Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Иозеф Эйхендорф - Из жизни одного бездельника

Скачать Иозеф Эйхендорф - Из жизни одного бездельника


ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Я пустился бежать через весь город, чтобы поскорее явиться перед
прекрасной дамой в беседке, где она вчера вечером пела. Улицы стали
оживленнее, кавалеры и дамы в пестрых нарядах прогуливались по солнечной
стороне, раскланивались и кивали друг другу, по улицам катились великолепные
кареты, а со всех колоколен гудел праздничный звон, радостно и чудесно
разносясь над толпой в ясном воздухе. Я словно охмелел от счастья, а также
от городской суетни; я бежал куда глаза глядят, совсем не помня себя, и под
конец уже не знал, где нахожусь. Все было точно заколдовано, и мне казалось,
будто тихая площадь с фонтаном, и сад, и дом были только сновидением и что
при дневном свете они исчезли с лица земли.
Спросить я никого не мог, ибо не звал, как называется площадь. Кроме
того, становилось очень жарко, солнечные лучи отвесно падали на мостовую,
как палящие стрелы, люди попрятались по домам, повсюду опустились деревянные
ставни, и улицы сразу точно вымерли. Тогда я в полном отчаянии лег на
крыльце большого богатого дома с балконом и колоннами, отбрасывающими
широкую тень; я глядел то на вымерший безлюдный город, который теперь в
знойный полуденный час показался мне довольно страшным, то на темно-лазурное
небо без единого облачка и наконец от усталости даже задремал. И приснилось
мне, будто я в своем родном селе лежу на укромной зеленой лужайке, идет
теплый летний дождь, сверкая на солнце, которое вот-вот скроется за горами,
капли падают на траву, и то уже не капли, а чудные пестрые цветы, и я весь
осыпан ими.
Но каково было мое удивление, когда, проснувшись, я увидел, что в самом
деле во!фуг меня и на моей груди лежит множество прекрасных, свежих цветов.
Я вскочил, но не приметил ничего особенного; только в доме наверху, прямо
надо мной было распахнуто окно, а на окне стояли благоухающие растения и
цветы, а за ними не переставая болтал и кричал попугай. Я собрал
разбросанные цветы, связал их и засунул букет в петлицу. Потом я завел
небольшую беседу с попугаем: мне нравилось, как он прыгает взад и вперед по
своей золоченой клетке, проделывая всевозможные штуки и неуклюже приседая и
топчась на одной лапе. Но не успел я опомниться, как он обозвал меня
"furfante" /мошенник (итал.)./. Хоть то и была неразумная птица, все же мне
стало очень обидно. Я его обругал в свою очередь, оба мы разгорячились, чем
больше я бранился по-немецки, тем шибче он лопотал по-итальянски, злясь на
меня.
Вдруг я услыхал, как позади меня кто-то хохочет. Я живо обернулся. То
был мой сегодняшний художник. "Что ты опять дурака строишь? -- проговорил
он.--Я жду тебя добрых полчаса. Сейчас стало прохладнее, мы отправимся за
город, в сад, там ты найдешь еще земляков и, быть может, узнаешь поболее о
немецкой графине!"
Я несказанно обрадовался, и мы тотчас пустились в путь, а попутай еще
долго продолжал выкрикивать мне вслед бранные слова.
Выйдя за город, мы сначала долгое время подымались по узким каменистым
тропинкам между виллами и виноградниками, пока не пришли наконец в большой
сад, расположенный на холме; там, под зеленой сенью, за круглым столом,
сидело несколько молодых людей и девиц. Как только мы вошли, нам подали
знак, чтобы мы не шумели, указав при этом на другой угол сада, где в
просторной, густо заросшей беседке, за столом, друг против друга сидели две
прекрасные дамы. Одна из них пела, а другая сопровождала ее пение игрой на
гитаре. Между ними у стола стоял человек с приветливым лицом; он иногда
отбивал такт маленькой палочкой. Заходящее солнце поблескивало сквозь
виноградные листья, бросая отсвет то на вина и фрукты, которыми был уставлен
стол, то на полные, ослепительно-белые плечи дамы, игравшей на гитаре.
