Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Приключения

Василий Григорьевич Ян - Голубые дали Азии

Скачать Василий Григорьевич Ян - Голубые дали Азии


III. "ЧЕРЕЗ СЫПУЧИЕ БАРХАНЫ"

1. КАРАВАННОЙ ТРОПОЙ

Поскольку с отъездом генерала Суботича его поручение - посетить Хиву -
осталось лишь на словах, не закрепленное приказом, мне пришлось подать
формальный рапорт по этому поводу генералу Уссаковскому, где, в числе
прочего, в конце ноября 1902 года я так излагал цели этого путешествия:
"...Так как те редкие экспедиции в Хиву, например по исследованию старого
русла Амударьи, преследовали главным образом свои специальные цели, и уже
прошло много лет, как из всего северного района Закаспийской области не
получалось, насколько мне известно, обстоятельных и точных сведений, то я
обращаюсь с просьбой разрешить мне поездку из Асхабада через пески к
хивинским владениям и оттуда на запад до Кара-Бугазского залива, для
составления отчета о современном состоянии этих частей Закаспийской области.
Быть может, улучшенные способы сообщения, исправление колодцев, найденные
новые источники воды и разные другие мероприятия могли бы помочь
туркменскому населению пользоваться всем этим районом, как для пастьбы
скота, для сбора лесных материалов, так, вероятно, и для поселений, так как
развалины многочисленных крепостей, встречающиеся постоянно по всему пути до
Хивы, доказывают о бывшей здесь когда-то возможности даже оседлой жизни в
песках..."
Другой официальный повод моей поездки в Хиву был такой.
В Асхабаде жил ишан (мусульманский "святой старец"), прозванный
"ишан-шайтаном", так как он, помимо святых дел, хорошо устраивал и дела
коммерческие.
Этот ишан взял на себя подряд - прочистить колодцы караванной дороги
между Асхабадом и Хивой. По мусульманскому поверью, копать колодцы могут
только "святые люди", поэтому подряд и был передан "святому" ишану.
Однако проезжавшие жаловались на то, что большая часть колодцев
обвалилась и воды в них нет. Нужно было проверить состояние колодцев, а
также узнать, выкопаны ли новые вместо осыпавшихся. И как ишан выполнил свой
подряд?
В "Открытом листе", выданном мне канцелярией, указывалось, что я
"командирован начальником области к хивинским владениям для
научно-статистических исследований".
Я решил пересечь пустыню без конвоя, в сопровождении лишь одного
спутника. "От большого конвоя прошу меня освободить, - писал я в рапорте, -
так как следуемых мне прогонных совершенно недостаточно для довольствия
большого каравана в течение 1 1/2 месяца, а также потому, что, будучи
опытным в утомительных и опасных путешествиях, я не боюсь могущих
встретиться препятствий; однако я не могу взять на себя ответственность за
безопасность назначенного неопытного конвоя..." Ради собственной
безопасности я не хотел рисковать жизнью других.
Отправляясь в путь, я взял себе в товарищи старого аламанщика (степного
разбойника) Шах-Назара Карабекова, давно бросившего это занятие и теперь
урядника туркменского дивизиона, каким командовал Мерген-Ага, отличившегося
в битве при Кушке и получившего за подвиг Георгиевский крест, на котором,
как бы по особой привилегии для мусульман, изображался всадник - святой
Георгий.
Шах-Назар, крепкий сухопарый старик, в своей молодости совершал набеги на
Персию и на Хиву, уводил оттуда в полон коней. Он отлично знал караванные
дороги и тропы Каракумов и оказался превосходным проводником в наших трудных
переходах по пустынной, лишенной корма местности.
Все имущество Шах-Назара - конь, винтовка и трубка - было всегда с ним, и
он говорил, что они "верные друзья джигита до гроба: конь везет, винтовка
бьет врагов, трубка веселит сердце. И все трое молчат. А женщина - не может
не говорить с утра и до ночи...".
Мы продвигались верхом: я - на недавно приобретенном рыжем Ит-Алмазе,
