился, и сделавшийся моим
закадычным приятелем, искоса поглядывал на меня и считал, видимо, что
неожиданное счастье свело меня с ума. Но это нисколько меня не трогало.
Невдалеке, в господском саду, я слышал нежные голоса, и мне казалось --
среди них я узнаю голос моей прекрасной госпожи, хотя из-за частого
кустарника я никого не мог видеть. Каждый день я составлял букет из лучших
цветов, какие у меня были, и по вечерам, когда смеркалось, перелезал через
ограду и клал его на каменный стол, стоявший там посреди беседки; и каждый
вечер, когда я приносил новый букет, вчерашнего на столе не было.
Однажды вечером господа отправились верхами на охоту. Солнце садилось и
заливало все кругом блеском и сиянием; переливаясь чистым золотом и огнем,
изгибы Дуная уходили вдаль. С виноградников разносились по всей окрестности
пение и ликование.
Я сидел со швейцаром на скамеечке перед домом и наслаждался теплым
вечером, следя, как сгущаются сумерки и стихает веселый день. Но вот
издалека зазвучали рога возвращающихся охотников, мелодично перекликаясь в
ближних горах. Мне стало весело на душе; я вскочил и, очарованный, в
восторге воскликнул: "Нет, охота -- вот это я понимаю, это -- занятие
благородное". Но швейцар невозмутимо выколотил трубку и сказал: "Ну, это вам
только так кажется. Я это тоже испробовал -- и на подметки не заработаешь,
больше истопчешь; а уж от кашля да насморка вовсе не отделаешься -- ноги-то
ведь постоянно мокрые". Не знаю почему, но меня при этих словах охватила
дурацкая злоба, так что я задрожал всем телом. Мне стал сразу противен этот
верзила, его докучливая ливрея, эти вечные ноги, огромный нос в табаке и все
прочее. Вне себя я схватил его за плечи и закричал: "Вот что, сударь,
убирайтесь-ка подобру-поздорову, а не то я вас тут же отколочу!" При этих
словах швейцара осенила прежняя мысль -- что я помешанный. Он подозрительно
и с опаской посмотрел на меня, ни слова не говоря, высвободился из моих рук
и, все еще боязливо озираясь, быстрыми шагами пошел к замку, где, задыхаясь,
объявил, что теперь-то уж я помешался по-настоящему.
Я же в конце концов громко расхохотался и был несказанно рад, что
отделался от этого умника. К тому же настал час, когда я обычно относил
букет в беседку. Как всегда, я легко перескочил через ограду и уже
направился было к каменному столику, как вдруг услыхал в некотором отдалении
конский топот. Ускользнуть не было возможности, -- красавица моя медленно
ехала верхом по аллее. Казалось, она была погружена в глубокие думы. На ней
был зеленый охотничий костюм; перья на шляпе плавно колыхались. Мне
вспомнилась повесть, которую я читал когда-то в старых книгах отца, --
повесть о прекрасной Магелоне, как она в неверных лучах заката появлялась
из-за высоких деревьев при звуках приближающегося охотничьего рога и... я не
мог двинуться с места. Но она, увидев меня, сильно испугалась и невольным
движением натянула поводья. От страха, сердцебиения и великой радости я
словно охмелел; в довершение всего я заметил, что вчерашний мой букет
приколот у нее на груди, и тут уже не мог долее сдерживать себя и в смущении
промолвил: "Прекраснейшая госпожа, примите от меня еще и этот букет и все
цветы из моего сада, и все, что есть у меня. Ах, если бы я мог пойти за вас
в огонь!"
Сперва она взглянула на меня так строго и даже гневно, что у меня мороз
по коже прошел; потом она опустила глаза и не подымала их, пока я говорил. В
это время в чаще послышались голоса всадников. Тогда она быстро выхватила
букет у меня из рук и, не сказав ни слова, вскоре скрылась на другом конце
аллеи.
