Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Приключения

Василий Григорьевич Ян - Голубые дали Азии

Скачать Василий Григорьевич Ян - Голубые дали Азии


6. ЛЮТАЯ ПУСТЫНЯ

Продвигаясь дальше на юг, наш маленький караван пересек безводную пустыню
Дешти-Лут, вполне оправдывающую свое название ("Лут" - означает "Лютая"). В
центре восточной части Ирана на сотни километров тянутся ее песчаные
равнины, прорезанные невысокими скалистыми горами, покрытые солончаками и
редкими мертвыми озерами.
На берегу одного такого горько-соленого озера Немексар мы потеряли
вьючного верблюда, по уши провалившегося в солончаковую трясину, и сами
чудом выбрались из беспощадной западни. Все наши попытки спасти погибавшее
животное и вьюки не помогли, и пришлось пристрелить обреченного на ужасную
смерть несчастного верблюда, одну из бесчисленных жертв Лютой пустыни.
Трудно было представить себе, что в этой суровой местности может
теплиться какая-нибудь жизнь.
Однако когда, измученные борьбой с трясиной, мы остановились на ночлег у
подножия невысокой мрачной голой горы, где из трещины в черной скале слабо
сочилась тонкая струйка пресной воды, к нашему костру из темноты вынырнул
тощий старик в войлочном белом плаще, с пастушеским посохом, а следом за ним
робко подошел мальчик лет восьми с лохматой собакой.
Приняв угощенье и греясь у костра, пастух, посасывая длинную самодельную
трубку, рассказал нам много интересного о пустыне. Он не считал ее мертвой и
говорил, что такой она кажется только чужеземным пришельцам вроде нас, а для
того, кто тут родился, в пустыне есть все, что нужно, - вода, пища, животные
и люди.
"В этой пустыне живет свободолюбивый кочевой народ Люта, кочующий между
Индией и Красным морем. Люди этого народа хорошо знают свою родную землю,
где и в какое время года появляется вода в колодцах, побеги растений, и
постоянно меняют стоянки своих кочевий.
Молодые люта любят подстерегать купцов на караванных путях, а старики
пасут баранов, сеют просо и собирают в горах дикие фисташки и миндаль...
У люта есть своя столица - Атеш-Кардэ, затерянная в глубине пустыни и
окруженная лабиринтом гор, где постоянно никто не живет, только раз в три
года посещают ее "священные камни". Дорогу в столицу знает только
"посвященный".
Управляет народом Люта женщина, "Правительница народа", при которой
действует Совет старейшин. Они тоже в столице не живут, а постоянно
кочуют..."
Ночью пастух, мальчик и собака исчезли в темноте так же тихо, как
появились, а караван утром двинулся дальше по такой же наводившей уныние и
казавшейся нам безжизненной седой солончаковой пустыне с редкими засохшими
стеблями ползучих растений, покрытых соляным кристаллическим налетом.
Продолжая спускаться на юг, мы вскоре оказались в совершенно первобытных
местах, лишенных всяких признаков человека, без дорог, сильно пересеченных
множеством скал и глубоких расщелин. Нам стало ясно, что, блуждая между
ними, мы потеряли ориентировку, заблудились.
Наш проводник, нанятый несколько дней назад в последнем персидском
селении, оказался териакешем (опиекуром). Он и раньше внушал подозрение, а
тут заговорил о том, что "впереди три дороги, все три плохие, без воды, а на
дорогах много карапшик..." .
Он стал требовать прибавки себе в десять кранов и териак, пояснив, что
без опиума не может идти дальше. Получив деньги и опиум, проводник завернул
краны в чалму, проглотил коричневый шарик опиума и предложил нам повернуть
обратно...
Положение каравана стало опасным.
Погибший верблюд унес с собою два бурдюка с водой и часть продовольствия
и снаряжения.
Кроме этого, на прошлом переходе приступ лихорадки охватил молоканина
Михаила, и он почти лежал в седле без сознания, обхватив руками шею своего
жеребца. Курбан постоянно ехал рядом с ним, следя за тем, чтобы Михаил не
упал с седла.
Чем дальше мы продвигались, тем больше убеждались в том, что заблудились.
Уже смеркалось, а мы еще не встретили ничего похожего на дорогу или признаки
ручья или колодца. Разбивать ночлег на солончаке не хотелось, он не принес
бы отдыха ни людям, ни животным.
Хентингтон в ярости называл проводника хэмбогом, ругал карту и
возмущался, крича о том, что "теперь вся равнина от Зюльфагара до
Белуджистана через несколько дней будет знать, что мы простаки, которых
может легко обмануть последний териакеш, и все азиаты станут над нами
потешаться!..".
Эльсворс опасался и того, что проводник нарочно завел нас сюда, в это
дикое место, чтобы передать в руки бродячих разбойников, и требовал
продолжать путь, строго идя на юг по компасу.
Я же прислушался к совету старого многоопытного Мердана, предложившего
повернуть на восток, к афганской границе, туда, где, по его словам, "в
предгорьях можно встретить селения и кочевья, туда докатываются горные
ручьи. А на юг продолжает тянуться голая безводная пустыня...".
Наши мнения разделились, и мы решили идти дальше разными путями, наметив
пункт встречи примерно на сто километров южнее, в расчете попасть туда через
три-четыре дня. Если бы встреча не состоялась, то каждый должен был идти на
выручку другому.
Хентингтон с караваном, проводником, больным Михаилом и Курбаном
направились на юг.
Когда звон верблюжьих боталов затих вдали, Мердан, Хива-Клыч и я
повернули своих коней головами на восток.

