Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Женский роман

Иоганнес Аллен - Однажды жарким летом

Скачать Иоганнес Аллен - Однажды жарким летом


Глава 9

Скорее всего, родители не проявляли деликатность, а просто старались не
думать, и, соответственно, не говорить об этом неприятном предмете. Так они
пытались закрыть глаза на любую проблему всегда. У меня не было чувства
вины. Хотя, кажется, должно было быть. Единственным результатом всей истории
было то, что мне запретили устраивать вечеринки у нас дома, но саму в гости
отпускали, как прежде. Не могли же они меня запереть дома, выпуская только в
школу.
Ко мне вернулись беспокойство и неуверенность, и очень трудно было вновь
обрести равновесие. Я не могла подолгу оставаться на одном месте. То я вдруг
кидалась вниз, чтобы включить проигрыватель, то пыталась научиться шить, то
хватала книгу, то бесцельно слонялась по саду, то от скуки отправлялась в
кино, но не всегда могла дождаться конца сеанса. Хотя часто погасший в зале
свет приносил облегчение - я знала, что меня ждут два часа мечтаний о другом
мире, который появлялся на экране, - тот прекрасный и светлый мир ничем не
напоминал о нашей тусклой жизни. Иногда мы с Вибике, посмотрев хороший
фильм, приходили ко мне, забирались с ногами на диван в моей комнате и
начинали плакать, не потому что кино было грустным, а потому что нам
хотелось дать волю чувствам.
- Я просто не могу этого вынести, - шептала Вибике. - все, что они
говорят друг другу - так красиво, и так искренне. Ты помнишь?..
И мы снова вспомнили весь фильм.
К тому времени Вибике стала моей самой близкой подругой. Мы вместе
возвращались из школы домой, все друг с другом обсуждали и пару раз в неделю
отправлялись вместе в кафе. Там Вибике развлекала меня одной и той же
сценкой. Она изображала девушку, которая одна сидит за столиком, пьет и
курит. Вдруг появляется некий темноволосый парень (испанец или мексиканец -
в зависимости от настроения) приставляет к груди револьвер, стреляется и
падает к ее ногам. Смысл был в том, что он застрелился ради нее, но Вибике,
равнодушно тронув мыском туфли бездыханное тело, возвращалась к своему
стакану, а потом как человек, которого потревожили во время важного дела или
оторвали от серьезных размышлений, бормотала что-то вроде: "Ну и ну" или
"Гм".
Я пыталась повторить сценку, но у меня никогда не получалось так здорово,
как у нее. Вибике говорила, что я слишком явно удивляюсь, и это получается
неестественно, но я считала, что если в женщине есть что-то человеческое, то
она не может демонстрировать полное равнодушие в такой ситуации. Тут мы с
ней расходились во мнениях.
Парни-одноклассники предпочитали другие - более опасные развлечения. Я до
сих пор вздрагиваю, когда вспоминаю их забавы. Одна из них состояла в том,
чтобы на спор стоять на краю платформы, когда мимо проходит транзитный
поезд. Выигрывал тот, кто становился ближе всех к краю. Конечно, они
выпендривались перед девчонками, а мы впадали в настоящий ужас.
Другой игрой была езда на мотоцикле у самого озера. Надо было
остановиться так, чтобы переднее колесо повисло над обрывистым берегом. Я
видела это только один раз, но и его хватило. Пару раз мальчишки не успевали
притормозить и падали прямо в одежде в воду, а там было довольно глубоко.
Потом они усовершенствовали игру - привязывая друг друга к седлу. На моих
глазах один парень по имении Карл Отто упал в озеро, и его еле-еле выловили
и откачали. Потому что наши балбесы оцепенели от испуга и не сразу бросились
за ним, а потом долго не могли развязать узлы веревки. Мотоцикл, конечно,
выловить не смогли.
После этой истории они придумали какое-то другое, не менее опасное
соревнование, но я больше не ходила смотреть на их безумные игры. До сих пор
чувствую ветер проходящего мимо на всей скорости поезда и ужасно не люблю
стоять на крутом берегу.
Однажды в сентябре, когда было еще очень тепло, а небо казалось
по-летнему голубым и высоким, я набралась мужества и напомнила мистеру
Брандту про его приглашение. Он тут же подтвердил, что будет рад меня
видеть, и на следующий день я уже сидела в его кабинете, полном книг, и мы
говорили о Шекспире. Обычно он приглашал на чай трех-четырех школьников, но
в этот раз я была одна.