Шах-Назар - на поджаром вороном жеребце текинской породы. За каждым из нас в
поводу шла вьючная лошадь, несшая бурдюки с водой, снаряжение и провиант.
Перед отправлением в поход мне казалось, что я достаточно тщательно к
нему подготовился. Но это было мое первое дальнее путешествие по пустыне и
оно принесло несколько сюрпризов, уроки которых я усвоил на всю жизнь.
Караванный путь из Асхабада в Хиву мог называться дорогой весьма условно.
На нем не было никаких признаков того, что обычно присуще дороге: ни
дорожного полотна, колей от колес, следов копыт верблюдов, подков коней, ни
опознавательных или измерительных знаков, указателей направления, столбов
или камней.
Вначале я не мог понять, чем руководствуется Шах-Назар, уверенно
направляя наших коней от одного колодца к другому и действительно находя в
пустыне эти единственные искусственные сооружения на дороге.
Окруженный волнообразной линией неразличимых между собой песчаных
барханов, под солнцем, высоко и неподвижно висевшим весь день над головой в
центре небосвода, Шах-Назар спокойно и уверенно двигался вперед, то
подымаясь, то спускаясь по склонам бесчисленных застывших волн песчаного
моря, простиравшихся до горизонта, а за ним следовали я на Ит-Алмазе и
вьючные лошади.
Удивительное чутье в сочетании с острой наблюдательностью и огромным
опытом помогали Шах-Назару безошибочно ориентироваться в однообразной
пустыне.
Не имея часов, Шах-Назар всегда знал время суток, без компаса определял
направление стран света, без карты точно знал, где находится, и там, где я
не видел ничего, кроме расплывающейся в знойном мареве волнистой линии
песков, он на огромном расстоянии замечал - белеющие кости павшего верблюда,
редкие заросли корявого саксаула, темную полосу глинистого такыра, бывшие
для Шах-Назара указателями, подтверждавшими правильность его пути.
Шах-Назар никогда не задумывался над поисками дороги, и расспрашивать
его, как он ее находит, было, в его глазах, странное занятие. Наоборот, он
удивлялся тому, как это я не вижу дороги, такой ясной для него самого.
Мы выехали из Асхабада в начале марта 1903 года, когда пришла весна,
Каракумы покрылись коврами цветущих лиловых ирисов и малиновых тюльпанов, а
в песках кое-где зеленела трава. Путь наш оказался трудным, дважды
подымались песчаные бураны, а один раз даже выпал густой снег.
Колодцы должны были находиться на расстоянии дневного перехода, примерно
в двадцати - тридцати километрах один от другого, но в действительности все
оказалось не так, как это было помечено на карте.
Одни колодцы исчезли под грядами двигающихся песков, другие обрушились
или пересохли так, что нам приходилось по двое-трое суток рассчитывать лишь
на скудный запас воды в своих бурдюках.
Большинство уцелевших колодцев было накрыто сооружениями купольной формы
из ветвей саксаула, обмазанных глиной, куда вход закрывался хворостяной
плетенкой. Такой же плетенкой накрывалось устье колодца. Очень глубокие и
узкие, до двадцати метров глубиной и около метра в диаметре, колодцы изнутри
были оплетены, наподобие корзинки, ветвями саксаула.
Трудно было определить, что сделал "святой ишан" для расчистки колодцев;
с той поры, как он получил подряд на эту работу, прошло несколько лет, и
колодцы находились без всякого присмотра.
Их состояние теперь зависело от случая, природы, путников. Но было
несомненным то, что они лишь частично пригодны и нуждаются в серьезном
ремонте. Воды в них было мало, при доставании ее кожаными складными ведрами
вода быстро замутнялась, и надо было долго ждать, пока она наберется вновь.
С сильным привкусом, солоноватая и горьковатая, отдающая затхлостью, а то
и падалью, от попадавших в колодец змей, ящериц, сусликов и других степных
зверьков, нам, изнуренным жаждой и зноем, эта вода тогда казалась слаще
"струй горного потока"...