7. ПРАВИТЕЛЬНИЦА НАРОДА ЛЮТИ

Первые сутки пути не принесли нам облегчения, но Мердан был уверен в том,
что мы найдем воду, и продолжал вести нас на восток.
Когда снова спустилась ночь и наши кони вновь пошли чутьем, то спускаясь,
то поднимаясь по склонам каменистых холмов, то в непроглядной темноте вдали
сверкнул и погас огонек. А где огонь - там люди, вода и пища; и надежда
придала нам силы.
Подъехав ближе, мы увидели большой костер, вокруг которого двигались,
закрывая его пламя, женские фигуры в длинных развевающихся одеждах.
Отблески костра освещали несколько черных шатров, распластавшихся, как
крылья летучей мыши.
Под ноги нашим вздыбившимся коням, давясь хриплым лаем, бросились
огромные лохматые собаки. Женщины всполошились, забегали, пронзительно
закричали и, подбирая с земли, стали бросать в нас камни.
Когда мы подъехали к самому костру, из темноты выбежал седобородый старик
в чалме и, яростно размахивая руками, отгонял нас. Мердан что-то кричал
старику по-афгански, а Хива-Клыч пытался объясниться по-персидски и
туркменски, но это плохо помогало.
Женщины, закрывая рукавами нижнюю часть лица, продолжали визжать.
Камень пролетел мимо моего уха, другой ударил в коня Мердана.
В растерянности мы попятились, но тут из-за шатров выбежала маленькая
смуглая девочка в красной одежде, расшитой звенящими серебряными монетами,
что-то крикнула женщинам, и те сразу успокоились. Старик отошел, продолжая
ругаться и шипеть. Подойдя к нам, девочка очень быстро заговорила на языке,
похожем на персидский.
Хива-Клыч приступил к переговорам, и оказалось, что мы попали в кочевье
Машуджи - одного из племен народа Люти, где живут одни женщины, и поэтому
мужчинам, а тем более кяфирам (неверным), тут нечего делать. Но в кочевье
есть старшина, тоже женщина, - Биби-Гюндюз, она хочет повидать путников и
просит нас пройти в ее шатер.
Женщины отозвали собак, приняли и увели наших коней.
Законы восточного гостеприимства свято соблюдаются всеми народами Азии, и
поэтому с той поры, как мы были приняты в качестве гостей в чужом кочевье,
нам больше не следовало беспокоиться ни о себе, ни о своих конях.
Звеня монистами, девочка повела нас за собой и, приподняв полог, ввела в
полутьму одного из шатров, усадила на ковер перед струйкой голубого дымка,
дрожавшего над тлеющими углями очага.
Немного присмотревшись, мы увидели по другую сторону очага неподвижно
сидящую в позе Будды женскую фигуру с опущенными глазами. Это и была
Биби-Гюндюз - правительница племени.
Красная шелковая одежда с нашитыми золотыми монетами и украшениями
покрывала ее плечи. Голову укутывала шаль, поверх нее надета золотая
конусообразная тиара с золотыми подвесками на цепочках. Блики костра
освещали красивые застывшие тонкие черты коричневого лица рано постаревшей
или очень моложавой женщины, насурьмленные прямые брови, синюю точку над
переносицей. На бронзовой шее и груди висело несколько ожерелий крупных
изумрудов и бирюзы.
Хива-Клыч начал вежливый восточный разговор о здоровье баранов, коней и