Другая, словно исступленная, пела по-итальянски весьма искусно, и при этом
жилы у нее на шее так и вздувались.
Воздев очи к небу, она выдерживала длительную каденцию, а господин
рядом с ней ожидал, подняв палочку, когда она начнет следующий куплет; все
затаили дыхание; в это время садовая калитка широко распахнулась, и в сад
вбежали, ссорясь и бранясь, разгоряченная девушка, а за ней бледный молодой
человек с тонкими чертами лица. Испуганный маэстро застыл с поднятой
палочкой, словно волшебник, сам превращенный в. камень, а певица сразу
оборвала длинную трель и гневно поднялась. Прочие яростно зашипели на
вбежавших. "Варвар! -- закричал один из сидевших за круглым столом. -- Ты
своим появлением только расстроил глубоко содержательную живую картину,
которую покойный Гофман описал на странице триста сорок седьмой "Женского
альманаха за тысяча восемьсот шестнадцатый год" на основании чудеснейшего
полотна Гуммеля, выставленного на берлинской художественной выставке осенью
тысяча восемьсот четырнадцатого года!" Но ничто не помогло. "Ну вас совсем,
с вашими картинами картин! -- проговорил юноша. -- По мне, так: мое творение
-- для других, а моя девушка -- для меня одного! На том стою. Ах ты,
неверная, ах ты, изменница! -- продолжал он, обрушиваясь на бедную девушку.
-- Ах ты, рассудочная душа, которая ищет в искусстве лишь блеск серебра, а в
поэзии -- одну золотую нить, для тебя нет ничего дорогого, а есть только
одни драгоценности. Желаю тебе отныне вместо честного дуралея-художника
старого герцога; пусть у него на носу помещается целая алмазная россыпь,
голая лысина отливает серебром, а последний пучок волос на макушке -- самым
что ни на есть золотом, как обрез у роскошного издания. Однако отдашь ли ты
наконец эту треклятую записку, которую ты от меня спрятала? Чего ты там
опять наплела? От кого эта писулька и кому она предназначена?"
Но девушка упорно сопротивлялась, и чем теснее гости обступали
разгневанного юношу, шумно успокаивая и утешая его, тем больше он
бесновался; надо сказать, что и девушка не умела держать язычок за зубами;
под конец она, плача, вырвалась из круга и бросилась ко мне на грудь, словно
прося у меня защиты. Я не замедлил стать в должную позу, но, так как все
остальные в общей суматохе не обращали на нас внимания, девушка вдруг
подняла головку и уже совсем спокойно скороговоркой прошептала мне на ухо:
"Ах ты, противный смотритель! Через тебя я должна страдать. На, спрячь-ка
поскорее злополучную записку, там сказано, где мы живем. Значит, в
условленный час ты будешь у ворот? Помни, когда пойдешь по безлюдной улице,
держись все время правой стороны".
От удивления я не мог вымолвить ни слова; я пристально посмотрел на
девушку и сразу признал ее: это была бойкая горничная из замка, та, что мне
в тот чудесный праздничный вечер принесла бутылку вина. Никогда еще не
казалась она мне столь миловидной: лицо ее разгорелось, она прижалась ко
мне, и черные кудри ее рассыпались по моим рукам. "Однако, многоуважаемая
барышня,-- промолвил я изумленно,-- как вы сюда..." -- "Ради бога, молчите,
молчите хоть сейчас!" -- ответила она, и не успел я опомниться, как она
отпрыгнула от меня на другой край сада.