С этого вечера я не знал покоя. На душе у меня было, как всегда при
наступлении весны, тревожно и радостно, сам не знаю почему, как будто меня
ожидало большое счастье или вообще нечто необычайное. Главное же, не
давались мне теперь эти несносные подсчеты, и порою, когда солнечный луч из
окна, пробиваясь сквозь листву каштана, падал на цифры зеленовато-золотистым
отсветом и пробегал от переноса к итогу и снова вверх и вниз, словно
подсчитывая,--причудливые мысли приходили мне на ум, так что я иной раз
совсем терялся и поистине не мог сосчитать и до трех. Дело в том, что
восьмерка вечно представлялась знакомой мне толстой, туго затянутой дамой в
пышном чепце, зловещая семерка точь-в-точь походила на дорожный столб,
обращенный назад, или же на виселицу. Но особенно забавляла меня девятка,
которая часто, не успевал я оглянуться, превесело становилась на голову и
превращалась в шестерку, а двойка, словно вопросительный знак, лукаво
поглядывала, будто хотела спросить: "Что из тебя выйдет, жалкий ты нуль? Без
нее, этой стройной единички, в которой все, ты навсегда останешься ничем".
Сидеть перед домом мне теперь тоже больше не хотелось. Удобства ради я
выносил скамеечку и вытягивал на нее ноги; я зачинил старый зонтик и ставил
его против солнца так, что надо мною получался как бы китайский домик. Но
ничто не помогало. Когда я так сидел и курил и размышлял, казалось мне,
будто ноги мои становятся все длиннее от скуки, а нос вытягивается от
безделья, пока я целыми часами гляжу на его кончик. И когда перед зарею
проезжала курьерская почта, и я, заспанный, выходил на свежий воздух, и
миловидное личико, на котором в сумраке виднелись только сверкающие глаза, с
любопытством выглядывало из окна кареты, и я слышал приветливое "с добрым
утром!", а из окрестных деревень по зыблющимся нивам разносилось веселое
пение петухов, и высоко в небе между полосками туч носились ранние
жаворонки, а почтарь брался за рожок и, проезжая, трубил, трубил, -- я долго
смотрел и смотрел вслед карете, и казалось мне, будто и я непременно должен
пуститься в путь далеко-далеко по белу свету.
Между тем, едва заходило солнце, я неизменно относил букет на каменный
стол в темной беседке. Но увы -- все кончилось с того самого вечера. Никто
не брал букета: всякий день, рано поутру, я приходил посмотреть -- и цветы
лежали так же, как и вчера, и печально глядели на меня увядшими, поникшими
головками, на которых блестели капли росы, словно пролитые слезы. Это было
мне весьма прискорбно. Я больше не делал букетов. Теперь мне было все равно:
пусть сад мой зарастает сорными травами, пускай цветы стоят и ждут, покуда
ветер не развеет лепестки. В сердце моем было так же пустынно и тревожно и
грустно.
В эти смутные дни случилось, что однажды, лежа у себя на подоконнике и
с досадой глядя в растворенное окно, я увидал горничную девушку, шедшую по
дороге из замка. Заметив меня, она быстро повернула и остановилась под моим
окном. "Барин вчера возвратился из путешествия", -- бойко сказала она. "Вот
как, -- отвечал я с удивлением; уже много дней я ничем не интересовался и
даже не знал, что хозяин в отъезде. -- То-то, верно, рада его дочь, молодая
госпожа". Девушка с любопытством смерила меня взглядом так, что мне пришлось
хорошенько подумать, не сказал ли я какой глупости. "Да ты, видно, ничего не
знаешь",--проговорила она наконец, сморщив свой носик. "Так вот,--
продолжала она,-- сегодня вечером в честь приезда барина в замке будут танцы
и маскарад. Моя госпожа будет тоже наряжена -- садовницей; понимаешь? --
садовницей. И вот госпожа видела, что у тебя цветы лучше всех". "Странно,--
подумал я,-- бурьян так разросся, что сейчас никаких цветов не видать".