2. АЛЧНОСТЬ АЛЛА-НИЯЗА

Я помечал наш путь на карте и через несколько дней пути обратил внимание
на то, что начиная с одного пункта дорога дальше идет как бы по дуге
большого круга диаметром примерно в два-три перехода, и указал на это
Шах-Назару.
Мой спутник объяснил, что есть старая, заброшенная дорога, соединяющая
концы этой дуги напрямик, словно тетива, стягивающая концы согнутого лука,
но уже много десятилетий караваны по ней не ходят, - "есть там несколько
колодцев, но вода в них дурная, отравленная. Если верблюд, лошадь, человек
попьют из этих колодцев, у них раздуваются животы, они чернеют и умирают в
жестоких мучениях..."
На ночном привале Шах-Назар рассказал печальную историю гибели этих
колодцев.

***

"...Много лет назад недалеко от этих мест в зимнюю пору разбивало свои
кибитки кочевье обширного и богатого туркменского рода хана Алла-Нияза,
откуда происходил и Шах-Назар. На лето кочевье уходило к пастбищам в
предгорьях Копетдага, где жара не так сильна, много воды, корма для скота,
хорошая охота.
Отец Шах-Назара погиб в перестрелке с персами при одном из набегов, мать
умерла от поветрия черной оспы. Шах-Назар вырос сиротой в кибитке
Алла-Нияза. Он помогал пасти баранов, следил за лошадьми, чистил оружие,
сопровождал в походах.
Так продолжалось из года в год. Кочевье Алла-Нияза быстро богатело.
Почти каждую осень, перед тем как вернуться в пустыню, Алла-Нияз с
джигитами отправлялись в набег через горы на персидские селения.
Правда, не все возвращались обратно, иных недосчитывались, другие харкали
кровью, но зато у остальных вьючные лошади прогибались под тороками с
награбленным добром, в поводу шли красивые кони, а сзади плелись рабы-персы
со связанными за спиной руками, бросавшие испуганные взгляды на своих
хозяев, и плачущие женщины с распущенными волосами несли маленьких детей в
платке за спиной.
Алла-Нияз богател больше всех, но, видно, ему этого было мало, потому что
от его алчности произошло великое несчастье для всего племени.
Однажды весной в кочевье пришел небольшой караван. Это возвращался из
Персии старинный приятель Алла-Нияза, Берды-Бай, постоянно кочевавший со
своим родом в низовьях Амударьи.
Он возвращался, сидя на великолепном белом арабском скакуне, лошади
породы очень редкой и высоко ценимой туркменами, в сопровождении нескольких
джигитов. Берды-Бай промышлял не набегами, а торговлей и после удачной
поездки в Мешхед вез серебряные краны, персидские шелка, териак, сахар,
другие товары.
С первого взгляда Алла-Нияз влюбился в арабского скакуна и стал просить
Берды-Бая продать ему белого красавца за любую цену. Берды-Бай отказался
наотрез, объяснив, что жеребец ему нужен на племя, и предложил в знак старой
дружбы подарить Алла-Ниязу лучшего жеребенка из первого же приплода от
белого скакуна.
Утром караван Берды-Бая ушел, а через несколько часов после того
Алла-Нияз в сопровождении двух самых верных джигитов уехал на охоту.
Вернулся Алла-Нияз лишь через три дня, один, левая рука была перевязана
оторванной полой халата, а в поводу за ним шел белый арабский скакун.
"Берды-Бай передумал, продал мне жеребца, - объяснил Алла-Нияз
сбежавшимся людям, - а мои джигиты поехали с Берды-Баем в Хиву, они скоро
вернутся..." Сообщив это, он приказал сворачивать кибитки и объявил, что
"утром уходим к персидским горам...", затем скрылся в своей кибитке.
Женщины подхватили под руки и увели завопивших жен обоих джигитов, но
никто не осмелился перечить главе рода. Однако все переглянулись и опустили
взоры, поняв, что Алла-Нияз уходит в горы раньше срока не случайно...
Ночью собаки сбежались на окраину кочевья и лая умчались в степь.
Потом они вернулись, кроме нескольких оставшихся в степи и жалобно