верблюдов Биби-Гюндюз, о ее здоровье и о здоровье всех женщин ее племени, а
потом рассказал о пути нашего каравана через соляную пустыню к границам
Индии.
Биби-Гюндюз слушала молча, неподвижно, опустив взор.
Услышав, что в экспедиции есть "большой мулла" американец, рисующий горы,
она подняла узкие черные глаза и остановила на мне пристальный загадочный
взгляд.
"Я знала о вашем караване и раньше, - сказала Биби-Гюндюз тихим
мелодичным голосом. - Твой товарищ рисует горы, чтобы потом отнять их у тех,
кто живет в этих горах? И ты тоже?.. А в Индию вас не пропустят. В
Белуджистане стоят большие отряды англичан, они никого не пропускают..."
Я успокоил Биби-Гюндюз, сказав о себе, что я "искатель истины", брожу по
свету, чтобы узнать, где и как живут люди и в чем их счастье...
Взгляд Биби-Гюндюз немного потеплел. "Так ты дервиш? Дервиш-ференги?
Таких я еще не встречала..." И она попросила рассказать ей о моих
путешествиях.
Услыхав о том, где я побывал, Биби-Гюндюз сказала:
"О! Ты еще очень мало видел, немногое знаешь! Ты еще совсем молодой!
Долго тебе еще предстоит ходить и искать, прежде чем ты поймешь, что за
счастьем никуда ходить не надо. Оно у каждого народа на его земле. Счастье -
в свободе народа, у его родного очага, в его любимом занятии, в кругу его
родных и соплеменников!.."
Затем Биби-Гюндюз рассказала о племени машуджи, о том, что свой шатер она
раскидывает и на зеленых высокогорных лугах Гималаев, и в желтых песках
Аравии. Когда я заинтересовался тем, как это она может так свободно кочевать
через границы многих государств, Биби-Гюндюз поведала чудесную легенду о
своем племени; в ее правдивость она глубоко верила, а мне этот рассказ
показался сказкой.
"В очень древние времена, когда на вершинах здешних гор еще росли кедры,
а в рощах щебетали птицы, Искендер Двурогий пересекал со своим войском
пустыню Дешти-Лут. Искендер умирал от жажды, а с ним погибало все его
войско, не подозревавшее о близости колодцев со сладкой водой.
Находившаяся неподалеку в своей столице Атеш-Кардэ правительница
свободного народа Люти пожелала увидеть Великого завоевателя, явилась к нему
в лагерь и указала Искендеру на ключ сладкой воды.
Искендер напоил свое войско, провел ночь в беседах с правительницей Люти,
а уходя в поход, оставил ей фирман (указ), разрешающий на вечные времена
свободный проход народу Люти по всем землям, через все границы основанного
Искендером государства, и освобождающий Люти от налогов и сборов на десять
тысяч лет вперед, с одним условием: главой народа всегда должна оставаться
женщина.
Женщины миролюбивы, не устраивают заговоров, восстаний и не любят войн.
В том же году у правительницы родилась дочь, ставшая правительницей
народа после смерти своей матери, а от нее произошли все остальные
правительницы свободного народа Люти, и Биби-Гюндюз - потомок той
правительницы, что провела ночь в беседах с Искендером...
С той поры нигде, ни в одном государстве Азии, не спрашивают у Люти
разрешения пересечь границу, и ни один сборщик налогов не осмеливается
