Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Иозеф Эйхендорф - Из жизни одного бездельника

Скачать Иозеф Эйхендорф - Из жизни одного бездельника


ГЛАВА ШЕСТАЯ

Когда я проснулся, первые утренние лучи уже играли на зеленых
занавесях. Я хорошенько не понимал, где я, собственно, нахожусь. Мне
казалось, будто я все еще еду в карете и мне снится сон про замок, озаренный
луной, про старую ведьму и про ее бледную дочку.
Наконец я проворно вскочил с постели и оделся, продолжая оглядывать
комнату. Тут только увидал я потайную дверцу, которой совсем не приметил
накануне. Она была слегка притворена, я открыл ее, и взорам моим предстала
опрятная горенка, в которой на рассвете казалось весьма уютно. На стуле
кое-как было брошено женское платье, а рядом, на постели, лежала девушка,
прислуживавшая мне вчера вечером. Она мирно почивала, положив голову на
обнаженную белую руку, на которую свешивались черные кудри. "Если бы она
знала, что дверь отперта", -- сказал я про себя и воротился в спальню, не
забыв тщательно запереть за собой, дабы девушка, проснувшись, не испугалась
бы и не застыдилась.
На дворе все было тихо. Ни звука. Лишь ранняя лесная пташка сидела у
моего окна на кусте, росшем в расселине стены, и распевала утреннюю песенку.
"Нет, --сказал я,--не воображай, пожалуйста, будто ты одна в такой ранний
час славишь бога". Я живо достал скрипку, которую накануне оставил на
столике, и вышел из комнаты. В замке царила мертвая тишина, и прошло немало
времени, пока я выбрался из темных переходов на волю.
Выйдя из замка, я очутился в большом саду, спускавшемся террасами до
половины горы. Но что это был за сад! Аллеи поросли высокой травой,
затейливые фигуры из букса не были подстрижены, и длинные носы или
остроконечные шапки, в аршин величиной, торчали, словно привидения, так что
в сумерках их можно было просто испугаться. На поломанных статуях,
склоненных над высохшим водоемом, было даже развешано белье, местами в саду
виднелись капустные гряды, кое-где в беспорядке были посажены простые цветы,
которые заглушал высокий дикий бурьян, а в нем извивались пестрые ящерицы.
Сквозь старые могучие деревья просвечивала даль -- пустынный ландшафт,
необозримая, непрерывная цепь гор.
Погуляв на рассвете в этой дикой местности, я вдруг заприметил на
нижней террасе высокого бледнолицего юношу: он был очень худ и одет в
длинный коричневый плащ с капюшоном; скрестив на груди руки, он расхаживал
большими шагами взад и вперед. Он притворился, будто не видит меня, вскоре
уселся на каменную скамью, достал из кармана книгу и принялся громко читать
вслух, словно произнося проповедь; при этом он возводил очи к небу и затем
меланхолически склонял голову на правую руку. Я долго наблюдал за ним,
наконец меня взяло любопытство, к чему он, собственно, так чудно кривляется,
и я решительным шагом приблизился к нему. Он только что глубоко вздохнул и
испуганно вскочил, заметив меня. Он был очень смущен, я тоже, мы оба не
знали, что сказать, и все раскланивались друг перед другом, пока он не удрал
в кусты. Тем временем взошло солнце, я вскочил на скамью и от удовольствия
заиграл на скрипке, и песня моя далеко разносилась по тихим долинам. Старуха
со связкой ключей, с тревогой разыскивавшая меня, чтобы позвать завтракать,
показалась на верхней террасе и немало изумилась, услыхав, как я славно
играю на скрипке. Угрюмый старик из замка очутился тут же и точно так же был
удивлен; под конец сбежались служанки, и все остановились наверху как
вкопанные, а я перебирал и взмахивал смычком все искуснее и проворнее и
разыгрывал каденции и вариации, пока наконец не устал.