Горничная между тем продолжала:
"Госпоже для наряда нужны цветы, но непременно свежие, прямо с клумбы,
и принести их должен ты сам; сегодня вечером, когда стемнеет, жди под
большой грушей в парке -- госпожа придет сама и примет цветы".
Я был прямо ошеломлен такой радостной вестью и в восторге выбежал из
дома к девушке. "Фи, что за гадкий балахон!" -- воскликнула она, увидев меня
в таком одеянии.
Это подзадорило меня, я не хотел отставать в галантном обращении и
резвым движением попытался схватить и поцеловать ее. К несчастью, шлафрок,
слишком длинный, запутался у меня в ногах, и я растянулся во весь рост.
Когда я поднялся, горничная была уже далеко. Откуда-то доносился ее смех --
воображаю, как она потешалась надо мной.
Теперь мне было о чем подумать и чему порадоваться. Значит, она все еще
помнит обо мне и о моих цветах. Я пошел к себе в цветник, поспешно выполол
все сорные травы и высоко подбросил их так, что они разлетелись в мерцающем
воздухе; я словно вырвал с корнем всякую печаль и досаду. Розы снова были
как ее уста, небесно-голубые вьюнки -- как ее очи, снежно-белая лилия,
грустно опустившая головку, точь-в-точь походила на нее. Все цветы я бережно
сложил в корзиночку. Был тихий, ясный вечер; на небе ни облачка. Уже
показались первые звезды, за полями шумел Дунай, поблизости, в высоких
деревьях господского сада, на все лады распевали несчетные птицы. Ах, я был
так счастлив!
Когда наконец стемнело, я взял корзиночку и направился в парк. Цветы в
корзиночке лежали такие пестрые и прелестные, белые, красные, голубые
вперемежку; они так благоухали, что сердце у меня ликовало, когда я глядел
на них.
Полон радостных мечтаний, проходил я в лунном свете по тихим песчаным
дорожкам, поднимался на белые мостики, под которыми колыхались на воде
спящие лебеди; я миновал изящные беседки и павильоны. Большую грушу я
отыскал без труда -- это было то самое дерево, под которым я не раз лежал в
душные вечера, когда был еще подручным у садовника.
Здесь было так мрачно и пустынно. Лишь высокая осина дрожала
серебристой листвой, нашептывая что-то. Временами из замка доносились звуки
музыки. Иногда в саду слышались голоса, порою совсем близко; потом все вдруг
умолкало снова. Сердце у меня стучало. На душе было жутко и странно, словно
я хотел кого-то обокрасть. Долгое время стоял я неподвижно и молча,
прислонясь к дереву и чутко прислушиваясь; однако никто не приходил, и я
дольше не мог этого выносить. Я повесил корзиночку на руку и поспешно влез
на грушевое дерево, дабы свободнее перевести дух.
Очутившись наверху, я еще явственнее услыхал звуки танцевальных
мелодий. Передо мной расстилался весь сад, и взор мой проникал в освещенные
окна замка. Медленно вращались люстры, словно хороводы звезд, множество
нарядных кавалеров и дам, будто в кукольном театре, толпились, и танцевали,
и терялись в пестром разноликом сонме гостей; иные подходили к окнам и
глядели в сад. Газоны, кустарники и деревья перед замком казались
позлащенными от света бесчисленных огней, и я ждал, что вот-вот проснутся и
цветы и птицы. А дальше, по сторонам и позади меня, сад покоился в молчании
и мраке.
"Она танцует, -- думал я, сидя на дереве, -- и, наверное, давно
позабыла и тебя, и твой букет. Все веселятся, и никому нет дела до тебя.