заглядывать в их шатры..."
Когда я заинтересовался судьбой фирмана Искендера, Биби-Гюндюз сняла с
груди и показала большой, висевший на цепочке, серебряный амулет, похожий на
початок кукурузы или еловую шишку, сказав, что в нем, передаваемый из рода в
род, хранится легендарный фирман.
В амулете, открывающемся наподобие медальона, лежал свиток пергамента,
высохший и кофейного цвета от времени, испещренный слабо различимыми
значками, похожими на древнегреческие буквы. Узнав, что мне знаком греческий
язык, Биби-Гюндюз разрешила прочесть и переписать то, что разберу, чтобы
потом перевести на язык ее племени.
Женщины, закрывая лица головными платками, принесли восточные сладости и
после угощения отвели нас в другой шатер, где уже были сложены наши уздечки,
седла и хуржумы, и там мы провели остаток ночи.
Часть времени я провел в рассматривании и копировании при слабом свете
огонька масляного фитиля, плававшего в глиняной плошке, тех немногих
сохранившихся строк, по-видимому письма "Великому Александру" от его воина,
попавшего в плен к скифам после неудачной для македонцев битвы у Яксарта
(Сырдарьи)...
Ночью Мердан несколько раз выходил из шатра смотреть наших коней и
ворчал, подозрительно оглядываясь, что мы "попали к ворам-цыганам, только и
ждущим момента, чтобы нас зарезать и забрать наших коней".
До известной степени у него были основания так думать.
С нами ночевал старый мулла, вскакивавший при каждом нашем движении,
посылавший проклятия "всем кяфирам!", всматриваясь в нас ненавидящими
глазами.
Утром те же женщины принесли нам плов с финиками, а затем подвели хорошо
выстоявшихся, отдохнувших, накормленных и напоенных, оседланных наших коней.
Перед самым отъездом подошла и Биби-Гюндюз. На этот раз на ней не было
надето никаких украшений, и внешне она ничем не отличалась от других женщин
ее племени. Биби-Гюндюз деловито осмотрела коней, потрогала подпруги,
проверила, наполнены ли наши бурдюки, и пожелала счастливого пути.
Рядом с ней была так на нее похожая смуглая девочка, встретившая и
проводившая нас в шатер Биби-Гюндюз минувшей ночью...
Возвращая амулет со свитком, я не стал разочаровывать Биби-Гюндюз;
наоборот, подтвердил древность папируса и, поблагодарив за гостеприимство,
пообещал прислать ей точный перевод фирмана Искендера через первых же
встреченных нами кочевников-белуджей.
Биби-Гюндюз разрешила сделать несколько фотоснимков ее шатров и женщин
Люти, я обещал прислать ей и фотографии, конечно, уже из Асхабада; несколько
фотографий, сделанных в кочевье женщин машуджи, чудесным образом сохранились
до наших дней (В архиве В. Яна. - М. Я.).
Так, с невольной помощью проводника-териакеша, завлекшего нашу экспедицию
в эти дикие места, на отлете от проторенных караванных троп, я увидел
необычайное - побывал в кочевье амазонок племени Машуджи, повидал
правительницу свободного народа Люти и "фирман Искендера".
Впоследствии эти встречи и впечатления помогли мне написать рассказы
"Ватан" и "Письмо из скифского стана".