А в замке было очень странно! Никто и не думал о том, что надо ехать
дальше. Замок не был гостиницей, а принадлежал, как мне удалось выведать у
служанки, богатому графу. Но лишь только я спрашивал у старухи имя графа,
она усмехалась, как в первый вечер, что я прибыл сюда, и так лукаво щурила
при этом глаза и подмигивала мне, что можно было подумать, будто она не в
своем уме. Стоило мне в знойный день выпить целую бутылку вина -- как
девушки хихикали, принося другую, а когда меня разок потянуло выкурить
трубку, и я знаками описал, чего я хочу, то они разразились неудержимым и
безрассудным смехом. Но самым удивительным были серенады, которые часто
раздавались под моими окнами, особенно же в самые темные ночи. Кто-то тихо
наигрывал на гитаре нежную мелодию. Однажды мне послышался снизу шепот:
"Пет, пет". Я соскочил с постели и высунулся в окно. "Эй, кто здесь,
откликайся!" - крикнул я сверху. Но ответа не последовало, я только услыхал
шорох -- кто-то поспешно скрывался в кустах. Большой дворовый пес раза два
залаял на мой шум, потом все сразу стихло, а серенады с той поры не было
слышно.
А вообще жилось мне так, что лучшего и не оставалось желать. Добрый
швейцар! Он знал, что говорит, когда рассказывал, будто в Италии изюм сам
лезет в рот. Я жил в пустынном замке, словно заколдованный принц. Куда бы я
ни пришел, повсюду меня встречали с почетом, хотя все давно знали, что у
меня нет ни гроша. Мне словно досталась скатерть-самобранка, и стоило мне
сказать слово, как тотчас на столе появлялись роскошные блюда -- рис, вино,
дыни и пармезан. Я ел за обе щеки, спал в прекрасной постели под балдахином,
прогуливался в саду, играл на скрипке, а когда приходила охота -- работал в
саду. Нередко лежал я часами в высокой траве, а худой юноша в длинном плаще
(то был ученик и родственник старухи, он находился здесь на время вакаций)
описывал большие круги и что-то шептал, как колдун, уткнувшись в книгу, и я
всякий раз от этого задремывал. Так проходил день за днем, и наконец --
верно, от сытной еды -- я порядком загрустил. От вечного безделья я даже не
мог всласть потянуться, и порой мне казалось, будто я от лени совсем
развалюсь.
В ту пору я однажды, в знойный полдень, сидел на верхушке высокого
дерева над обрывом и покачивался на ветвях, глядя вниз на тихую долину. Надо
мной в листве гудели пчелы, кругом все словно вымерло, в горах не было ни
души, внизу, в тишине лесных луговин, в высокой траве мирно паслись стада.
Издалека доносился почтовый рожок, то еле слышно, то звонче и явственнее.
Мне пришла на ум старая песня, которую я слыхал от странствующего
подмастерья, когда еще жил дома, на отцовской мельнице, и я запел:

Кто вдаль уходит из дому,
Тот должен с любимой идти.
В стране чужой, незнакомой
Ему взгрустнется в пути.

Вершины в дубраве черной,
Что знаете вы о былом?
Ах, за дальнею цепью горной
Остался родимый дом!

Люблю я звездочек очи,
Меня провожавшие к ней,
Соловушку в тихие ночи,
Что пел у ее дверей.

Но радостней в летнюю пору
Встречать румяный рассвет.
Я всхожу на высокую гору,
Шлю Германии свой привет!

Казалось, будто почтовый рожок издали вторит моей песне. Пока я пел,
звуки рожка все приближались со стороны гор, и наконец они раздались на
замковом дворе. Я соскочил с дереза. Навстречу мне из замка шла старуха,
держа раскрытый сверток. "Тут и вам кое-что прислали", -- проговорила она и
вынула из свертка изящное письмецо. Надписи не было, я быстро распечатал
его. Но тут я весь покраснел, словно пион, и сердце у меня забилось так
сильно, что старуха это заметила, ибо письмецо было -- от моей прекрасной
дамы, чьи записочки мне не раз доводилось видеть у господина управляющего.