- Вы одна из моих лучших учениц, Хелен, - сказал он. - Вы прекрасно
чувствуете поэзию.
- Спасибо, - ответила я, зная, что краснею. Я всегда готовилась к его
предмету, как, впрочем, и все девчонки в классе.
- Вы знаете сонеты Шекспира? - спросил он, прикурив трубку.
- Не то чтобы...
- У вас в учебнике есть один. Мы еще не дошли до него, но мне кажется,
что вы достаточно взрослая, чтобы понять его. Прочитать?
- Да, пожалуйста, - попросила я польщенная.
Он сел напротив, положил трубку, заглянул мне в глаза, как будто еще
сомневался, пойму ли я, а потом начал читать:

Скажи, что я уплатой пренебрег
За все добро, каким тебе обязан,
Что я забыл заветный твой порог,
С которым всеми узами я связан,
Что я не знал цены твоим часам,
Безжалостно чужим их отдавая,
Что позволял безвестным парусам
Себя нести от милого мне края.
Все преступления вольности моей
Ты положи с моей любовью рядом,
Представь на строгий суд твоих очей,
Но не казни меня смертельным взглядом.
Я виноват. Но вся моя вина
Покажет, как любовь твоя верна.

Потом он опустил книгу и посмотрел на меня. Как странно было слышать
любовное стихотворение в таком исполнении, в школе он читал стихи совсем
по-другому.
- Правда, очаровательно? - спросил мистер Брандт.
Меня покорили слова и музыка стиха. И почему отец никогда не читал мне
стихов? Может, он думал, что я недостаточно взрослая, чтобы понимать
любовную лирику?
- Ты думаешь о любви, как о чем-то высоком и чистом, а, Хелен? - спросил
меня мистер Брандт неожиданно на "ты".
- Что вы имеете в виду? - удивилась я.
- Ты тоскуешь по любви, да? Ты ведь понимаешь, что это то, с чем нельзя
играть?
Разговор принял необычный личный оттенок. Это было совершенно против
правил.
- Я об этом не думала, - уклонилась я.
- Я почти не знаю, что происходит между мальчиками и девочками после
школы, - продолжал он. - И в каком-то смысле, меня это не касается. Хочу
только сказать, что совершить над любовью насилие, обычно значит потерять ее
навсегда.
Почему он говорил это? Неужели, просто посмотрев на меня, понял, что я
вела себя бездумно и потеряла невинность? Мне предоставилась прекрасная
возможность раскрыться. Он должен был понять все. Наконец, передо мной был
человек, с которым можно было поговорить! Но момент был уже упущен. Пришел
один из ребят, принес сделанные уроки, и мы заговорили о принце Альберте и
королеве Виктории, все больше и больше отдаляясь от предмета, который я
жаждала обсудить.
Но все-таки этот день подарил мне нечто, стоящее размышления. Мистер
Брандт относился ко мне неравнодушно. Он говорил о насилии в любви и драме
потери. И этот сонет... Возможно, я поняла все лучше, чем он думал.
В тот день я осталась дома одна. Даже Нелли куда-то ушла, и весь дом
остался в моем распоряжении. А мне было ужасно одиноко, и я не знала, как
пережить этот бесконечно долгий вечер. Для начала я включила проигрыватель и
принялась дирижировать большим ножом для бумаги, который взяла в папином
кабинете. Я сняла туфли и ходила из комнаты в комнату, громко размахивая
руками и раздавая указания музыкантам, чувствуя себя юным гением,
выступающим перед тысячами слушателей. Я снова и снова ставила одну и ту же
пластинку, как будто исполняя произведение на бис. Меня обожала публика, я
отказывалась давать автографы, потому что после концерта мне предстоял
потрясающий прием, где я должна была появиться в белом платье, розовых
перчатках и медалью "Гений искусств" (один раз я видела в журнале фотографию
женщины с такой наградой). Все было так красиво и так реально...
Когда эта игра мне наскучила, я взяла из папиного кабинета несколько
красивых бутылок и выстроила их перед собой на спинке дивана, потом выбрала
одну с самой яркой этикеткой, принесла два бокала и налила их.
- Это ваш, мистер Брандт, - провозгласила я. - Выпейте и расскажите мне о
себе. Вам удобно тут на диване? Хорошо. Вы пришли открыть мне свое сердце и
спросить совета.., но сначала - попробуйте. Это прекрасный старый ликер.