Таков мой удел всегда и повсюду. Всякий обзавелся уютным уголком, у всякого
есть теплая печь, чашка кофе, супруга, стакан вина за ужином -- и с него
довольно. Даже долговязый швейцар, и тот отлично чувствует себя в своей
шкуре. А мне все не по душе. Как будто я всюду опоздал, как будто во всем
мире не нашлось для меня места".
Я так расфилософствовался, что не заметил, как в траве внизу что-то
зашуршало. Совсем близко от меня тихо переговаривались два женских голоса.
Вслед за тем в кустарнике раздвинулись ветви, и просунулось личико
горничной, озиравшейся по всем сторонам. Лунный свет веселыми огоньками
играл в ее лукавых глазах. Я затаил дыхание и стал смотреть, не отводя
взора. Немного спустя из-за деревьев показалась и садовница, одетая
точь-в-точь, как вчера описала мне девушка. Сердце у меня так и забилось от
радости. Но садовница была в маске и, как мне показалось, изумленно
осматривалась по сторонам. И тут я заметил, что она совсем не так уж стройна
и миловидна. Наконец она подошла к дереву и приподняла маску. Это в самом
деле была старшая дама!
Оправившись с перепугу, я был донельзя рад, что нахожусь здесь наверху
в безопасности. "И как только она сюда проберется? -- думал я.-- Что, если
милая, прекрасная госпожа придет за цветами - вот будет история!" Я чуть не
плакал от досады на все это происшествие.
Между тем переодетая садовница под деревом заговорила: "В зале такая
страшная духота, я должна была выйти немного освежиться на вольном воздухе".
При этом она непрерывно обмахивалась маской и с трудом переводила дух. При
ярком свете луны я мог ясно видеть, как вздулись у нее на шее жилы; от
злости она была красна, как кирпич. Горничная шарила повсюду за
кустарниками, будто она потеряла булавку.
"Мне так нужны свежие цветы к моему наряду,-- снова продолжала
садовница, -- и куда только он мог за-пропаститься?" Девушка продолжала
искать, а втихомолку все посмеивалась. "Что ты говоришь, Розетта?" --
язвительно спросила садовница. "Я говорю то, что всегда говорила, --
возразила горничная, как бы совсем серьезно и чистосердечно, -- таможенный
смотритель как был, так и останется остолопом, верно, он где-нибудь лежит
под кустом и спит".
Меня свело, словно судорогой, -- до того мне захотелось соскочить и
спасти свою репутацию, -- но тут из замка послышались музыка и шумные клики.
Садовница не могла долее ждать. "Там народ приветствует господина, --
недовольно сказала она, -- идем, а то нас могут хватиться". С этими словами
она быстро закрылась маской и в ярости поспешила вместе с девушкой в замок.
Деревья и кусты отбрасывали причудливые тени, словно показывали ей вслед
длинные носы, месяц весело играл на ее широкой спине, как на клавишах; и она
быстро удалялась при звуке труб и барабанном бое, точь-в-точь так, как
певицы на театре, что я видел.
Я же, сидя на дереве, хорошенько не знал, что со мной приключилось, и,
не спуская глаз, смотрел на замок; ибо при входе, у ступеней стояли в ряд
высокие свечи в садовых подсвечниках и бросали странный свет на
поблескивающие окна и по всему саду. Это прислуга собралась сыграть молодым
господам серенаду. Здесь находился и швейцар, пышно разодетый, словно
министр; перед ним стоял пюпитр, и старик усердно выдувал на фаготе.
Только я уселся, чтобы послушать чудесную серенаду, как наверху
балконные двери замка внезапно распахнулись. Высокий господин, красивый и
статный, в военной форме со множеством блестящих орденов на груди, вышел на
балкон, и под руку с ним -- кто же? -- прекрасная молодая госпожа, вся в
белом, словно лилия во мраке ночи или луна, плывущая в ясном небе.