завывавших.
Несколько юношей пошли в степь на далекий вой собак. К утру они нашли на
склоне бархана голого, покрытого кровью, потом и землей, умиравшего от ран
джигита, за которым по пескам тянулся кровавый след.
Умиравший был одним из двух джигитов, сопровождавших Алла-Нияза. Он
хрипел, выплевывая кровавую пену, и умер на руках своих родичей, не сказав
ни одного слова. Всех поразило, что он был прострелен в спину и жестоко
изрублен.
Наутро все мужчины во главе с Алла-Ниязом помчались в степь по кровавому
следу. Он привел к разрытой могиле в песках, где нашли второго джигита, тоже
застреленного и зарубленного.
Алла-Нияз сказал, что это убийство мог совершить только Берды-Бай и его
караван. Но напрасно искали туркмены по окрестным холмам и тропам караван
Берды-Бая. Он пропал бесследно, словно погрузившись в песчаную пучину.
Алла-Нияз торопил с уходом в горы. Все чувствовали, что за этой трагедией
кроется тайна, но такова была сила власти Алла-Нияза, что и тут никто не
посмел его ослушаться. Джигитов похоронили, и кочевье ушло к персидским
горам.
А зимой того же года, когда племя, возвратившись в прежние места,
раскинуло кибитки, ночью, когда все спали, внезапно на кочевье напал хорошо
вооруженный отряд.
Джигиты из рода Берды-Бая беспощадно вырезали всех мужчин кочевья
Алла-Нияза, включая стариков; женщин и детей взяли в полон, немногие
уцелевшие разбежались по пескам. Все ценное имущество погрузили на верблюдов
и лошадей, кибитки и все остальное сожгли. Трупы сбросили в колодцы и
разрушили их.
Все это произошло быстро, и в ночной резне погиб Алла-Нияз.
Шах-Назара с другими юношами племени продали в рабство на невольничьем
рынке в Хиве.
Влачась с деревянной колодкой на шее и руками, связанными за спиной,
позади конного отряда, подкалываемый острыми пиками, глотая пыль и песок,
поднимаемый копытами, Шах-Назар узнал причину ужасного уничтожения его рода.
Оказывается, стоустая молва донесла известие о пропаже каравана Берды-Бая
и до устья Амударьи. Сыновья Берды-Бая с джигитами отправились на розыски.
Долго они не могли ничего обнаружить, пока не обратили внимание на то, что
одна группа колодцев в районе исчезновения каравана Берды-Бая обвалилась,
пересохла, ее стали огибать другие караваны, продвигаясь по цепочке иных
колодцев.
В этом богатом землетрясениями районе обвал колодцев не редкость. Все же
сыновья Берды-Бая проехали к заброшенным колодцам, действительно
обвалившимся, и, хотя они умирали от жажды, не поленились их отрыть и
очистить.
На дне одного колодца нашлись трупы Берды-Бая и его джигитов,
застреленных и зарубленных. Однако лошадей и верблюдов каравана, его вьюки и
мешки с кранами найти не удалось.
Сыновья Берды-Бая похоронили джигитов в песках, а труп отца отвезли в
родное кочевье. Потом один из сыновей, прихватив побольше воды на "заводной"
лошади, вернулся к месту гибели каравана.
После долгих поисков в песке, отрытом из колодца с трупами, нашлась
роговая пуговица с серебряной насечкой, а еще прежде из одного трупа была
извлечена засевшая в лопатке пуля нарезной винтовки английской работы; все
признали, что пуговица и пуля принадлежали Алла-Ниязу, и была объявлена
кровная месть...
"Так, из-за алчности Алла-Нияза, - говорил Шах-Назар, - я стал рабом
одного хивинского кузнеца. Долго я бил молотом по наковальне, пока мне, уже
ставшему взрослым мужчиной, удалось перерубить цепи на ногах и бежать в
пустыню, где, на счастье, я не погиб, а - хвала Аллаху! - остался жив,
подобранный проходившим мимо меня караваном...
А те колодцы стали называть Аджи-кую (Горькая вода), так как вода в них
сделалась непригодной для питья. С той поры колодцы заброшены и караваны их
огибают..."