Ваше здоровье!
Я чокнулась стаканами и выпила, а потом откинулась на кресле.
- Значит, у вас проблемы, мистер Брандт, - произнесла я вслух. -
Давайте-давайте, будьте откровенны. Не стесняйтесь. Вы несчастны и мечтаете
о помощи? У вас сложности с женой? Нет? Тогда что? Конечно, вы все
расскажете, ведь вы так прекрасно формулируете. Вам нечего бояться - вы тут
один. Боже мой, что вы такое говорите?! Меня? Я произвела на вас такое
впечатление? Нет, не молчите. Как это мило, но я самый обыкновенный человек,
хотя все понимаю... Но, боюсь, я не смогу ответить на ваши чувства, дорогой
мистер Брандт. Ну-ну, не принимайте так близко к сердцу. Вы справитесь, вы
ведь сильный. Любовь всегда причиняет боль и страдания. Давайте еще выпьем.
За здоровье, мистер Брандт, мой милый друг! Я всегда буду вам сестрой,
обещаю - обещаю от всей души.
Я выпила еще и встала. Я уже забыла, что на диване сидит мистер Брандт,
он уже исчез, и на его месте был Френсис, и мы с ним тоже побеседовали. Я
почти ощущала его. Потом мы целовались, и закончили на полу, на ковре...
Потом что-то заставило меня расставить везде бокалы - на подоконнике в
гостиной, на столе в столовой, в курительной, в папином кабинете... Куда бы
я ни приходила, меня ждал полный стакан. Я крутилась туда-сюда, и юбка
красиво колыхалась и взметалась к голове. Все было так замечательно. Ликер
возымел свое действие, я становилась все более и более пьяной. Одна в
большом доме с десятком стаканов и бутылок. Это было довольно забавно. Потом
я уже не могла удерживать равновесие и уселась на пол. Я посмотрела сквозь
стакан на знакомую до тошноты комнату и это было последнее, что я увидела в
тот вечер. "За здоровье! - провозгласила я. - Как здорово устроить
вечеринку, на которой сам себе хозяин и гость. Здоровья тебе, старая,
молодая, замечательная девчонка!"
Потом мне пришлось побежать в туалет, а последние силы ушли на то, чтобы
отнести стаканы на кухню и помыть их. Кровать качалась, как карусель, я
думала про сонет Шекспира и заснула, вспоминая его удивительные слова.
В следующий раз, когда я пошла к мистеру Брандту, там уже была Вибике. Мы
пили чай с пирожными и болтали о школе и будущем экзамене. Моя подруга
хихикала и строила из себя дурочку. Ее рыжие волосы напоминали пламя,
разожженное в углу кабинета. А я вспоминала свои реальный и вымышленный
разговоры с мистером Брандтом, мечтая, чтобы все повторилось, и боясь этого.
Учитель на некоторое время вышел из комнаты, а когда вернулся, из кармана
брюк у него торчал кончик носового платка, который был похож на полу белой
рубашки. Вибике толкнула меня под столом и хихикнула. Это было нечестно.
Очарование исчезло навсегда.

Глава 10

Званные обеды у нас дома были довольно забавным развлечением.
- Это моя дочь Хелен, - говорил папа, когда к нам приходили гости, и они
с готовностью пожимали мне руку. В голосе отца звучала гордость. Я была уже
примерно на дюйм выше мамы, а в вечернем платье выглядела на все двадцать.
Ко мне обращались как к "этой красивой молодой леди" или "вашей
очаровательной дочери". По ходу вечера поведение гостей становилось все
более раскованным. Отец развлекал своих деловых партнеров, а я наблюдала
сквозь завесу табачного дыма, как краснеют и потеют их улыбающиеся лица. К
кофе и бренди эти джентльмены становились невероятно болтливыми. Старики
обычно пытались завязать со мной разговор, начиная с традиционного вопроса:
"Эта очаровательная леди еще не помолвлена?" Помню, кто-то заметил: "Первая
помолвка... О! Это самое прекрасное время - вы совершенно свободны. Больше
никогда в жизни вам не придется быть такой свободной и счастливой. Если бы
снова стать молодым..." Все они прихлебывали бренди, вздыхали и старались
рассуждать философски.