Она писала совсем кратко: "Все снова хорошо, все препятствия устранены. Я
тайно воспользовалась оказией и первая хотела сообщить вам эту радостную
весть. Возвращайтесь, спешите. Здесь так пустынно, жизнь для меня
невыносима, с тех пор как вы нас покинули. Аврелия".
От восторга, страха и несказанной радости на глазах у меня выступили
слезы. Мне стало стыдно старухи, которая снова усмехнулась своей
отвратительной усмешкой, и я стрелой пустился бежать в самую отдаленную
часть сада. Здесь я бросился в траву под кустами орешника и перечитал
письмецо еще раз, затвердил все слова наизусть и потом снова и снова
принялся перечитывать, а солнечные лучи, падая сквозь листву, плясали на
буквах, которые извивались перед моим взором, подобно золотым,
светло-зеленым и алым цветам. "Да, может быть, она вовсе и не замужем? --
думал я.-- Быть может, чужой офицер, которого я видел,--ее брат, или же он
умер, или я сошел с ума, или... Это все равно! -- воскликнул я наконец и
вскочил. -- Ведь теперь все ясно, она меня любит, да, она меня любит!"
Когда я выбрался из кустарника, солнце уже склонялось к закату. Небо
заалело, птицы весело распевали в дубравах, по долинам струился свет, но в
сердце моем было еще во сто крат лучше и радостнее!
Я крикнул, чтобы мне сегодня накрыли ужинать в саду. Старуха, угрюмый
старик, прислуга -- все должны были сесть вместе со мной за стол под
деревом. Я принес скрипку и в промежутках между едой и питьем играл на ней.
Все повеселели, у старика разгладились угрюмые морщины, и он залпом выпивал
один стакан за другим; старуха без умолку несла бог весть какую чепуху;
служанки принялись танцевать друг с другом на газоне. Под конец явился и
бледнолицый студент -- посмотреть, что происходит; он окинул нас
презрительным взглядом и хотел было с достоинством удалиться. Но я не
поленился, живо вскочил, и не успел он оглянуться, как я поймал его за его
длинные фалды и пустился с ним в пляс. Он силился танцевать изящно и
по-новомодному и усердно и искусно семенил ногами, так что с него градом лил
пот, а длинные полы его сюртука разлетались вокруг нас. При этом он
взглядывал на меня, вращая глазами так чудно, что мне не на шутку стало
страшно, и я вдруг отпустил его.
Старухе смерть как хотелось узнать, что, собственно, было в письме и
почему я именно сегодня так весел. Но пришлось бы слишком много ей
объяснять. Я только указал ей на двух журавлей, паривших над нами в воздухе,
и проговорил: "И мне бы так лететь и лететь, далеко-. далеко!" Она широко
раскрыла выцветшие глаза, посматривая, словно василиск, то на меня, то на
старика. Потом я заметил, как оба, стоило мне только отвернуться,
придвигались друг к другу и о чем-то оживленно шептались, косясь на меня.
Это показалось мне странным. Я все думал: что у них, собственно, может
быть на уме? Я решил держать себя потише, а так как солнце давно закаталось,
то я, пожелав всем доброй ночи, в раздумье направился в свою спальню.
На душе у меня было радостно и вместе с тем тревожно, и я долго еще
расхаживал по комнате. На дворе поднялся ветер, тяжелые черные тучи неслись
над башней, в густом мраке невозможно было различить ближайшие горные цепи.
Вдруг мне послышались в саду голоса, я задул свечу и стал у окна. Голоса
приближались, но беседа шла вполголоса. И тут небольшой фонарь, который один
из идущих держал под плащом, отбросил узкую полосу света. Я узнал угрюмого
управителя и старуху. Свет упал на ее лицо (никогда еще оно не- казалось мне
столь отвратительным), а в руке у нее блеснул длинный нож. При этом я
заметил, что оба они смотрят на мое окошко. Затем управитель снова закутался
в плащ, и вскоре опять все стало темно и тихо.
