Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Алексей Зикмунд - Герберт

Скачать Алексей Зикмунд - Герберт


Мне все неприятно здесь, везде надрыв, словно бешенство связало людей.
Герберт докурил сигарету и потушил окурок. Кончилась пластинка, щелкнул
звукосниматель. Он услышал, как бабушка поднимается по лестнице. Герберт
метнулся к окну, закрыл его, потом бросил пачку сигарет на пол и толкнул ее
под диван, затем он рывком снял с полки альбом с картами наполеоновских
войн и уселся в кресло. Мальчик мой, что же ты спрятал от меня, я из ванной
услышала музыку и поняла, что ты приехал. А почему ты сидишь в темноте -
это портит глаза. Начинается чертовщина, - подумал он и посмотрел на
бабушку невидящим взглядом. Бабушка повернула выключатель торшера и карта
наполеона вспыхнула так, как будто к ней поднесли горящий факел. Она
расспрашивала его о поездке, а он отвечал не задумываясь над тем, что
произносит. Бербель вероятно забыла его может не совсем, - увидит,
вспомнит, но наверняка его лицо представляется ей весьма расплывчато. До
чего же старики бывают несносны - вот и бабушка, когда-то она была
молоденькой и вероятно симпатичной, даже наверняка она была симпатичной. А
теперь что осталось? - Одно неистощимое внимание к окружающим. Ее жизнь,
судьба ее внутренние вопросы и ответы самой себе - все это уже в прошлом,
теперь она мало в чем нуждается, много разговаривает, много спрашивает и
вовсе не чувствует себя стесненной от того, что мешает другим. У
большинства людей с возрастом исчезает такт. Доставшаяся по наследству
кровь стареет, как будто ей все равно куда и по каким жилкам бежать.
Врожденная стеснительность и такт, перепутавшись с приобретенным
воспитанием за долгую жизнь изрядно утомляют человеческую психику. Старики
по большей части откровенны, непоследовательны и даже смешны, редко
мстительны, часто немощны. А бабушка - что она чувствует, видя меня, и
каким я представляюсь ей в воображении. И у меня такое чувство, что она уже
в течении десяти лет разговаривает с трехлетним ребенком. Я, например,
убежден, что если я попрошу ее принести бутылочку молочка она будет
маленькая, с соской и делениями. Ты меня не слушаешь, - Герберт
бессмысленно смотрел в ярко освещенную карту. Ты не слушаешь меня, -
переспросила бабушка, пытаясь заглянуть ему в глаза. Ой, прости,
пожалуйста, я задумался. Ты сказал, что отец самый здоровый человек в
Швейцарии. Когда я это сказал? Да только что. Не может быть. Ты так и
сказал, Герберт. Значит я имел ввиду душевное здоровье. Мне кажется,
Герберт, что тебе совершенно все равно, что будет со мной и отцом.
Неправда, вы мне совсем не безразличны. Просто я думаю о Вас не как все.
Как же ты думаешь обо мне? Герберт состроил на лице мечтательное выражение
и сказал: Хорошо. Не огорчай меня, Герберт. Ладно не буду. Бабушка
смягчилась. Ужин я могу сейчас приготовить. Я ужинать не буду. Почему? Я
уже поел. И где же ты поел? Какая разница, есть я уже не хочу. Может, ты
выпьешь немного молока? Хорошо, молоко я выпью. Она проникает в мои мысли,
этого допустить нельзя, хотя возможно это случайность. Даже наверняка, это
самая настоящая случайность. Знаешь что, бабушка, принеси мне кусок сыра.
Сыр ты никогда не ел, Герберт. Что с тобой случилось? Ничего, просто пока я
разговаривал с тобой, кусок сыра стоял перед глазами, как наваждение. Через
некоторое время бабушка вернулась. В одной руке она несла высокий стакан с
молоком, в другой - тарелочку с двумя тоненькими ломтиками сыра. Она
поставила молоко и сыр на журнальный столик и села напротив него. Вот опять
начинается, сейчас она решила что я достаточно отдохнул. Ее забота дает ей
право вмешиваться в мой мир, но в конце концов никто не виноват, что у нас
есть родственники. Все равно она будет спрашивать, а я буду что-нибудь
отвечать. И ссориться с ней не хочется, вообще не хочется с ней говорить,
но я должен с ней говорить, чтобы не раскричаться. Знаешь, бабушка, я очень
устал. О том, что со мной происходило в Швейцарии, я тебе расскажу завтра.
А сейчас я пойду в ванну, а потом буду спать. Ты не хочешь разговаривать со
мной. Не в этом дело, я устал. Тебе приготовить ванну? Да, если можно.
Бабушка ушла, снова заскрипела, и снова Герберт представил себе девушку
Бербель сидящую рядом с ним. Ее густые волосы спущены на лицо, был виден
только курносый носик и часть губ. Мне холодно, подумал Герберт. Отчего? В
комнате очень тепло, а мне холодно. Подойди ко мне, - тихо сказал он. Ты
здесь ты стоишь, рядом, а теперь обними меня за плечи. Ну обними. Руки у
тебя холодные, разве это руки - это веточки засохшей маслины. Ты очень
сильный человек, - сказала Бербель. Какая же все-таки пустота, - подумал
он. Женщина страдает желанием видеть героя там, где его нет и быть не
может. Для них ощущение чужой пускай даже выдуманной героики переполняет их
самолюбие и делает его более заметным для них самих. В чужих подвигах, в
чужой силе и в чужих страстях женщина находит для себя иносказательную