Но когда приносили виски, начинался другой сюжет. Один из гостей - обычно
самый толстый и лысый - подвигался, чтобы освободить мне место на диване, а
потом, как будто случайно, клал мне руку на колено. Эта тяжеленная рука
начинала понемножку двигаться, пока я ее не останавливала. Все делалось с
этакой отеческой улыбочкой. Ею и открывалась самая отвратительная часть
вечеринки, от которой меня буквально тошнило. Иногда я выходила из гостиной,
но эти люди настигали меня и в холле и на веранде. Направляясь в туалет или
уже оттуда, они всегда норовили посмотреть на меня через стакан и потрепать
по щеке, погладить по руке или шлепнуть по попке, блудливо рассуждая об этих
"современных барышнях" и выдыхая мне в лицо табачно-алкогольное зловоние.
В кухне суетилась Нелли, которой помогала приглашенная кухарка в
крахмально-хрустящем фартуке. Лицо Нелли было красным и потным от жара
плиты. Она относилась к этим обедам ужасно серьезно, и готова была
расплакаться, если соус переваривался или рис не получался идеально
рассыпчатым. Впрочем, ни один из гостей ни разу этого не заметил. На деловых
обедах главным было количество выпивки. Вина и бренди. А этого добра у нас в
доме всегда хватало.
Джон носился по всему дому. Обедать с нами ему не разрешалось, но ничто
не могло удержать его в комнате. Он то выбегал в коридор, то болтался по
саду, строя мне гримасы в окна, то путался под ногами чинно беседующих
гостей. К тому же он все время рвался вмешаться в разговор с какой-нибудь
фразой, которую произносил нарочитым басом, вроде "Могу ли я взять грушу,
дорогая леди?" или "Что за чудное бургундское, сэр". Я все время удивлялась,
неужели он никогда не повзрослеет.
Частенько на эти обеды приглашали и дядю Хенинга. Однажды он устроился со
своей чашкой кофе рядом со мной на веранде, пока остальные гости разбрелись
по гостиной.
- Ну как дела, Хелен? - спросил он. - Много приходится заниматься?
Мне было неловко. Я никак не могла понять, имеет он в виду что-то
определенное или просто чувствует себя так же скованно, как я, и просто рад,
что нашел среди чужих знакомого собеседника.
- Все отлично, - ответила я.
- Когда ты заканчиваешь?
- Осталось учиться два с половиной года.
- А потом? Будешь поступать в колледж? Уже выбрала в какой?
- Пока еще не знаю. Наверное, надо. Скорее всего я остановлюсь на
медицинском. Или юридическом.
- А твоя мама говорила, что тебя привлекает подростковая психология.
- И когда она это говорила, дядя Хенинг? - быстро спросила я.
Он отвел глаза. Может, мне и показалось, но я прочитала у него на лице
выражение вины.
Не помню, - ответил он. - Кажется, когда я был у вас в гостях.
- Ну конечно. Где же еще? - отозвалась я, ощущая холодную дрожь
собственной двусмысленности.
Он замолчал, явно лихорадочно пытаясь себя убедить, что я ничего не знаю.
Он подсел ко мне, разомлевший от хорошей кухни и вина, и хотел
продемонстрировать дружелюбие, а я оказалась врагом, с которым надо быть
настороже Любой разговор таил в себе массу подводных опасностей, и я не
могла не восхититься прямоте, с которой он вышел из положения, задав
следующий вопрос:
- Ты что-то имеешь против меня, Хелен?
- Нет, - ответила я. - Ничего. С чего вы взяли?
- Мне всегда хотелось завоевать твое расположение, - продолжал он, - но с
тобой непросто разговаривать.
- Не уверена, что вы очень старались, - зачем-то возразила я, улыбаясь и
чувствуя, что и голос и улыбка неестественны.
- Возможно, ты и права, - согласился он и встал. - Но если тебе
когда-нибудь понадобится помощь - любая помощь - не стесняйся.
- Спасибо, - пробурчала я.
- Хенинг! - позвали его из комнаты, и он вышел. Все это было весьма
забавно. Я очень живо представила себе, как прихожу рано утречком в его
клинику, усаживаюсь напротив него и говорю:
- Мой дорогой дядя Хенинг, я перестала верить матери, потому что вы ее
любовник. Не могли бы вы прекратить эту связь?
Но самое интересное, мне нравилась его спокойная манера. Он никогда не
позволял себе резких замечаний, я никогда не видела его в плохом настроении.