"Чего им надо в такой поздний час в саду?" -- подумал я. Мне стало
жутко, я припомнил всевозможные жуткие рассказы, какие мне доводилось
когда-либо слышать, про ведьм и про разбойников, которые убивают людей,
вынимают сердца и пожирают их. Пока я размышлял, послышались глухие шаги,
сперва по лестнице, затем по длинной галерее, затем кто-то украдкой подошел
к моей двери, порой слышался сдавленный шепот. Я быстро отскочил в другой
конец комнаты, спрятался за большой стол и решил, чуть что зашевелится,
поднять его и изо всех сил броситься с ним на дверь. Но в темноте я
опрокинул со страшным грохотом стул. И тут все сразу стихло. Я продолжал
стоять за столом, ежеминутно поглядывая на дверь, как если бы я хотел
пронзить ее взором, так что глаза у меня на лоб лезли. Некоторое время я
стоял притаившись -- было так тихо, что я мог бы услыхать, как муха ползет
по стене; и вдруг снаружи тихонько всунули ключ в замочную скважину. Я
только собрался ринуться вместе со столом, как кто-то медленно повернул ключ
трижды, осторожно вынул его и еле слышно прокрался по галерее на лестницу.
Я глубоко вздохнул. "Вот как,-- подумал я,--теперь они заперли молодца,
чтобы действовать без помех, как только я крепко усну". Я поспешно осмотрел
дверь. Истинная правда, она была заперта, равно как и другая дверь, за
которой спала хорошенькая, бледнолицая служанка. За все мое пребывание в
замке это случилось впервые.
Итак, я очутился в плену на чужбине! Прекрасная дама, верно, стоит
теперь у окна и глядит сквозь ветви сада на большую дорогу, не появлюсь ли я
со скрипкой у сторожки. Облака несутся по небу, время летит, а я не могу
уйти отсюда! Ах, на душе у меня было так тяжело, я совсем не знал, что мне
делать. Подчас, когда на дворе шумела листва или где-нибудь в углу скреблась
крыса, мне чудилось, будто старуха незаметно вошла через потайную дверь и
подстерегает меня, неслышно пробираясь по комнате с длинным ножом в руке.
Озабоченный сидел я на кровати; вдруг после долгого времени снова
раздалась под моими окнами серенада. При первых звуках гитары показалось
мне, будто луч солнца проник в мою душу. Я распахнул окно и тихо проговорил,
что не сплю. "Тише, тише!" -- послышалось в ответ. Не долго думая, перелез я
через подоконник, захватив с собой письмецо и скрипку, и спустился по
старой, потрескавшейся стене, цепляясь руками за кусты, росшие в расселинах.
Однако несколько ветхих кирпичей подались, я начал скользить все быстрее и
быстрее и наконец плюхнулся обеими ногами на землю, так что в голове у меня
затрещало.
Не успел я таким манером достигнуть сада, как кто-то заключил меня в
объятия с такой силой, что я громко вскрикнул. Но добрый друг живо приложил
мне палец к губам, взял за руку и вывел из заросли на простор. И тут я с
удивлением узнал милого долговязого студента; на шее у него висела гитара на
широкой шелковой ленте. Я рассказал ему, не теряя ни минуты, что хочу
выбраться из сада. Казалось, он давно это сам знает, а потому он повел меня
разными окольными путями к нижним воротам высокой садовой ограды. Но и те
ворота были наглухо заперты. Однако студент предусмотрел и это, он вынул
большой ключ и осторожно их отпер.
Едва мы вышли в лес, я спросил его, как добраться кратчайшим путем до
соседнего города; тогда он внезапно опустился передо мной на одно колено и
поднял руку, разражаясь возгласами отчаяния и любви. Слушать его было
ужасно: я совсем не знал, чего он хочет, я только все слышал: Iddio, да
cuore, да аmorе, да furore! /Бог... сердце... любовь... ярость... (итал.)/
Но когда он, стоя на коленях, начал быстро приближаться ко мне, я испугался
не на шутку, ибо понял, что студент сошел с ума; я бросился бежать без
оглядки в самую чащу леса.