8. "ЗАДЕРЖАТЬ ДЕРЗКИХ ПУТНИКОВ!"

К вечеру следующего дня в условленном месте встречи, поднимаясь по
крутому склону оврага, мы увидели на вершине холма маленькую человеческую
фигуру. Хентингтон, сидя на складном стуле, читал свою любимую Библию.
Невдалеке виднелась растянутая палатка, возле нее лежали верблюды и
паслись стреноженные лошади, возле костра ходили Курбан и Михаил.
"Все ли благополучно? Отчего вы не в походе?.." - радостно закричал я
издали Эльсворсу и галопом поскакал на холм.
"Все отлично... О'кей!.. Но сегодня воскресенье! Как истинный верующий я
считаю своим долгом в этот день предаваться отдыху и размышлениям..." -
объяснил мой американский спутник.
После долгого тяжелого пути мы прибыли в Сеистан. Эта очень болотистая
область восточного Ирана, лежащая на кратчайшем пути из Средней Азии в
Индию, орошается и затопляется разливами реки Гильменд, теряющейся далее в
песках, не добравшись до Персидского залива.
В древнейшие времена Сеистан славился как родина легендарного иранского
героя Рустема, был богатейшей провинцией Персии. Он не раз подвергался
нашествиям и опустошениям, а в последний раз был разгромлен и начисто
ограблен Тамерланом и после того уже не смог оправиться.
При посещении Сеистана нашей экспедицией, по этой наполовину заболоченной
равнине, пустынной и невозделанной, кочевали воинственные белуджи со своими
стадами.
Сеистан (или Белуджистан) долго был "яблоком раздора" между Ираном и
Афганистаном, пока в 1872 году он не был разделен между ними, конечно, при
"посредничестве" Англии. Однако такое искусственное разделение страны,
выгодное только "посреднику", никак не смогло устроить единое по
национальности население Сеистана, привело к возникновению множества
постоянных пограничных инцидентов.
В Сеистане мы посетили одного из местных белуджийских ханов и, как
водится, "поднесли дары". Хан нас принял радушно и в разговоре за
достарханом сказал:
"Я благодарен вам за подарки, но мне нужно другое... Со мной все время
воюет мой брат, правитель соседнего округа в Афганистане. Ему тайно помогают
англичане - дают оружие. Почему русский царь, такой могучий, не пришлет мне
несколько пушек? Я бы тогда справился со своим братом и стал жить в вечной
дружбе с русским царем!.."
В Нусретабаде, административном центре провинции, мы были приняты в
русском консульстве и узнали, что дальше, через афганский Сеистан
(Белуджистан), к индийской границе (до нее оставалось менее 100 километров!)
англичане нас не пропустят. Между тем незадолго до нас несколько немецких
путешественников свободно проехали здесь в Индию.
В консульстве мы узнали и о том, что англичане, оберегавшие и старавшиеся
удерживать в своих руках все подступы к Индии, зорко следившие за каждым
русским, направлявшим свои шаги в сторону "жемчужины британской короны",
были встревожены и этой нашей экспедицией.
Английские консулы получили приказ - чинить нам в пути всяческие
препятствия и, если удастся, задержать экспедицию, вероятно потому, что один
из ее руководителей был русский!
Шайки бродячих разбойников высылались нам навстречу с целью перехватить
караван и разделаться с ним в пустыне, навсегда скрывшей бы тайну его
исчезновения.
Но у меня в пути было правило, по какому, расспрашивая у встречных о
предстоящей дороге, я своими вопросами наводил собеседника на ложный след,
сам направляясь вовсе по иному пути. Так нам удалось избежать нежелательных
встреч и преследований, благополучно пересечь Персию.
В своем рассказе "Афганские привидения", написанном вскоре, я поведал об
одной такой нежелательной встрече, едва не закончившейся трагически для
нашей экспедиции.
В Сеистане пришлось прервать наш путь к Афганистану, Индии и Персидскому
заливу еще и по другим причинам.
Поступили известия о коварной атаке японскими миноносцами русского флота
в Порт-Артуре .
Мои денежные средства совсем иссякли.
Хентингтон неожиданно получил телеграмму от директора института Карнеги с
распоряжением вернуться в Америку.
Мы "повернули головы коней обратно" и двинулись на север, но другими,
более западными путями, через персидские города.