В нем было что-то очень основательное, рассудительное и вдумчивое. Он
прекрасно подошел бы на роль школьного учителя или священника.
Когда гости уходили, папа начинал слоняться по комнатам, рассуждая о том,
что все прошло весьма удачно, а мама сидела тихо и почти ничего не говорила.
Именно в такие минуты между ними и случались почти незаметные постороннему
глазу, но опасные перепалки.
- Ты стряхнул пепел прямо на ковер, - говорила мама. - Три стакана виски
подряд для тебя явно многовато.
- Какие все-таки приятные люди, - отвечал папа. - Они высокого мнения о
моем бизнесе и так хорошо ко мне относятся.
- Ты так полагаешь? - отзывалась мама. - В следующий раз пригласи их
лучше в ресторан. Мне будет гораздо спокойнее.
- Но дом имеет такое большое значение, - возражал он. - И ты должна
присутствовать на вечере в качестве хозяйки. Это и дает личный контакт...
- Хм, контакт... Да.., пожалуй, я лучше лягу.
И она выходила из комнаты прямая, как палка. Мама ненавидела людей,
которые говорят дома о деньгах, и презирала ребяческое желание отца делать
вид, что он преуспевающий бизнесмен. Она придерживалась о нем другого
мнения, к тому же сама была настоящим снобом, хотя никогда в этом не
признавалась. В ее глазах первыми людьми среди представителей разнообразных
профессий были врачи, за ними следовали юристы. Она говорила "доктор
медицины" с таким выражением, будто называла какой-то прекрасный цветок, а
звание "судья муниципального суда" вызывало у нее восторженный вздох.
Поэтому-то она и хотела, чтобы я выбрала колледж по одной из этих
специальностей, хотя я вовсе не была склонна к серьезной науке. Впрочем, я
об этом мало задумывалась - впереди была масса времени.
В начале октября погода наконец начала портиться. После трех безоблачных
месяцев тепла и солнца ветер и дождь казались невыносимыми. Утром небо было
тяжелым и серым, и я вдруг ощутила, что перемена погоды связана с моей
жизнью. "Ты должна надеть сапоги и плащ, - сказала я себе, - и в этом наряде
(естественно, без шапки - носить шапку у нас в школе считалось смертным
грехом), возможно, станешь снова героиней любовной пьесы или некой новой
неизвестной драмы."
Однажды вечером под проливным дождем я отправилась к Вибике. Жила она
недалеко, и я шла по мокрой дороге, засунув руки в карманы. Замечательно
было чувствовать капли дождя на лице и волосах. Они напоминали слезы земли,
которая прощалась с летней любовью. Я думала о кораблях в море - там должно
быть бушевал шторм, и сильным мужчинам приходилось бороться со стихией за
свою жизнь.
- Ага, - воскликнула Вибике, открывая мне дверь. - Кое-кто уже тут. Мы
болтаем в моей комнате.
Здесь была Астрид со своей необъятной косметичкой. Она обалденно
подрисовала себе брови - до самых висков. С ней был Прибен, парень из
параллельного класса, который за ней ухаживал. Четвертого персонажа я не
знала.
- Это Бенни, - представила его Вибике.
- Меня зовут Бент, - добавил он, протягивая руку, - но все зовут меня
Бенни.
- Потому что он без ума от Бенни Гудмана, - пояснила Астрид.
- Он тоже играет, только не на кларнете, а на трубе.
- Ты музыкант? - переспросила я.
- Не совсем. Я играю, потому что мне нравится играть, вот и все.
Труба и сейчас была с ним, и он все время ласкал кнопки, будто хотел,
чтобы они ни на минуту не утратили тепло и нежность. Движение было нервным
и, видимо, бессознательным. Волосы у Бенни были пепельными, прямыми и
длинными, глаза - очень глубоко посаженными. Его длинные сильные руки, как
мне показалось, должны были принадлежат мужчине старше, хотя ему не могло
быть больше восемнадцати. Как только я его увидела, во мне вдруг что-то
дрогнуло. Это было предчувствие.
- О чем мы говорили? - спросила Астрид. - Ах да, о принуждении и
запретах. Если бы взрослые не заставляли нас делать одно или не запрещали
другое, мы бы доставляли им гораздо меньше волнений.