Тем временем остальные почти позабыли о первоначальном разговоре; они
довольно весело продолжали перебраниваться, доказывая молодому человеку, что
он, в сущности, пьян и что это совсем не годится для уважающего себя
художника. Округлый проворный человек, тот, что дирижировал в беседке,
оказавшийся, как я позже узнал, большим знатоком и покровителем искусств и
из любви к наукам принимавший участие решительно во всем, -- этот человек
тоже забросил свою палочку и усердно расхаживал посреди спорящих; его жирное
лицо лоснилось от удовольствия, ему хотелось все уладить и всех успокоить, а
кроме того, он то и дело сожалел о длинной каденции и прекрасной живой
картине, которую он с таким трудом наладил.
А у меня на душе звезды сияли, как тогда, в тот блаженный субботний
вечер, когда я просидел до поздней ночи у открытого окошка за бутылкой вина,
играя на скрипке. Суматоха все не кончалась, и я решил достать свою скрипку
и, не долго думая, принялся играть итальянский танец, который танцуют в
горах и которому я научился, живя в старом пустынном замке.
Все прислушались. "Браво, брависсимо, вот удачная мысль!" -- воскликнул
веселый ценитель искусств и стал подбегать то к одному, то к другому, желая,
как он выразился, устроить сельское развлечение. Сам он положил начало,
предложив руку даме, той. что играла в беседке на гитаре. Вслед за этим он
начал необычайно искусно танцевать, выделывая на траве всевозможные фигуры,
отменно семенил ногами, словно отбивая трель, а порой даже совсем недурно
подпрыгивал. Однако скоро ему это надоело, он был малость тучен. Прыжки его
становились все короче и нескладнее, наконец он вышел из круга, сильно
закашлялся и принялся вытирать пот белоснежным платком. Тем временем молодой
человек, кстати сказать, совсем остепенившийся, принес из соседней гостиницы
кастаньеты, и не успел я оглянуться, как все заплясали под деревьями. Еще
алели отблески заходящего солнца между тенями ветвей, на дряхлеющих стенах и
на замшелых, обвитых плющом колоннах; по другую сторону, за склонами
виноградников раскинулся Рим, утопавший в вечернем сиянии. Любо было
смотреть, как они пляшут тихим, ясным вечером в густой зелени: сердце у меня
ликовало при виде того, как стройные девушки, среди них горничная, кружатся
на лужайке, подняв руки, словно языческие нимфы, всякий раз весело
пощелкивая кастаньетами. Я не утерпел, кинулся к ним и, продолжая играть на
скрипке, принялся отплясывать в лад со всеми.
Так я вертелся и прыгал довольно долго и совсем не заметил, что
остальные, утомившись, мало-помалу исчезли с лужайки. Тут кто-то сильно
дернул меня за фалды. Передо мной стояла горничная девушка. "Не валяй
дурака! -- прошептала она. -- Что ты скачешь, словно козел! Прочитай-ка
хорошенько записку да приходи вскоре -- молодая прекрасная графиня ждет
тебя". Сказав это, она украдкой проскользнула в садовую калитку и затем
скрылась за виноградниками в дымке наступившего вечера.
Сердце у меня билось, я готов был тотчас же броситься за девушкой. К
счастью, слуга зажег большой фонарь у калитки, так как стало совсем темно. Я
подошел к свету и достал записку. В ней довольно неразборчиво описывались
ворота и улица, о которых мне сообщила горничная. В конце я прочел слова: "В
одиннадцать у маленькой калитки".
Оставалось ждать еще два-три долгих часа! Невзирая на это, я решил
немедля отправиться в путь, ибо дольше не знал покоя; но тут на меня
напустился художник, приведший меня сюда. "Ты говорил с девушкой? -- спросил
он. -- Я ее нигде не вижу; это камеристка немецкой графини". -- "Тише, тише!
-- умолял я. -- Графиня еще в Риме". -- "Тем лучше, -- возразил художник,--
пойдем к нам и выпьем за ее здоровье!" И он потащил меня, несмотря на мое
сопротивление, обратно в сад.