поддержку. Пускай ищет. А может быть в опасности скрыто спасение. Он
попробовал оторвать ее руки от своих плеч и не смог. Мы с тобой просто
памятник. Откуда в ттебе такой пафос, - спросила она. Нет, Бербель, это
вовсе не пафос, это необходимость самовыражения, хотя дух мой совсем
несвободен - ты как-то притянула меня к земле и хочешь, чтобы я так
сливаясь с тобой стоял вечно. Барбель ничего не ответила, но плечи ее стали
еще теплее, и у него стали согреваться руки; наконец, руки у него стали
такими горячими, что их нестерпимо захотелось отдернуть, но другая мысль,
что ты, отнимая руки, разрушаешь скульптуру настойчиво стучалась в
сознание. Да какое мне дело до того, что она хочет пережить смутное время с
моими руками на своих плечах. Почему я должен не замечать истину, неужели
ей дороже поза. Я слышу шум, - едва слышно проговорила Бербель и в ту же
секунду он тоже услышал какой-то странный звук. Это было похоже на грохот
прибоя, звук становился все сильнее и сильнее, у Герберта начинают трястись
руки, от вибрации и шума предметы сдвигаются с места и автоматический
карандаш медленно придвигается к краю стола. Рев становится таким страшным
и оглушающим, что терпеть больше нельзя. Герберт и Бербель закрывают уши
руками. Памятник единству разрушен, каждый стремится охранять самого себя.
Да, решил Герберт, вот если бы несмотря на этот страшный звук все же
положить ей руки на плечи. А положи, что тебе стоит подсказывает ему некто
маленький и озорной, сидящий в самой мудрой глубине его существа. И он,
пересиливая себя, снова кладет руки на плечи девушки, а та в свою очередь
освобождает уши и кладет на его руки свои. И вдруг страшное слово "хайль"
постепенно стихает, оно становится округлым, мягким и, наконец, совсем
исчезает. Герберт слышит, как за спиной скрипит лестница. И еще сильнее
сжимает плечи девушки. Но вот дрожь пронзила все его тело, и он словно
очнулся. Он стоял по середине комнаты, сжимая спинку стула. Подумать только
- все что угодно можно вообразить, - решил Герберт и разжал руки. Дрожь
снова пробежала у него по спине, но это не была дрожь страха - скорее, это
была дрожь неожиданности. В эту секунду он почувствовал, что воображение
существует отдельно от личности и даже более - оно является предтечей
личности. И вот личность складывается, а воображение формируется.
Получается, что личность зависит от объема и качества информации, которая
проходит через воображение. Скажем так: богатому воображению окружающее
убожество не помеха, но так или иначе изначально ощутимое богатство
формируется на фоне убожества и теряет блеск своих видимых и явных
достоинств. Или вот, скажем, так - человек глубоко просветленный, но
ограниченный в силу своего догматического воспитания, его воображение в
случае изначально богатой окраски сильно препарировано средой. Лучше всего
воображение развивает не наглядность, а подразумевание ее. Скажем, малыш
увидавший вокруг себя много красивых и непонятных предметов, при всей
нищете дальнейшей своей жизни, будет не в силах уничтожить воспоминание об
этих предметах. Непроизвольная жажда желания воскресить, превратить
воспоминание юности в реальность будут в дальнейшей жизни человека рождать
комплекс предрассудков, близких к состоянию психического заболевания. Ах,
Герберт, как было далеко его сознание до конкретных формирований подобных
размышлений. Существуя на уровне чувственных ассоциаций, он стоял на первой
ступени посвящения в суть, отдаленную от человека тысячами биологических
лет. Он посидел в ванной, обуздал воображение и вышел оттуда немного
теплым, совершенно реальным, даже чуть ироничным. Завтра позвоню ей,
потерпит. Я делаю вид, что она терпит, а на самом деле я едва сам сдерживаю
себя, чтобы не побежать к телефону. Однако ноги сами привели его к
аппарату, стоящему в коридоре на этажерке. Негнущимся пальцем он набрал
номер - от предвкушения разговора с Бербель у него стало дергаться веко и
засосало под ложечкой. В трубке послышался какой-то щелчок, будто ногтем
щелкнули по мембране, сразу очутилось пространство, открылась почти
космическая пустота - эта пустота была ответственной пустотой мгновения
перед временем. И, конечно же, Герберт не мог знать, что номер находится
под контролем политической полиции. На двенадцатом сигнале трубку сняли и
знакомый заспанный голос ответил. Я приехал. Да я слушаю. Я говорю, что
приехал. Кто это говорит? Это Герберт, - уставшим и почти равнодушным
голосом произнес он. Наконец, она пришла в себя и стала что-то соображать.
Откуда ты звонишь, когда ты вернулся? Эти два вопроса последовали один за
другим, и он понял, что она проснулась. Я только приехал, - сказал он и
почувствовал, как пустота в трубке стала уже совсем беспредельной. Я почти
забыла, как ты выглядишь. Эта ее фраза прозвучала как голос из далекого
прошлого. И что же мне теперь делать, - спросил он, думая, что услышит
что-то подобное. Не знаю, а что ты предлагаешь?