3. У МЕРТВЫХ КОЛОДЦЕВ

Температура в пустыне менялась очень быстро. Днем пекло солнце, а ночью
подмораживало. На рассвете иней серебрил стволы винтовок, стремена и пряжки
седел, на которые мы склоняли головы, засыпая. Затем, с первым лучом солнца,
приходило тепло.
Когда, слушая неторопливый рассказ Шах-Назара, я лежал у багровых угольев
слабо тлеющего костра, поворачиваясь, грея то один, то другой подмерзающий
бок, то у меня возникла мысль пройти заброшенным путем, осмотреть мертвые
колодцы и установить, не стали ли они вновь пригодны для питья? Это могло бы
намного сократить существующую караванную дорогу.
Но Шах-Назар стал отговаривать меня от такого намерения, заявив, что "у
Мертвых колодцев теперь поселились злые духи - дэвы, и если мы нарушим их
покой, то навлечем на себя множество бед на дальнейшем пути...".
Это суеверное опасение Шах-Назара возымело обратное действие - еще более
возбудило мое любопытство. Бурдюки позволяли нести с собой запас воды для
нас и лошадей на трое суток. Я рассчитывал, что если мы их наполним и вволю
напоим коней, то, установив строгий "водяной паек", спокойно пройдем
заброшенной караванной дорогой.
К несчастью, в середине ночи нас разбудило конское ржание, рев верблюдов,
чьи-то крики и лай собак, затем к ночлегу подошел задержанный в пути
песчаной бурей встречный караван из Хивы. Его погонщики, чтобы напоить
множество животных, мигом опустошили колодцы, на дне их осталась одна
грязь...
Утром, в толчее общего подъема, нам не удалось вволю напоить своих
лошадей, хотя Шах-Назар отчаянно ругался с караванбаши (старшим погонщиком),
грозя ему страшными карами от имени "ярым-падишаха". Это мало помогло.
Когда караван ушел, обнаружилось, что продавлен один наш бурдюк с водой и
исчез хуржум с просом. Эти несчастья целиком лежали на моей совести, - пока
Шах-Назар поил коней, я должен был следить за вещами и снаряжением, но
отвлекся, делая записи и зарисовки дорожных наблюдений.
Хотя Шах-Назар, проклинавший погонщиков каравана, намекнул на дурное
начало пути, все же я настоял, и мы углубились в пустыню, держа направление
на Мертвые колодцы.
Вероятно, в связи с таким совпадением нескольких неблагоприятных
обстоятельств, во имя благоразумия следовало воздержаться от пути к Мертвым
колодцам. Однако у меня не было никакой уверенности в том, что когда-нибудь
придется вторично попасть в эти места, а желание пройти заброшенной тропой
настолько сильно овладело, что я сказал Шах-Назару:
"Через три - самое большее, четыре - перехода мы обязательно выйдем на
дорогу, где ходят караваны. Неужели мы не выдержим этих трех-четырех дней?
Будем экономны в пути. Вперед!.."
В пути я проверял направление по компасу, но это было излишним:
по-прежнему Шах-Назар, направляемый своим удивительным чутьем, безошибочно
вел нас к намеченной цели.
Пустыня оставалась такой же однообразной. Кое-где Шах-Назар указал на
следы бывшей караванной тропы. Иногда на глинистых такырах, словно широкий
желоб, тянулся углубившийся в землю след прошедших тут караванов да на ветке
саксаула трепались полуистлевшие обрывки некогда яркой тряпки; или над
песками подымался холмик с камнем или шестом над ним, с которого свешивался
пучок лохмотьев, - могила безвестного путника.
К вечеру на горизонте показалась неровная полоса лиловых скал. "Это кыр
(камни), - объяснил Шах-Назар, - там, где кум (песок), можно всегда найти
все, что нужно для жизни, - воду в колодце, саксаул для костра, траву для
баранов, там можно подстрелить зайца или джейрана. А там, где кыр, нет
жизни. Колодец не выкопаешь, деревьев нет, только ящерицы да змеи ползают
между скалами. Берегись попасть туда и заночевать на кыре!"
При последних лучах заходящего солнца мы приблизились к угрюмому кыру.
Слои серого известняка, наклонившись в одну сторону, выпирали из песков,
образуя длинную зубчатую гряду. За ними на север простиралось каменистое
плато. Кое-где из выветренных трещин торчали седые пучки полыни и
курчавились сухие травки.
Песчаные волны, дойдя до кыра, образовали ровную площадку, словно
разбившиеся в пену морские волны у скалистого берега. На этой площадке
выделялись остатки нескольких сооружений, похожих на те, что обычно
прикрывают устья колодцев. Они были сложены из известняковых плит и
полузанесены песком. Несколько кривых стволов саксаула свешивались над
развалинами.
Пока Шах-Назар расседлывал лошадей, я прошелся вдоль скалистой гряды в
поисках топлива для костра и осмотрел развалины. Следов существования
колодцев не было заметно. Быстро темнело, и я вернулся к нашему привалу,