Кругом все опустело. Развеселившиеся гости разошлись по домам: каждый,
взяв под руку свою милую, направился обратно в город; голоса их и смех еще
долго раздавались в вечерней тишине среди виноградников и постепенно замерли
в долине, теряясь в шуме деревьев и реки. Я остался один со своим художником
и с господином Экбрехтом -- так звали другого молодого художника, того,
который давеча так бранился. Между высоких черных деревьев светил месяц, на
столе, колеблемая ветром, горела свеча, бросая зыбкий отсвет на пролитое
вино. Я присел, и художник стал расспрашивать меня о том о сем, откуда я
родом, о моем путешествии и на-
мерениях. Господин Экбрехт посадил к себе на колени хорошенькую
служанку, которая подавала вино, дал ей гитар/у и стал учить ее наигрывать
какую-то песенку. Она довольно скоро освоилась и стала перебирать струны
маленькими руками, и они вдвоем затянули итальянскую песню поочередно, один
куплет -- он, другой -- девушка; все это было как нельзя более согласно с
дивным, тихим вечером. Вскоре девушку кликнули, и господин Экбрехт,
откинувшись на спинку скамьи и положив ноги на стул, стоявший перед ним,
начал под аккомпанемент гитары петь уже для себя: он спел много прекрасных
песен, итальянских и немецких, не обращая на нас уже ни малейшего внимания.
В ясном небе сверкали звезды, вся окрестность казалась посеребренной от
лунного света, я думал о своей прекрасной даме, далекой родине и совсем
позабыл о художнике, сидевшем тут же подле. Господину Экбрехту приходилось
то и дело настраивать гитару, это его очень сердило. Он вертел инструмент и
так его дернул, что одна струна лопнула. Тогда он отшвырнул гитару и
вскочил. Тут только он увидел, что мой художник крепко заснул, облокотясь на
стол. Господин Экбрехт поспешно накинул на себя белый плащ, висевший на
суку, недалеко от стола, затем как бы спохватился, зорко поглядел сперва на
художника, а потом на меня и, не долго думая, сел против меня за стол,
откашлялся, поправил галстук и начал следующую речь: "Любезный слушатель и
земляк! В бутылках почти ничего не осталось, а мораль, бесспорно, первейшая
обязанность гражданина, когда добродетели идут на убыль, и потому чувства
сородича побуждают меня дать тебе небольшой урок морали. Глядя на тебя, --
продолжал он, -- можно подумать, что ты всего лишь юнец; меж тем фрак твой
порядком поизносился, верно, ты выделывал преудиви-тельные прыжки, не хуже
сатира; иные могут сказать, что ты и вовсе бродяга, потому что скитаешься по
чужой стране и играешь на скрипке; но я не обращаю внимания на такие
скороспелые суждения и, судя по твоему прямому, тонкому носу, считаю тебя
гением не у дел". Его заносчивые речи сильно меня раздосадовали, и я уже
готовился дать ему должный отпор. Но он перебил меня: "Вот видишь, ты уже
надулся и от такой малой лести. Образумься и поразмысли хорошенько о столь
опасной профессии. Нам, гениям,-- ибо я тоже гений,-- наплевать на весь
свет, равно как и ему на нас, мы, не стесняясь ничем, шагаем прямо в
вечность в наших семимильных сапогах, в которых мы скоро будем прямо
рождаться на свет. Надо признаться, в высшей степени жалкое, неудобное,
растопыренное положение -- одной ногой в будущем, где ничего нет, кроме
утренней зари да младенческих ликов грядущих поколений, а другой ногой в
самом сердце Рима на Пьяцца дель Пополо, где твои современники, пользуясь
случаем, желают следовать за тобой и так виснут у тебя на сапоге, что готовы
вывихнуть тебе ногу. Подумай только: и возня, и пьянство, и голодовка -- все
это лишь ради бессмертной вечности. Погляди-ка на моего почтенного коллегу,
вон там на скамье, он ведь тоже гений; ему и свой век скучен, что же он
станет делать в вечности? Да-с, досточтимый господин коллега, ты, да я, да
солнце, все мы сегодня утром вместе встали и весь день прокорпели да
прорисовали, и было как нельзя лучше, -- ну а теперь сонная ночь как
проведет меховым рукавом по вселенной, так и сотрет все краски!" Он говорил
без умолку; волосы его от пляски и питья были совершенно спутаны, и при
лунном свете он казался бледным, как мертвец.
