Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Научно-фантастическая литература

Андрей Дмитрук - Ветви Большого Дома

Скачать Андрей Дмитрук - Ветви Большого Дома


Хотя в наши дни каждый знает, что достоверные случаи проскопии --
предвидения -- никакого касательства не имеют к гаданию, все же на душе у
меня кошки скребли. Не исправили настроение даже последующие озорные
глупости девчонок. Марите, Хосефа и еще две-три умницы их возраста поперлись
на овечью ферму, ловить в темноте животных: которая ухватит барана, та в
течение года выйдет замуж. "А за какое место хватать?" -- пискнула самая
младшая...
Через полмесяца меня вызвали в учебный город и дали самостоятельное
задание по практической истории. Серьезное, выпускное.
А утром тридцатого января за мной пришла допотопная, точнее,--
доатомная колымага с шумным и чадным бензиновым движком. Впереди сидел
водитель в кожанке на меху, с бритым затылком и висками -- все воспроизвели
очень основательно. Старина глухая, жутковатое время неорабовладельческих
империй; сверхцентрализация и сверхдеспотизм, как никогда ранее обеспеченные
на громадных просторах благодаря огнестрельному оружию, автомобилю и радио.
Мы заехали далеко в лесную зону города, туда, где я никогда не бывал.
Над голыми черными кронами горделиво покачивался белый купол, вытянутый
кверху, точно куриное яйцо.
Открылась истоптанная снежная поляна, набитая народом, уставленная
автомашинами. Я подивился тому, сколько Манев набрал статистов, как подробно
их одел и каким умелым оказался режиссером. Были тут и кинооператор в
бриджах, крутивший ручку своего ящика," и строгие милиционеры, и седобородые
академики, и военные с деревянно-прямыми спинами... и, кажется, все с
немалым удовольствием играли свои роли. А посреди поляны хоровод багровых от
напряжения парней в шинелях и буденовках держал колышущегося белого гиганта
на веревках, словно лилипуты пьяного Гулливера.
Выйдя из машины, я поднял голову и увидел черного человека,
подвешенного к шару-прыгуну. Он медленно поднимался рядом с боком
стратостата, прочерченным бороздами, будто китовье брюхо. Человек в
последний раз проверял целость швов. Вокруг свешивались стропы, точь-в-точь
лианы, обросшие инеем.
Действие развивалось согласно знакомому мне сценарию. Меня свели с
двумя товарищами по полету, также одетыми в неуклюжие костюмы с подогревом.
Раньше я никогда этих людей не видел... Вперевалку прошли мы через
расступившуюся толпу. Командир наш, светловолосый, чеканнолицый, настоящий
былинный богатырь, принял от военного в высоких чинах расшитое красное
знамя. Военный был хмуро-торжествен. Я тоже вовсю священнодействовал,
прикладывая рукавицу к шлему... И вдруг почувствовал, что мне совсем не так
забавно, как должно быть во время столь архаичной церемонии. В скупом
ритуале читались и благородство, п величие. Я стоял, затаив дыхание; даже
глаза пощипывало... "Когда страна быть прикажет героем, у нас героем
становится любой". Кажется, те же годы...
Клубы пара перестали вылетать из командирского рта вместе с литыми
твердыми словами. Последние рукопожатия, блицы фотоаппаратов... Цепляясь за
веревочную сеть, взобрались мы к люку гондолы. Гондольная команда цепко
держала стальной шар, упиралась в пего плечами, будто актеры в революционной
аллегории: Красная Армия -- опора всей Земли... Сквозь стены, антимагнитные
и хромоникелевые, услышал я зычный, тренированный на плацу голос хмурого
военного:
-- Выпускайте!
И крики любующегося собой стартера:
-- Э-тдать поясные! Э-тдать гондолу!
В иллюминатор я видел, как бросили канаты и отбежали красноармейцы.
Затем гондола лифтом пошла вверх. Слабость в коленках и беглая тошнота
отметили миг невесомости...
Следующие часы, до последних роковых секунд, мы самозабвенно работали,
только иногда заправляясь горячим чаем из термосов,-- а стратостат наш белой
свечой несся в гулком пустом пространстве, один-одинешенек, словно до сих
пор никто не бывал на таких высотах. Иллюзию нарушали только расчерченные
щиты и башни на горизонте, верхнею гранью многие вровень с нами и выше --
оставленный на удивление потомкам район мегаполиса Москва-Большая...
Кабина была тесна и напичкана уймой примитивных датчиков: высотомеров,
анероидов, вариометров... Рядом с рыбьим оком перископа пришпилен был
портрет усатого шахиншаха в застегнутом под горло френче. Мы трудились,
забирая пробы воздуха, фотографируя облака и землю в разрывах между ними,
следя за стрелками, за самописцем метеорографа, за тем, как вспыхивают
космические частицы в паровой камере Вильсона -- а русый наш красавец
командир время от времени отрывался от приборов, чтобы ликующе бросить в
микрофон: "Земля, я -- Сириус! Штурмуем двадцатый километр... двадцать
первый!" Как будто все было по самому большому счету, и все -- впервые; и
никакой черт не заставил бы меня сейчас лениться, узнавая узнанное триста с
лишним лет назад.
И мы, честное слово, не замечали нарастающей банной духоты и капель,
все чаще катившихся по нашим лбам, и обморочной тяжести в груди -- не