- И как бы ты себя вела, если бы у тебя была семнадцатилетняя дочь? -
поинтересовался Прибен. - Неужели ты ни разу не сказала бы ей: "Прекрати. Я
тебе это запрещаю."?
- Наверняка такое желание бы возникало, - согласилась Астрид, - но я бы
не стала ставить вопрос именно так. Я бы попыталась показать ей, объяснить,
почему того или другого не следует делать.
- Мы говорили о Водил, - пояснила мне Вибике. - Она две ночи подряд не
ночевала дома и сейчас сидит под домашним арестом. Ее запирают, как только
она приходит из школы, и выпускают только утром.
- Бодил дура, - заметила я. - То она появляется в школе в бриджах, и ее
посылают переодеваться, то прогуливает без конца.
- Бог с ней, - перебила меня Астрид. - Вопрос в принципе. Я хочу знать,
почему нельзя делать то или другое. Почему нельзя приходить позже, чем тебя
ждут родители?
- Но в этом нет никакой тайны, - заметил Прибен. - Если тебе говорят
придти в час, а ты появляешься в половине второго, то не надо, наверное,
объяснять, что ты нарушила обещание. Получаешь по шее, и знаешь, за что.
- А разве ты никогда...
- Конечно-конечно, но с девушками все совсем по-другому.
- Ха-ха, - заметила Вибике, - парням всегда позволяется больше только
потому, что они носят брюки.
- Все это вопрос доверия, - заявила Астрид. - Доверие и взаимопонимание
между поколениями больше не существуют. Я лучше проглочу язык, чем расскажу
что-то родителям.
- Так было всегда, во все времена, - возразил Прибен. - Двадцать-тридцать
лет назад с нашими родителями и два века назад с их предками.
- О, господи! - воскликнула Вибике. - Давайте поговорим о чем-нибудь
другом.
- Нет, это очень важно, - вдруг заявил Бенни, вставая.
"Боже, какой он худющий," - заметила я.
- Мы уверены, что мы такие умные, такие сообразительные. И еще мы
считаем, что молодость искупает и извиняет все. Но это не так. Есть еще
вопрос ответственности. А ответственность трудная штука, и почувствуй вы ее
на своих плечах, как я, вы бы согнулись до земли. Мы вступили в новую эпоху,
которую ни с чем нельзя сравнить, - это атомный век. И можете вы со всем
этим справиться? Наука, общество пережили революцию, а общественное сознание
никак не хочет этого не замечать. Может, мы делаем сейчас что-то, о чем
через пятьдесят лет будут говорить: "Они совершили ошибку, а мы за нее
расплачиваемся." Или наоборот: "С них началась новая раса людей - они
превратили Землю в рай." А вы говорите о каких-то глупостях - кто во сколько
пришел домой в субботу. От смеха можно сдохнуть. Отодвиньте горизонт! Все
эти разговоры для детской о непонимании отцов и сыновей вышли из моды и
устарели. Перед лицом атомной бомбы не имеет никакого значения, найдет
Астрид общий язык с матерью или нет. Если мы сможем контролировать бомбу, то
сумеем и все остальное. У нас есть шанс стать счастливыми, но есть и другой
- гораздо более вероятный - превратиться в радиоактивные скелеты. В наших
руках будущая жизнь. Жить или умереть? Вот вопрос. Быть или не быть! И я
хочу жить. Быть! Боже мой, я хочу играть на трубе и познать счастье! Но я
должен для этого потрудиться и потому буду бороться со всей дрянью.
Он снова сел. Его маленький монолог заставил меня затаить дыхание. Может,
он говорил слишком резко, но в его словах был огонь - настоящий огонь! Все
молчали. Никто не рискнул ни возразить, ни поддержать его.
- Ну и речуга, - протянул, наконец, Прибен.
- Ерунда, - смутился Бенни. - Ты послушай меня в среду на школьном
совете. Это будет речь для передовицы газет.
- Сыграй нам, - попросила Вибике. - Продолжи монолог - поиграй на трубе.
- Нет. Я не в настроении, - отказал он мрачно.
Астрид начала рассказывать Вибике что-то о новом ночном креме, после
которого кожа становилась похожей на персик. Я почти не раскрывала рта весь
вечер.
Потом Бенни пошел проводить меня домой. Он нес трубу под мышкой, и она
казалась частью его тела. Дождь перестал, но было довольно свежо, ветрено, и
первые осенние листья слетали к нашим ногам. Вдруг на углу он остановился.