Но она сказала: Приезжай ко мне.

- Прямо сейчас? - спросил он.

- Да, прямо сейчас. Он еще не высох до самого конца, но уже шел по темным
улицам города в гости к девушке, о которой в Швейцарии почти забыл.
Безлюдный настороженный город окунул его в тяжелое предощущение катастрофы.
Чем ближе он подходил к дому Бербель, тем сильнее становилось чувство
страха. Парадное оказалось незапертым, а сам подъезд был хорошо освещен, и
Герберт увидел, как на верхней лестнице между двумя бронзовыми женщинами с
матовыми электрическими шарами в руках ползало неуклюжее существо, похожее
на обезьянку. Один чулок у нее был спущен до самой щиколотки. На вид
существу было лет двадцать пять, оно ловило толстого кота, который
благополучно переходил с одного края лестнице на другой. Увидев Герберта,
существо смутилось. Вы к кому, - спросило оно и выпрямилось. Я к Бербельб,
она ждет меня, она очень просила меня приехать, - говорит Герберт, как бы
оправдывая свой поздний приход, - есть вопрос, который она не может решить
сама. Что же за вопрос? - спросила консьержка - она не желала прекращать
разговора и как ребенок была готова разрушать все условности общения.
Отделавшись от нее, Герберт поднялся на лифте, дверь в квартиру Бербель
была приоткрыта, а сама она смотрела сквозь щелку. Входи, я чувствовала что
ты где-то близко, уже десять минут я волнуюсь, - все это она сказала сразу
как выдохнула. Проходя через прихожую Герберт ощутил знакомый запах духов -
его он хорошо запомнил: это были духи женщины Айрис, которая в Швейцарии
принадлежала американцам. На Бербель было длинное платье с зеленым бантом,
ее роскошные золотые волосы были собраны на затылке в пучок. Однако лицо ее
выглядело уставшим - это было будничное лицо, такие лица Герберт часто
встречал и на улице, и в метро. Теперь в этом лице не было строгой
красивости, которая одновременно и восхищала и отпугивала его. Ореол
сказочности, который он сопрягал с ее образом, пропал.

- Знаешь, я совсем помешалась на тебе, пока ты был в Швейцарии, я очень
плохо спала. У меня растроился желудок, появилась мигрень, сон покинул меня.

- Сочиняет. - решил Герберт, но стал еще более внимательным. Все ее фразы
похожи на монолог из великосветского романа. Читая такой роман, хорошо
понимаешь, что монолог существует в отрыве от реальной среды - монолог
таких второсортных романов существует просто для того, чтобы существовать,
а не для того, чтобы действовать на сюжетную канву произведения.

Речь Бербель в самом деле существовала как самоцель, а не как средство для
развития их отношений. В конце-концов я тоже могу наполниться впечатляющей
пустотой, и сам я легко могу поверить в значительность этой пустоты. А я, я
- Бербель, как я мучился без тебя.

- Правда, ты думал обо мне? - воскликнула она. В этот момент Герберту
подумалось, что вот таким и должен быть настоящий кинокадр, это немножко
взволновало его. Я все время думал о тебе, особенно ночью, мысли о тебе не
давали спать.

- А что же ты - ты все время здесь, в Берлине?