9. КРЕПОСТЬ ЯЗЫЧНИКОВ

На обратном пути мы видели еще немало удивительного.
Город, разрушенный землетрясением накануне приезда нашей экспедиции, и
другой город, в Сеистане, расположенный посреди болотистого озера.
Этот необитаемый город, по улицам его можно было ездить только на плотах,
сделанных из связок камыша в форме сигар, покинули по неизвестным причинам
все его жители в давние времена.
Его единственной обитательницей оказалась рыжая лисица, метавшаяся по
городским крышам и переулкам, снова и снова выбегавшая нам навстречу.
Мы посетили "священный город Мешхед", центр Хорасанской провинции, где
фанатичные правоверные мусульмане считали за высшую честь быть
похороненными. Поэтому туда отовсюду привозили покойников, часто издалека, и
город окружало сонмище бесчисленных могил, отмеченных однообразными
надгробиями.
В Мешхеде мы воспользовались очень любезным приемом у русского
генерального консула Панафидина. Здесь моя командировка была продлена еще на
месяц, консул снабдил меня небольшой суммой денег и пообещал продать наших
двух уцелевших верблюдов; надобность в них миновала, большинство вьюков
опустело, мы всегда имели воду в пути и приближались к русской границе.
Вскоре после выезда из Мешхеда, на последнем этапе обратного пути, мы
услышали от местных жителей о каких-то развалинах на вершине одинокой горы,
где будто бы в древние времена жил грозный разбойник, державший в страхе всю
округу и хранивший там сокровища. Гора называлась Кяфир-Кала (Крепость
язычников).
Суеверные Мердан, Курбан и Хива-Клыч отказались лезть на гору, и, оставив
караван с джигитами в селении, Хентингтон с Михаилом и я выехали к
Кяфир-Кале.
Подняться на гору сперва показалось делом невозможным.
С трех сторон скала была почти отвесной и гладкой. С четвертой стороны
громоздились огромные обломки скал. Все же на одной отвесной стороне мы
увидели еле заметные следы горных коз и решили не отступать.
"Если на вершину прошли козы, то проберется и человек!.."
Мы с Эльсворсом оба хотели доказать, что американец и русский не уступят
друг другу в настойчивости и ловкости, и стали ползти по едва заметной
тропинке.
Вскоре она прервалась возле отвесной стены. Дальше предстояло взбираться
вверх под углом в сорок пять градусов по совершенно гладкой, точно
отшлифованной скале. Мы поглядели друг на друга и сказали:
"Иншалла!" (С нами бог!) Хентингтон полез первым, я вслед за ним, готовый
подхватить, если сорвется.
До сих пор я вижу перед собою этого маленького, слегка сутулого,
настойчивого человека и то, как он, распластавшись, карабкается, стараясь
воспользоваться каждым незначительным бугорком. Наконец он взобрался наверх,
уселся над обрывом и сейчас же раскрыл Библию, посматривая на меня и подавая
советы.
Ощупывая каждую выпуклость, я подымался следом, и до вершины уже
оставалось ползти метра четыре, но тут из ножен, висевших на поясе,
выскользнул кинжал, задержался и остался лежать на откосе.
Я уже близко видел толстые, подбитые гвоздями подметки сапог моего
американца, но сделал движение, пытаясь поймать кинжал, мой сапог
соскользнул с бугорка, на какой опирался, и я стал медленно сползать в
пропасть...
Мысли завертелись вихрем: "Неужели конец?.. Еще пара метров, и я свалюсь
в пропасть!.." Бросив взгляд искоса вправо, я увидел глубоко внизу Михаила и
наших коней, маленьких, как муравьи... Но тут я почувствовал, что нога
оперлась о небольшой бугорок, и перестал соскальзывать вниз.
Взглянув влево, я не поверил глазам своим: из-за грани скалы показалась
смуглая волосатая рука, высунулась лохматая голова с всклокоченной полуседой
черной бородой, и полуголая, в лохмотьях, фигура выскочила на скалу, ловко
схватила кинжал и быстро сползла в пропасть...
С отчаянной энергией дополз я до вершины горы, и там мы с Эльсворсом
пожали друг другу руки.
На каменной площадке вершины горы Хентингтон нашел остатки какой-то
постройки и зарисовал их.
Обратно мы спустились иным путем, по обломкам скал.
В персидском селении, где нас ожидал караван, жители рассказывали о
таинственной фигуре, схватившей выпавший кинжал.
"Это полусумасшедший Мамед-Али, ставший дервишем после того, как при
сильном землетрясении его жена и дети провалились в разверзшуюся землю. Он
живет на Кяфир-Кале, умеет туда пробираться по одному ему известной тропе
над пропастью..."
О рискованном подъеме на Кяфир-Калу и своих переживаниях я написал уже в
советское время рассказ "Демон Горы".