Я слышал, как студент кинулся вслед за мной, крича словно одержимый.
Через некоторое время, как бы вторя ему, со стороны замка послышался другой,
грубый голос. "Наверное, они пустятся за мной в погоню",-- подумал я. Дороги
я не знал, ночь была темная, я легко мог снова попасться им в руки. Поэтому
я взобрался на вершину высокой ели и решил там переждать.
Отсюда мне было слышно, как в замке люди пробуждались один за другим.
Наверху замелькали огни, бросая зловещий красный отсвет на старые стены
замка и с гор<ы далеко в темную ночь. Я поручил судьбу всевышнему, так
как шум приближался и становился все явственнее. Наконец студент с факелом в
руках промчался мимо моего дерева; полы его сюртука далеко развевались по
ветру. Потом все, видимо, устремились по другому склону горы, голоса стихли,
и ветер снова зашумел в пустынном лесу. Тогда я поспешно слез с дерева и, не
переводя духа, побежал долиной во мрак ночи.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Я шел без роздыха день и ночь. В ушах у меня звенело, мне все еще
чудилась погоня из замка, с криками, факелами и длинными ножами. По дороге я
узнал, что нахожусь всего в нескольких милях от Рима. Я даже испугался от
радости. О прекрасном Риме слыхал я еще дома в детстве много чудесного;
часто, лежа в воскресный день в траве возле мельницы, когда вокруг было так
тихо, воображал я себе Рим наподобие облаков, плывущих надо мной, с
причудливыми горами и уступами у синего моря, с золотыми воротами и высокими
сверкающими башнями, на которых пели ангелы в золотых одеяниях. Давно уже
стемнело, месяц ярко светил, когда я наконец выбрался из леса на холм, с
которого вдалеке увидел город. Где-то мерцало море, в необозримом небе
блистали и переливались неисчислимые звезды, а внизу покоился священный
город, -- его можно было различить по узкой полосе тумана; он походил на
спящего льва посреди безмолвной равнины, а кругом высились горы, подобно
темным исполинам, охраняющим его.
Сперва я шел безлюдными обширными полями, где было мрачно и тихо,
словно в гробнице. Лишь кое-где виднелись древние разрушенные стены или
темнел высохший куст, ветви которого затейливо сплетались; временами надо
мной проносились ночные птицы, и моя собственная тень, длинная и темная,
одиноко сопутствовала мне. Говорят, будто и здесь был когда-то город, в нем
погребена госпожа Венера и язычники иногда в безмолвии ночи встают из могил,
бродят по равнине и сбивают с пути странников. Но я все шел напрямик, не
смущаясь этими рассказами.
Город все явственнее и чудеснее вставал передо мной, а высокие
твердыни; и ворота, и золотые купола так дивно сверкали при свете луны,
будто и вправду ангелы в золоченых одеяниях стояли наверху и голоса их
сладостно пели в ночной тишине.
Так миновал я сперва лачуги предместья, затем, пройдя великолепные
ворота, вошел в славный город Рим. Луна освещала дворцы, как будто на дворе
стоял солнечный день, но на улицах было уже пустынно, и лишь кое-где на
мраморных ступенях валялся оборванец, точно мертвый, и спал, овеянный теплым
ночным воздухом.
Фонтаны журчали на безлюдных площадях, им вторил шорох садов,
наполнявших воздух живительным благоуханием.
В то время, как я шел, не помня себя от удовольствия, от луны и
ароматов, не зная, куда мне глядеть, я вдруг услыхал из глубины какого-то
сада струны гитары. "Боже мой,--подумал я,--верно, меня настиг безумный
студент в длиннополом сюртуке!" Но тут в саду послышалось пение -- я услыхал
прелестный женский голос. Я остановился как вкопанный-- то был голос моей
прекрасной госпожи, и она пела ту самую итальянскую песенку, которую не раз
певала у себя дома у раскрытого окна.