- Вообще-то я собиралась к тете в Кельн, но она почему-то не звонит. Но я
часто бываю на вечерах и даже в опере, однако это все-таки утомляет. Мне
сестра рассказывала, что до того, как она вышла замуж, в Берлине было
веселей.

- Ну вот, я приехал, теперь тебе будет весело.

- Вчера вечером отменили концерт Малера - играли Баха, есть сведения, что
Малер враждебен духу германской нации.

- - Откуда ты это знаешь?

- - Ах, Герберт, мир полнится слухами. Почти каждый радуется, когда вокруг
него происходит что-либо интересное, но это случается редко - ведь в мире
так много обычного.

- И вообще, что ты говоришь, Бербель, как музыка может быть враждебна духу
человека?

- Я не говорила о человеке, я говорила о нации.

- А разве нация и человек не одно и то же?

- Видимо, нет, Герберт, нация заключена в канонах и представлениях, а
человек в коротком отрезке времени, в которое он попадает по воле природы.

Берьель слегка ухмыльнулась.

- Ты очень умная девушка, возможно, что вскоре ты станешь не менее умной
женщиной. Даже при свете одного бра было видно что она покраснела и
опустила глаза, отчего стала похожа на кающуюся грешницу, нарисованную под
куполом собора.

- Знаешь, что у меня есть? - спросила она, когда с лица сошла первая краска.

- Ну что?

- У меня есть голландский ликер. Она пошла на кухню и зажгла свет, на столе
стояла бутылка зеленого цвета. Бербель отодвинула штору и открыла балконную
дверь.

- Пойдем на воздух, - предложила она.

Герберт кивнул. Они вышли на балкон. Он держал в руках зеленую бутылку, она
- два фарфоровых стаканчика.

- Садись, Герберт. В голосе Бербель появились материнские нотки. Она
принесла штопор, и Герберт неумело ввинтил его в самый край. Назад штопор
вылез, не зацепив пробки.

- Дай-ка я, - попросила Бербель. Она поставила бутылку между ног и
аккуратно погрузила штопор в самый центр. При этом лицо ее выражало степень
крайней сосредоточенности. Герберт сидел в качалке и разглядывал небо. По
небу плавали многие звезды - названия их он не знал, но чувствовал, что они
не спроста расположены так далеко. Видимо, в большом отдалении от земли
была скрыта мудрая истина, позволяющая звездам сохраняться. Бербель разлила
ликер по стаканчикам. Надеюсь, этот вечер нам будет приятен, - сказала она.
Уже ночь, Бербель, - поправил он. Да это не имеет значения, Герберт. Вечер
- это любое время ночи, если мы не спим. Значит, эта ночь будет лишена
собственного имени, а вечер превратится в рассвет. Видимо все и будет так,
если только мы не заснем, - подумал он. Ты хочешь спать? - спросила девушка.

- А я и сплю - что это, если не сон наяву? Вот ты, например, зеленый ликер,
звезды над головой.

- Ты фантазер.

- А ты, разве ты не фантазерка, разве осколок от мечты так уж и плох?

- Осколок нельзя сохранить, Герберт, но порезать им душу так же легко, как
руку кусочком стекла, хотя боль иногда бывает приятной, она даже лечит.

- От чего, например?

- Ну, например, от страха - когда очень-очень больно страх перестает
действовать, он уже не объясняет и не убеждает, а только бесполезно и тупо
волнует. Мне вот боль не нужна - я вполне здорова.

- Ну хорошо, а когда ты смотришь на звезды, ты не чувствуешь ничего помимо
того, что ты видишь из?

- Ну почему же, мне нравится их цвет, нравится темнота неба, его
загадочность.

- Вот наконец ты нашла слово.

- Загадочность. Ты чувствуешь, как под воздействием этого слова расширяется
спектр твоего впечатления.

- Прости, Герберт, я прерву тебя, - она рассмеялась. Три дня назад я
танцевала с одним юношей. Он очень сильно отличался от тебя.

- Чем же?

- Да он легче, проще - ты все усложняешь, так как ты думаешь, не думаю
сейчас.

- Ты тоже так думаешь не так как сейчас.

- Да, я знаю, но это плохо. У каждого времени должен быть свои проводники.
Не знаю, как у каждого, но у этого времени проводников быть не должно.

- Давай, выпьем за звезды, - предложила она.

- Давай, или за тысячелетний Рейх.

- Тише ты, кругом уши.

- А почему я не могу выпить за Рейх?

- Почему не можешь? Пей, если хочешь.

- А ты не будешь?

- Я не буду.

- Почему?

Бербель наклонилась над его ухом и тихо произнесла: Я хочу чтобы
тысячилетний Рейх рассыпался в один день.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.1245 сек.