неся охапку сухих ветвей саксаула.
Шах-Назар не стал стреноживать коней, оставил их на приколе, в
недоуздках. Когда кони выстоялись, мы дали им половинную порцию воды, по
одному ведру, а себе сварили крепкий чай.
Шах-Назар был молчалив. Вероятно, воспоминания нахлынули на него. Но он
как благочестивый и суеверный мусульманин не хотел в этом месте говорить о
трагедии, происшедшей неподалеку от этих диких скал, в далекие годы его
юности.
Незадолго перед рассветом кони внезапно стали рваться с приколов,
захрапели, забили копытами. Очнувшись, мы оба вскочили, подбежали, огладили,
успокоили коней. Костер давно погас. Над пустыней стояла нерушимая тишина,
только раз из тьмы донеслись непонятные звуки, напоминавшие сипение и
клохтанье. Услыхав эти шипы, кони вздрагивали и приседали, прижав уши.
Успокоив коней, мы вновь прилегли, но заснуть уже не могли. При первых
признаках рассвета я снова пошел вдоль скалистой гряды. Светало быстро, и с
первыми солнечными лучами скалы порозовели, прочертились лиловые тени, стало
теплеть.
Песок у скал местами был плотнее, темными пятнами проступала подпочвенная
влага и серебрилась бахрома соляных отложений. Иногда на влажном песке
пестрели мелкие птичьи следы.
Перепрыгивая с одного скалистого выступа на другой, я поднялся на
щербатую поверхность кыра, и незабываемая картина открылась передо мною.
На северо-запад тянулось ровное унылое пространство каменистого плато,
изредка нарушаемое трещинами и острыми пиками скал. На юго-восток шли
бесконечные волны оранжевых песков. Сверху ясно виднелось место нашего
ночлега, остатки колодезных сооружений, кони и Шах-Назар, склонившийся у
костра.
Пройдя дальше по гребню кыра и спустившись в другом месте, чем взошел, я
заметил темную глубокую щель под нависшей скалой. Приблизившись, я услыхал
доносившееся из щели шипение, похожее на то, что испугало наших коней ночью.
Отойдя за каменистый выступ, я бросил в щель обломок известняка. Оттуда
опять раздалось шипение и клохтанье.
Когда я вновь кинул туда камень, из щели показалась голова огромного
ящера-варана, покрытая роговой чешуей. Из раскрытой шипящей пасти с острыми
зубами высовывался, извиваясь, гибкий раздвоенный язык, зло смотрели
выпуклые зеленые глаза. Саженной длины, толстобрюхий буро-зеленый варан
быстро выскочил из расщелины, угрожающе шипел, раздувая белую шею пузырем,
подпрыгивал на месте, хлопал по бокам длинным хвостом с зубчатым роговым
гребнем...
Из рассказов старых закаспийцев я уже знал, что в недосягаемых местах
пустыни живут гигантские вараны, называемые туркменами эсдергха, пожирающие
всяких, даже очковых, змей и очень за это почитаемые и охраняемые.
Но я впервые встретился столь неожиданно с "крокодилом пустыни" и в
нерешительности замер, выжидая, что будет дальше.
Обычно вараны, как и все зверье, прячутся от людей. Но тут варан бросился
на меня. Отступая, я поскользнулся, упал и покатился вниз.
Удержавшись за каменный выступ и вскочив, я получил сильный удар хвостом
варана по своим ногам и едва не упал снова. Эсдергха злобно и смело нападал,
шипел и старался вцепиться зубами в мой сапог, а ударами хвоста сбить с ног.
Мое любопытство оборачивалось неожиданной опасностью. Винтовка осталась у
костра, и пришлось достать из заднего кармана брюк маленький пистолет, с
каким никогда не расставался в пути... "Но куда стрелять?..
Пуля моего пистолета не пробьет роговой панцирь этого дракона!." - думал
я, осторожно отступая и увертываясь от ударов хвоста ящера.
Вдруг эсдергха прыгнул на меня, попытавшись укусить в лицо, ударить
передними лапами. Этим он себя погубил. Я сунул ствол пистолета в оскаленную
пасть и выстрелил. Ящер упал, несколько раз ударил хвостом, судорожно
дернулся и замер...
Я замерил ящера - длиной он был в четыре шага.
В расщелине скалы я нашел кучку грязновато-белых продолговатых яиц
величиной с гусиные, лежавших в мягкой песчаной ямке, - причину злобного
нападения эсдергхи, отважно защищавшего свое будущее потомство.
Когда Шах-Назар узнал о моей схватке с эсдергхой, то был заметно
недоволен и решительно потребовал немедленно уехать отсюда. Однако перед тем
я вернулся к эсдергхе.
Снять шкуру, если можно так назвать роговой панцирь варана, оказалось
делом невероятно трудным, и я удовольствовался огромным гребнем с хвоста
"крокодила пустыни", впоследствии долгое время украшавшим мой письменный
стол, вызывая изумление.
Много позже, в советское время, впечатление от этой поездки и встречи с
эсдергхой помогли мне написать рассказ "В песках Каракума".




 
 
Страница сгенерировалась за 0.1003 сек.