Я вспомнил добрые старые времена, и мне вдруг стало так больно, что я
готов был заплакать горькими слезами; вспомнилось мне все: тихий сад перед
замком в час рассвета, и мое блаженство там, за кустами, и дурацкая муха,
влетевшая мне прямо в нос. Я не в силах был удержаться. Я взобрался по
золоченым украшениям, перекинулся через решетчатые ворота и прыгнул в сад,
откуда доносилось пение. Тут я заметил в отдаленье за тополем стройную белую
фигуру; она сначала смотрела с удивлением, как я карабкался по железной
решетке, а затем опрометью кинулась по темному саду прямо к дому, так что в
лунном свете только мелькали ее ноги. "Это она сама!" -- воскликнул я, и
сердце мое затрепетало от радости, ибо я сразу узнал ее по ее маленьким
проворным ножкам. Одно было плохо: когда я перебирался через решетку, я
оступился на правую ногу, и мне пришлось поразмяться, прежде чем броситься
ей вдогонку. Тем временем в доме наглухо заперли все двери и окна. Я робко
постучался, стал прислушиваться, потом постучал снова. Было ясно, в комнате
тихонько шептались и хихикали, и мне даже показалось, как чьи-то светлые
глаза сверкнули .в лунном свете из-под спущенных ставень. Потом все смолкло.
"Она не знает, что это я", -- подумал я, достал скрипку, с которой не
расставался, и, расхаживая перед домом, принялся играть и петь песню о
прекрасной госпоже; от радости я сыграл подряд все песни, какие я игрывал
тогда дивными летними ночами в замковом саду или на скамье у сторожки, когда
песня моя неслась к самым окнам замка. Но все было напрасно, в доме никто не
шелохнулся. Тогда я печально убрал скрипку и прилег на пороге, потому что
очень устал от долгой ходьбы. Ночь была теплая, куртины возле дома
благоухали, поодаль, несколько ниже, слышался плеск водомета. Мне грезились
небесно-голубые цветы, роскошные темно-зеленые одинокие долины, в которых
бьют ключи и шумят ручейки и пестрые птицы так удивительно поют, и наконец я
погрузился в глубокий сон.
Когда я проснулся, утренний холодок пронизывал меня. Птицы уже
щебетали, сидя на деревьях, как будто поддразнивали меня. Я вскочил и стал
осматриваться. Водомет в саду продолжал шуметь, однако в доме не было слышно
ни звука. Я заглянул сквозь зеленые ставни в одну из комнат. Там находилась
софа и большой круглый стол, накрытый серым полотном, стулья стояли вдоль
стен в большом порядке; но на всех окнах снаружи были спущены ставни, и дом
казался необитаемым уже много лет. Тут меня охватил страх перед пустынным
домом и садом, а также перед вчерашним белым видением. Без оглядки побежал я
мимо уединенных беседок, по аллеям и быстро взобрался на садовые ворота. Но
наверху я застыл, словно очарованный, взглянув с высоты ограды на пышный
город: утреннее солнце играло на крышах домов и пронизывало длинные тихие
улицы, -- я громко вскрикнул от восторга и соскочил на землю.
Но куда идти в большом, незнакомом городе? Кроме того, из головы не
выходила странная ночь и итальянская песня прекрасной дамы. Наконец на одной
пустынной площади я сел на каменные ступени фонтана, умылся студеной водой и
запел:

Ах, быть бы птичкой мне--
Пропел бы я песенок много!
Ах, быть бы птичкой мне --
Нашел бы я к милой дорогу!

"Эй ты, веселый молодец, ведь ты поешь, словно жаворонок ранним утром!"
-- обратился вдруг ко мне молодой человек, подошедший к фонтану, пока я пел.