***

От Кяфир-Калы наша экспедиция быстро и без приключений достигла русской
границы и 1 марта была в Асхабаде.
Хентингтон вернулся в Америку не задерживаясь.
В Асхабаде по итогам экспедиции я написал подробный отчет, представив его
начальнику области, а тот переслал его в штаб Туркестанского военного
округа, оттуда отчет направили в Военное министерство.
Четвертый месяц шла русско-японская война, и я вскоре выехал в Петербург,
чтобы добиться назначения в Маньчжурию, на фронт, военным корреспондентом.
Так же, как Хентингтон, я вел дневники и делал зарисовки в пути,
фотографировал, но почти все записи об этой экспедиции, как и о других
поездках по Средней Азии, погибли в огне войн и революций.
Остались немногие заметки, очерки, рассказы, напечатанные в петербургской
и асхабадской прессе тех лет, фотографии, рапорты в архивах Ашхабада и
Ташкента, да в советское время я написал несколько рассказов, в основу каких
легли воспоминания о моих путешествиях по Средней Азии начала нашего века.

10. КЛАДОВАЯ ВПЕЧАТЛЕНИЙ

За этот свой первый период службы в Средней Азии я много раз отправлялся
в поездки и путешествия по пустыням и горам, кочевьям, поселкам и городам.
Трижды я посетил Ташкент, будучи членом "Саранчового комитета", изучая
методы борьбы с саранчой и договариваясь в Туркестанском губернаторстве о
приобретении французских конных аппаратов Вермореля (своих, русских,
аппаратов тогда не было) для уничтожения "кобылки".
На обратном пути из Ташкента побывал я в Ферганской долине и в столице
Бухарского эмирата.
Для "Саранчового комитета" я составил программу действий и проехал по
прикопетдагской полосе в поисках участков, где притаились личинки саранчи, а
затем руководил отрядами по уничтожению этого ужасного губителя посевов и
растительности.
Я сопровождал Суботича в его поездке на полуостров Мангышлак и в
некоторых других инспекциях, а позже посетил Северную Персию уже как член
"Сельскохозяйственного комитета" - для ознакомления с экономическим и
продовольственным положением населения в соседних с нами персидских
провинциях. Там, как и в Закаспии, часто свирепствовал голод, бывали засухи,
неурожаи, и все растущее пожирала саранча.
Несколькопродолжительныхпоездокверхомвдвоемс туркменом-переводчиком были
у меня по восточным землям, аулам и поселкам Асхабадского уезда для
выяснения положения и нужд туркменского населения в землепользовании,
распределении воды, народном образовании, в необходимости продовольственной
помощи.
Тогда же напечатал я несколько очерков и статей в местных газетах на
актуальные темы: "О мерах сближения населения Туркестанского края с
русскими", "О ташкентских русско-туземных школах", "О вражде туркменских
племен из-за нехватки земли и воды", о нашествиях саранчи и борьбе с нею, о
своих поездках по Закаспию, наблюдениях жизни туркмен.
Помня наставления своего отца и учителя о том, что "детям принадлежит
будущее", куда бы меня ни забрасывала судьба, я не оставлял без внимания
детей, заглядывал в школы, если встречал их на своем пути.
А так как тогда не было школ для туркменских детей (в лучшем случае дети
богатых и знатных родителей-туркмен учились грамоте и счету по корану и
шариату в мусульманских духовных школах у мулл, ишанов, табибов и прочих
местных мракобесов), я думал о том, как организовать школы для всего
туркменского народа, пытался это сделать.
Посещая туркменские кочевья, я обычно собирал туркмен на сходы, где
выслушивал и записывал их жалобы и пожелания для доклада начальнику области.
Здесь, в Туркмении, как и прежде в России, в период своего "хождения по
Руси", меня особенно волновала неграмотность коренного населения, отсутствие
школ. В одном из рапортов осени 1903 года я написал от имени туркмен
кочевий, где побывал:
"Аул Безмеин: мы очень просим, чтобы правительство помогло нам и открыло
школу, где бы наши дети учились разным ремеслам..."
"Аул Геокча: мы очень желаем, чтобы наши дети учились в какой-нибудь
школе русскому и мусульманскому письму..."
"Аул Кипчак: кипчакцы желают, чтобы их дети учились разным ремеслам...
теперь умеют читать и писать по-туркменски только 5 - 10 мальчиков из
100..."
"Аул Янкала: просим построить в ауле... школу, хотя бы самую простую.
Наши дети ничему не учатся, растут дикарями..."
На этот рапорт начальник области наложил резолюцию: "Вот это - дело!
Нужно обсудить".
Впоследствии, в январе 1904 года, когда я был в Персии, на заседании
областного "Сельскохозяйственного комитета" присутствовавшие старшины
поименованных в рапорте аулов "...заявили, что их общества подобных
ходатайств не возбуждали...", однако они высказались в поддержку
желательности устройства школ в аулах.
Как я узнал позже, в конце того же года в Ташкенте обсуждалась
возможность открытия в Асхабаде ремесленного училища для мальчиков-туркмен.
Начавшаяся русско-японская война надолго отвлекла общественное внимание
от поставленной проблемы организации школ для туркменских детей, и решена
она была окончательно только через два десятилетия, в советскую эпоху.