Мне уже давно стало не по себе от его дикой болтовни; я воспользовался
случаем, когда он торжественно обратился к спящему художнику, и, незаметно
обойдя стол, ускользнул вон из сада; очутившись один, я с легким сердцем
спустился по тропе вдоль вьющихся роз прямо в долину, озаренную луною.
В городе на башнях пробило десять. В тишине ночи издалека порой
доносились звуки гитары да голоса обоих художников, также возвращавшихся
домой. А потому я бежал как можно быстрее, боясь, что они меня настигнут и
опять начнут выспрашивать.
Дойдя до ворот, я тотчас же свернул направо и поспешно зашагал по улице
вдоль тихих домов, окруженных садами. Сердце у меня сильно билось. Однако
каково было мое изумление, когда я внезапно очутился на площади с фонтаном,
которую я сегодня днем никак не мог отыскать. Вот опять стоит под луной та
же одинокая беседка, а там, в саду, прекрасная дама поет ту же итальянскую
песню, что и вчера вечером. Не помня себя от восторга, кинулся я сперва к
маленькой калитке, затем к входной двери и наконец толкнул изо всех сил
большие садовые ворота; но все было наглухо заперто. "Еще не пробило
одиннадцати",-- подумал я, и мне стало досадно, что время идет так медленно.
Но перелезать через садовую ограду, как вчера, не было охоты: для этого я
был слишком хорошо воспитан. Некоторое время я ходил взад и вперед по
безлюдной площади и наконец присел, в раздумье и ожидании, у каменного
фонтана.
На небе сверкали звезды, на площади было пусто и безмолвно, и я с
удовольствием внимал пению прекрасной госпожи, которое долетало из сада,
сливаясь с журчанием фонтана. И вдруг я увидел белую фигуру, направляющуюся
с другой стороны площади прямо к садовой калитке, всмотрелся и при свете
луны узнал дикого художника в белом плаще. Он поспешно вытащил ключ,
отомкнул калитку, и не успел я опомниться, как он уже был в саду. У меня с
вечера еще был зуб на художника за его безрассудные речи. Но теперь я уже не
помнил себя от гнева. "Беспутный гений, верно, опять пьян, -- подумал я, --
он получил ключ от горничной девушки и теперь намеревается обманом
подкрасться и на- -пасть на госпожу". Я бросился в сад через калитку,
которая осталась открытой.
Когда я вошел, кругом все было тихо и безмолвно. Двустворчатая дверь
беседки была распахнута настежь, изнутри струился молочно-белый свет,
ложившийся полосой на траву и на цветы. Я издали заглянул в беседку. В
роскошной зеленой комнате, слабо освещенной белой лампой, на шелковой
кушетке полулежала прекрасная госпожа с гитарой в руках; ее невинное сердце
и не чуяло, какая опасность ее подстерегает.
Мне недолго пришлось любоваться, ибо вскоре я заметил, как белая
фигура, крадучись за кустами, приближалась уже с другой стороны к беседке.
Оттуда слышалось пение госпожи, притом такое жалобное, что у меня мороз по
коже пробегал. Не долго думая, сломал я здоровый сук и бросился прямо на
белый плащ, крича во все горло: "Караул!", так что весь сад затрепетал.