Когда я услыхал так неожиданно немецкую речь, мне почудилось, будто мой
родной сельский колокол звонит к обедне в воскресный день. "Привет вам,
любезнейший сударь земляк!" -- воскликнул я радостно, соскочив с каменного
водомета. Молодой человек улыбнулся и оглядел меня с головы до ног. "Однако
что вы, собственно, поделываете здесь, в Риме?" -- спросил он наконец. Я
сразу не нашелся, как ответить, ибо мне совсем не хотелось говорить, что я
повсюду разыскиваю прекрасную госпожу. "Что я здесь поделываю? -- возразил
я.--Так, скитаюсь по белу свету да разглядываю все кругом".-- "Вот как! --
молвил молодой человек и звонко засмеялся. -- Значит, мы с вами товарищи,
одним и тем же занимаемся. Я, знаете ли, тоже разглядываю все кругом, да
вдобавок еще рисую, что вижу". -- "Значит, вы художник?" -- радостно
воскликнул я и тут же припомнил господина Леонгарда и Гвидо. Однако господин
не дал мне договорить. "Надеюсь, -- сказал он,-- ты отправишься ко мне, и мы
вместе закусим, а там я тебя нарисую на славу!" Я охотно согласился, и мы
вместе с художником пустились по безлюдным улицам, где только что
открывались лавки, и в утренней свежести из окон то тут, то там
просовывались белые руки или выглядывало заспанное личико.
Он долго вел меня по запутанным, узким и темным улочкам, пока мы
наконец не юркнули в ворота старого, закоптелого дома. Мы поднялись по
темной лестнице, потом по другой, словно хотели взобраться на небо. Наконец
мы остановились у двери под самой крышей, и художник начал с большой
поспешностью выворачивать карманы. Но он сегодня утром позабыл запереть
комнату, а ключ оставил в двери. По дороге он рассказал мне, что отправился
за город еще до рассвета полюбоваться окрестностью на восходе солнца. Теперь
он только покачал головой и ногой распахнул дверь.
Мы вошли в длинную-предлинную горницу, такую длинную, что в ней можно
бы танцевать, если бы на полу не было навалено столько всякой всячины. Там
лежали башмаки, бумага, платье, опрокинутые банки из-под красок, все
вперемешку; посреди горницы высились большие подставки, такие, как
употребляют у нас, когда надо снимать груши с деревьев; у стен повсюду
стояли прислоненные большие картины. На длинном деревянном столе я увидел
блюдо, на котором, рядом с мазком краски, лежали хлеб и масло. Тут же
припасена была бутылка вина.
"А теперь первым делом ешьте и пейте, земляк!" -- обратился ко мне
художник. Я тотчас же хотел намазать себе два-три бутерброда, но поблизости
не оказалось ножа; мы долго шарили на столе среди бумаг и наконец нашли
ножик под большим свертком. Затем художник распахнул окно, и свежий утренний
воздух радостно ворвался в комнату. Из окна открывался роскошный вид на весь
город и на горы, где утреннее солнце весело освещало белые домики и
виноградники. "Да здравствует наша прохладная, зеленая Германия там, за
горами!" -- воскликнул художник и отпил прямо из бутылки, передав ее потом
мне. Я вежливо промолвил: "За ваше здоровье", а в душе вновь и вновь посылал
привет моей прекрасной далекой родине.
Тем временем художник придвинул деревянную подставку, на которой был
натянут огромный лист бумаги, поближе к окну. На бумаге, одними черными
крупными штрихами, весьма искусно была нарисована старая лачуга. В лачуге
сидела пресвятая дева; лицо ее, красоты необычайной, было и радостным и
вместе с тем печальным. У ног ее лежал, в яслях на соломе, младенец; он
приветливо улыбался, но глаза были широко раскрыты и смотрели задумчиво. У
распахнутых дверей стояли на коленях два пастушка, с посохом и сумой.