***

Когда весной 1904 года я покидал Асхабад, генерала Уссаковского повидать
мне не пришлось, а его адъютант ротмистр Качалов очень надменно сказал мне,
чтобы я не рассчитывал на свое возвращение в Асхабад.
"Если вы вздумаете потом вернуться с Дальнего Востока сюда, то мы вас
обратно не примем!.."
"Как понимать слово "мы"? Кто это "мы"? - спросил я. - "Мы" - это вы или
генерал Уссаковский?.."
"Это одно и то же", - ответил Качалов.
Таково было отношение чиновничье-офицерского "общества" Асхабада, вначале
дружески принявшего меня за "своего", а потом, за малым исключением,
относившегося враждебно.
Этих людей снедала зависть, порождавшая ненависть, потому что,
погруженные в заботы только о собственном благополучии, любопытные только в
части провинциальных дрязг и сплетен, они не видели дальше своих эгоистичных
интересов, а на страну, где жили, и на ее народы смотрели как на свою
колонию и на туземцев.
Я же, за годы, проведенные в Средней Азии, полюбил ее голубые дали,
изучал историю, культуру, языки среднеазиатских народов, написал ряд статей
и рассказов о них, держал себя независимо, не прислушивался к власть имущим,
а шел своей дорогой, мечтал о новых путешествиях, накапливая знания и
впечатления, продолжая искать, где же он, счастливый "Зеленый клин" - мечта
обездоленных землепроходцев...
В своем последнем, прощальном письме из Ревеля (куда заехал проститься с
матерью, уезжая на фронт в Маньчжурию), я написал генералу Уссаковскому:
"...Оставляя Закаспийскую Область, прошу принять мою искреннюю
признательность за все предписанные мне командировки в Каракумские пески,
Афганистан, Персию и за всю мою работу в области, исполненную по мере сил,
что все дало мне драгоценнейшие сведения и знакомство со Средней Азией..."
Увиденные на рубеже двадцатого столетия картины полуфеодальной жизни
народов Средней Азии много лет спустя дали стимул моему воображению, чтобы
воскресить из небытия сцены жизни древнего Хорезма в повести "Чингиз-хан".
Внешность эмира бухарского помогла созданию облика Хорезм-шаха Мухаммеда,
посещение Хивинского ханства, островов прокаженных, путешествие через
Каракумы и Персию помогли изобразить эпизоды жизни и гибели Хорезма...
Эти поездки дали мне краски, впечатления и понимание души восточного
человека...
 




 
 
Страница сгенерировалась за 0.1013 сек.