От этой неожиданной встречу художник пустился бежать что есть духу, с
отчаянным криком. Я ему не уступал по части крика, он помчался по
направлению к беседке, я за ним -- и вот-вот поймал бы его, но тут я роковым
образом зацепился за высокий цветущий куст и растянулся во всю длину у
самого порога.
"Так это ты, болван! -- послышалось надо мной.-- И напугал же ты меня!"
Я живо поднялся и, протирая глаза от пыли и песку, увидел перед собой
горничную девушку, у которой только что, видимо, от последнего прыжка,
соскользнул с плеча белый плащ. Тут я уж совсем опешил. "Позвольте, --
сказал я,--разве здесь не было художника?" -- "Разумеется,--задорно ответила
она, -- по крайней мере, его плащ, который он на меня накинул, когда мы с
ним давеча повстречались у ворот, а то я совсем замерзла". В это время в
дверях показалась прекрасная госпожа, она вскочила со своей софы и подошла,
заслышав наш разговор. Сердце у меня готово было разорваться. Но как описать
мой испуг, когда я пристально всмотрелся и вместо моей прекрасной дамы
увидел совсем чужую особу!
Передо мной стояла довольно высокая, полная дама пышного сложения: у
нее был гордый орлиный нос, черные брови дугой, и вся она была страсть как
хороша. Большие сверкающие глаза ее смотрели так величественно, что я не
знал, куда деваться от почтения. Я совсем смешался, все время отпускал
комплименты и под конец хотел поцеловать ей руку. Но она отдернула руку и
что-то сказала камеристке по-итальянски, чего я не понял.
Тем временем от нашего крика проснулось все по соседству. Всюду лаяли
собаки, кричали дети, раздавались мужские голоса, которые все приближались.
Дама еще раз взглянула на меня, как бы стрельнув двумя огненными пулями,
затем повернулась ко мне спиной и направилась в комнату; при этом она
надменно и принужденно засмеялась, хлопнув дверью перед самым моим носом.
Горничная же без дальних слов ухватила меня за фалды и потащила к калитке.
"Опять ты наделал глупостей",-- злобно говорила она по дороге. Тут и я
не стерпел. "Черт побери! -- выругался я, -- ведь вы сами велели мне сюда
явиться!"--"В том-то и дело, -- воскликнула девушка.--Моя графиня так
расположена к тебе, она тебя закидала цветами из окна, пела тебе арии -- и
вот что она получает за это! Но тебя, видно, не исправишь; ты сам попираешь
ногами свое счастье".-- "Но ведь я полагал, что это графиня из Германии,
прекрасная госпожа!" --возразил я. "Ах,-- прервала она меня,-- та уже
давным-давно вернулась обратно в Германию, а с ней и твоя безумная страсть.
Беги за ней, беги! Она и без того по тебе томится, вот вы и будете вместе
играть на скрипке да любоваться на луну, только смотри не попадайся мне
больше на глаза!"
3 это время позади нас послышался отчаянный шум и крик. Из соседнего
сада показались люди с дубинами; одни быстро перелезали через забор, другие,
ругаясь, уже рыскали по аллеям, в тихом лунном свете из-за изгороди
выглядывали то тут, то там сердитые рожи в ночных колпаках. Казалось, это
сам дьявол выпускает свою бесовскую ораву из чащи ветвей и кустарников.
Горничная не растерялась. "Вон, вон бежит вор!" --закричала она, указывая в
противоположную сторону сада. Затем она проворно вытолкнула меня за калитку
и заперла ее за мной.
И вот я снова стоял, как вчера, под открытым небом на тихой площади,
один как перст. Водомет, так весело сверкавший в лунном сиянии, как будто
ангелы всходят и спускаются по его ступеням, шумел и сейчас; у меня же вся
радость словно в воду канула. Я твердо решил навсегда покинуть вероломную
Италию, ее безумных художников, померанцы и камеристок и в тот же час
двинулся к городским воротам.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.1012 сек.