"Видишь ли,-- сказал художник,-- вот тому пастушку мне хочется приставить
твою голову, и тогда на лицо твое поглядят люди и, даст бог, будут глядеть
на него много лет спустя, когда нас с тобой давным-давно не будет на свете,
и оба мы склонимся так же блаженно и радостно перед богоматерью и ее сыном,
как эти счастливые мальчики здесь, на картине!" -- С этими словами он взял
старый стул, но, когда он его поднимал, часть спинки отвалилась и осталась у
художника в руках. Он тотчас снова собрал его, поставил против себя, я сел и
повернулся немного боком к художнику. Так я просидел, не двигаясь, несколько
времени, но, не знаю отчего, я не мог долее выдержать -- то тут, то там у
меня начинало чесаться. На грех, как раз против меня, висел осколок зеркала,
и я беспрестанно смотрелся в него и от скуки, пока художник рисовал, строил
рожи. Тот, заметив это, расхохотался и сделал знак рукой, чтобы я встал. К
тому же рисунок был готов, и лицо пастушка было так хорошо, что я сам себе
весьма понравился.
Художник продолжал усердно работать, напевая песенку и глядя порою на
роскошный вид из раскрытого окна, в которое тянуло утренней прохладой. Я же
тем временем отрезал себе еще кусок хлеба и, намазав его маслом, стал
прохаживаться по комнате, рассматривая картины, прислоненные к стене. Из них
особенно мне понравились две. "Это тоже вы написали?" -- спросил я
художника. "Как бы не так! --ответил он.--Они принадлежат кисти знаменитых
мастеров Леонардо да Винчи и Гвидо Рени -- но ведь ты об них все равно
ничего не знаешь!" Мне стало досадно на такие слова. "О, -- возразил я как
нельзя спокойнее, -- этих двух художников я знаю как свои пять пальцев". Он
изумленно посмотрел на меня. "Как так?" -- поспешно спросил он. "Ну да,--
промолвил я, -- ведь с ними же я путешествовал день и ночь напролет, и
верхом, и пешком, и в карете, так что только ветер свистел в уши, а потом я
их обоих потерял из виду в одной гостинице и поехал дальше в их карете на
курьерских, и эта чертова карета летела во весь опор на двух колесах по
отчаянным камням и..." -- "Охо! охо! -- прервал мой рассказ художник и
уставился на меня так, как будто я сошел с ума. Вслед за тем он разразился
громким смехом. -- Ах, -- воскликнул он,--теперь я понимаю, ты странствовал
с двумя художниками, которых авали Гвидо и Леокгард?" Я подтвердил это,
тогда он вскочил и снова оглядел меня с головы до пят еще пристальнее. "Уж
не играешь ли ты на скрипке? -- спросил он. Я хлопнул по камзолу, и
послышался отзвук струн. -- Ну, да, -- промолвил художник, -- тут была одна
немецкая графиня, так она справлялась во всех закоулках Рима о двух
художниках и молодом скрипаче". -- "Молодая немецкая графиня? -- в восторге
вскрикнул я.-- А швейцар тоже с ней?" -- "Ну, этого я уже не могу знать,--
отвечал художник,--а видел ее всего несколько раз у одной ее знакомой дамы,
которая, впрочем, живет за городом. Узнаешь?" -- сказал он, приподнимая
внезапно уголок полотна, скрывавшего большую картину. При этом мне
показалось, будто в темной комнате открыли ставни и лучи солнца ослепили
меня, то была сама прекрасная, госпожа! Она стояла в саду, одетая в черное
бархатное платье; одной- рукой она приподнимала вуаль и смотрела тихим и
приветливым взором на живописную местность, далеко расстилающуюся перед ней.
Чем больше я всматривался, тем яснее узнавал сад перед замком; ветер колыхал
цветы и ветви, а там внизу мне мерещилась моя сторожка, и дальше в зелени
большая дорога, Дунай и далекие синие горы.
"Она, она!" -- воскликнул я наконец, схватил шляпу и, выбежав за дверь,
сломя голову помчался по лестнице и только слышал, как изумленный художник
кричал мне вдогонку, чтобы я приходил под вечер, к тому времени, быть может,
удастся еще кое-что разузнать.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.1029 сек.