- Подожди. Я, кажется, поймал, - сказал он, а потом приставил трубу к
губам и заиграл.
Я стояла, замерев от восторга. Я мало знала об игре на трубе, но музыка
показалась мне замечательной. Мягкие нежные звуки возникали ниоткуда и
терялись в садах. Мелодия должна была разбудить все окрестности, но кругом
стояли только молчаливые спокойные деревья. Я смотрела на его напряженные
губы и щеки, и боялась, что от напряжения последней октавы он рухнет
замертво.
Он отнял от губ инструмент и глубоко вдохнул.
- Это кусочек из "Бейзин Стрит Блюз". Скажем так - серенада для тебя.
- Спасибо, - я была по-настоящему тронута. - Тебе надо быть осторожнее, -
заметила я, - ты когда-нибудь сломаешься.
- Но ведь красиво, правда? Труба простейший инструмент, но в ней столько
поэзии. Если тебе одиноко и ты слышишь вдалеке пение трубы, то кажется, что
плачет зверь.
- Только когда тебе одиноко, редко услышишь трубу, - заметила я. - Да и
когда весело - тоже.
- Какая ты приземленная. Беда с этими современными девушками - они никак
не могут следовать за тобой в открытый космос.
Потом он сунул трубу под мышку и, не попрощавшись, повернулся и побежал
по до роге, перепрыгивая лужи. Я немножко обиделась, что он не сказал мне ни
слова, но, укладываясь спать, все время вспоминала его трубу и глаза.
Когда на следующий день я вышла из школы, то сразу увидела, что он ждет
на другой стороне улицы.
- Привет, - сказал он. - Мы идем ко мне.
- Кто это мы? - удивилась я его самоуверенности. - С чего ты взял, что я
пойду с тобой?
- Ну ты же хочешь. Пошли.
Он взял меня за руку и повел через парк и какие-то улицы к своему
старомодному двухэтажному дому. За всю дорогу он не сказал ни слова, и
наверное, мне надо было повернуться и уйти, но любопытство пересилило. Мы
сразу поднялись на второй этаж.
В его комнате оказалось совершенно неприбранно: в углу валялись грязные
рубашки, стол был завален книгами и бумагами. У одной стены стоял огромный
проигрыватель и лежала гора пластинок, на другой висела гитара, а на кровати
спала одинокая труба.
- Садись, - велел он.
Я села на краешек стула, решив, что через пару минут уйду. Вдруг внизу
хлопнула дверь и его позвали.
- Бент! Ты помнишь, что у меня вечером гости - будь дома.
- Хорошо, - отозвался он, а мне пояснил:
- Это тетя. Она любит, когда я развлекаю ее гостей перед партией бриджа.
Потом он направился к проигрывателю и поставил пластинку.
- Бенни, послушай, мне надо домой.
- Подожди. Я хочу, чтобы ты кое-что услышала.
Сам он лег на кровать, закинув руки за голову. Заиграл джаз - соло трубы.
Несколько раз он вскакивал и кричал:
- Вот! Вот! Слышишь!
Для меня мелодия не значила ничего, но я сидела тихо до самого конца
пластинки.
- Чудесно, да? - спросил он.
- Да. Замечательно.
- Только представь - на свете есть кто-то, кто пишет такую удивительную
музыку...
- Бенни...
- А басы! Какие басы! Ты заметила?
- Бенни, мне надо домой.
- Уже? Но ты же только что пришла.
- Но я же не знала, что ты меня встретишь. Мы уже договорились с Вибике,
она придет делать уроки.
- Но я должен еще почитать тебе свою речь. - Он бросился к столу, нашел
какой-то чисток и принялся быстро, но с выражением читать:
- Величайший враг современного человечества - одиночество. В наш
сверхмеханизированный век, мы забыли, что...
Я встала и направилась к двери.
- Пока, Бенни. Увидимся.
- Ну послушай, ты не можешь вот так уйти!
- Но я должна.
- Тогда приходи вечером. Как только они сядут за бридж, я совершенно
свободен.
- Хорошо. Я приду в девять.
- Дверь будет не заперта, поднимешься прямо сюда.
Он был похож на бурю, которая проносилась над твоей головой, и ты ничем
не мог ее остановить. Казалось, он знал все на свете. Я решила узнать о нем
всю правду, чего бы мне это ни стоило.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.1156 сек.