Я не мог оторвать взора от них, я не видел ни сада, ни деревьев, ни
полей, а только ее, стройную и высокую в волшебном свете факелов; она то
приветливо заговаривала с военным, то ласково кивала музыкантам. Внизу люди
были вне себя от радости, да и я сам под конец не выдержал и что было сил
тоже стал кричать "виват".
Когда же она вскоре исчезла с балкона, факелы внизу один за другим
угасли, когда убрали пюпитры и в саду снова зашелестело и все опять
погрузилось во мрак,-- тут только я хорошенько понял -- тут только мне
пришло в голову, что цветы-то мне заказала тетка, что красавица и не думала
обо мне и давным-давно замужем, а сам я большой дурак.
Все это повергло меня в глубокие размышления. Я, словно еж, свернулся в
колючий клубок моих собственных мыслей; из замка танцевальная музыка
доносилась все реже, тучи одиноко проплывали над темным садом. А я всю ночь
просидел на дереве, как филин, над развалинами моего счастья.
Свежий утренний воздух пробудил меня наконец от моих раздумий.
Оглянувшись по сторонам, я был немало удивлен. Музыка и танцы давно умолкли,
в замке и вокруг него на лужайке, на каменных ступенях и колоннах, казалось,
царила торжественная тишина и прохлада; и один лишь фонтан у самого въезда
журчал не умолкая. В ветвях, там и сям, стали пробуждаться птицы, чистили
свои пестрые перья и, расправляя крылышки, с удивлением и любопытством
поглядывали на странного товарища по ночлегу. Весело играли утренние лучи
сквозь чащу и падали мне на грудь.
Наконец я выпрямился и в первый раз за много дней посмотрел на широкий
мир: по Дунаю мимо виноградников скользили челны, а еще пустынные дороги,
словно мосты, перекидывались далеко через горы и долины по сияющей солнцем
земле.
Уж не знаю как, -- но меня снова охватила давняя жажда странствий: вся
былая тоска, и радость, и большие ожидания. При этом я подумал, как там, в
замке, прекрасная госпожа теперь дремлет под шелковым покрывалом среди
цветов и как в тишине утра у ее изголовья стоит ангел. "Нет,-- воскликнул
я,-- прочь отсюда, прочь куда глаза глядят!"
С этими словами я схватил свою корзинку и высоко подбросил ее, и любо
было смотреть, как цветы рассыпались на зеленой лужайке, пестрея между
ветвей. Тогда и я спустился и прошел безмолвным садом к моему дому.
Частенько останавливался я там, где я ее, бывало, видел и, лежа в тени,
думал о ней.
У меня в домике и кругом все оставалось так, как вчера. Цветник был
разорен и пуст, в комнате еще лежала раскрытой большая счетная книга,
скрипка моя, к которой я давно уж не прикасался, висела вся в пыли на стене.
В этот самый миг луч солнца ударил в окна на противоположной стороне и
осветил струны. Сердце мое живо откликнулось на это. "Да,-- промолвил я,--
поди-ка сюда, верный товарищ! Царствие наше не от мира сего!"
И вот я, сняв со стены скрипку, оставил все: счетную книгу, шлафрок,
туфли, трубки и зонтик -- и, беден, как был, снова пустился в путь из своего
дома по солнечной
дороге.
Не раз я оглядывался назад; на душе у меня было чудно и грустно и в то
же время несказанно радостно, словно я птица, вырвавшаяся из клетки. И когда
я прошел изрядный конец и очутился в чистом поле, я взял смычок и скрипку и
запел:

Бог -- мой вожатый неизменный.
Кто ниспослал сиянье дня
Ручьям, полям и всей вселенной --
Тот не оставит и меня.

Замок, сад и башни Вены -- все за мною потонуло в утренней дымке, надо
мной, высоко в небе, заливались бесчисленные жаворонки; я шел зелеными
долинами, между гор, проходил веселыми городами и селеньями, держа путь на
Италию.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.8745 сек.