замечали, пока это не стало вдруг нестерпимым. Тогда второй мой товарищ,
чернявый и подвижный, игравший "роль" конструктора стратостата, врубил
вентилятор, чтобы прокачать воздух через патроны для поглощения углекислоты.
Но с вентилятором что-то было не то, и закружилась в кабине пыль, словно
летом на горячем пустыре, противно садясь на мокрую нашу кожу, забиваясь в
глотку...
Должно быть, в эти лихорадочные минуты кто-нибудь из нас неловко дернул
клапанную веревку, и она зацепилась снаружи за один из приборов, коих немало
было размещено на боках нашего баллона. Когда обнаружили мы слабину, было
уже поздно; слишком много газа утекло через клапан, белый праздничный шар
худел ежесекундно на сотни кубометров и хотя бодрился, порою взмывая на
сострадательных воздушных потоках, но тем не менее уже неотвратимо падал.
Весь балласт, полтонны свинцовой дроби, отправили мы за борт...
Напрасно. Меня рвало, просто наизнанку выворачивало, изнутри болью
взрывалась голова. "Конструктор" с хрипом катался по дну гондолы, и только
командир, держась нечеловеческой волей, что-то еще выкрикивал по радио от
имени "Сириуса".
...О, как помню я надсадный вой рассекаемого воздуха и сжигающее
удушье! Когда гондола уже пробивала нижние плотные облака и влага кипела
пузырьками, испаряясь на ее раскаленной броне,-- вместе с муками телесными
пережил я жестокий душевный разлад. Чуть с ума не сошел, решая: обращаться
ли мне к Великому Помощнику? Спутники мои даже не думали об этом... Может
быть, катастрофа запланирована, как своеобразный суровый тест, и я своей
несдержанностью заслужу низкую оценку? Испугался мальчик... А если наоборот
-- все происходит всерьез? Тогда надо срочно телепатировать Помощнику, иначе
он вмешается лишь в момент моей физической гибели, удара оземь, и я успею
испытать неописуемую боль... прожить миллисекунды с раздробленными в кашу
костьми, с разлетающимся мозгом... говорят ведь, что собственное
предсмертное время бесконечно замедляется! Надо -- не надо, надо -- не
надо...
Признаюсь честно: я завыл, как раненый зверь, и вцепился зубами себе в
ладонь.
Где-то над самой льдистой Яузой, на которую валился стратостат, визг за
иллюминаторами перешел в басовое ворчанье, расплылся и утих; падение
сделалось плавным... Я ощутил нечто, подобное приходу сна после утомительной
прогулки, и с благодарностью смежил веки.
Первым, что увидел я затем, был искристо-сиреневый, уютно гудящий,
вроде бы и нематериальный, но ощутимо упругий шар. Я сидел напротив в
кресле, а шар лежал на полу среди тепличных чудес, всяких там пряничных
пальм, эпифитов и гибискусов. Это был наш регенераторный центр.
Значит, немало у меня сгорело нервных клеток, да и сердце, видимо, было
надорвано перенапряжением, если понадобилось засовывать меня в искусственную
матку -- регенератор. Велизар смущенно улыбался в свои нелепо-пышные
смоляные усы, свисающие ниже подбородка. Он у нас оригинал, Манев: однажды
став плешивым, бреет голову вместо того, чтобы регенерировать себе
нормальные волосы. Наверное, кто-то сказал ему, что так внушительнее.
Бритоголовый и усатый, Манев похож на средневекового турка.
Кроме наставника по практической истории, стоял надо мной и выпуклыми
желтыми глазами разглядывал меня, точно некую редкость, неизвестный мне
сутулый высоколобый мужчина.
-- Ну, как, отважный аэронавт? -- игривостью маскируя снедавший его
стыд, вопросил Манев.-- "Тебя я, вольный сын эфи-ира..." Все в порядке?
Велизар переглянулся с желтоглазым, и тот сказал тоном проигравшего
сражение полководца перед солдатами:
-- Мы должны перед вами извиниться, Имант.
Я вяло кивнул -- как всегда сразу после лечебного обновления, тело
одолевала ломота. Мне так и казалось, что они должны просить прощения. Кем
надо быть, чтобы с нашей техникой не обеспечить надежности прадедовских
механизмов!..
Потом мне пришло на ум, что они хотят извиниться за другое -- за то,
что специально подстроили катастрофу. Но если так, то с какой целью?
Понаблюдать реакции гибнущих, собрать экспериментальный материал?..
-- Нет, брат, ты про нас слишком плохо не думай! -- замотал головой
Манев, отлично владевший биосвязью.-- "Не судите, да не судимы будете..."
Он снова покосился на желтоглазого, и тот сказал:
-- Дело в том, что никакого полета не было, Имант. Это не натурный
запуск.
Тут я мигом уразумел и чуть было не выругался по-латышски.
Галлюцинаторный тренажер, психоимитация! То-то я дивился, как Манев собрал и
одел этакую толпищу!.. Должно быть, я все время просидел в том автомобиле --
вернее, в камере тренажера, замаскированной под бензиновую колесницу. Но
ведь тогда, черт побери, Манев и его дружок оказываются просто подлецами!
Пспхоимитация идет строго по программе: значит, вне всяких сомнений, меня
специально мучили и пугали неминуемой гибелью.
Я сказал им об этом. Они дружно кивнули, но желтоглазый уточнил:
-- Да, программу составляли мы, но при этом ослабили все воздействия по
сравнению с подлинными. Однако следящий компьютер протестировал вас и решил
снизить защитный порог. Может быть, машина переоценила вашу стойкость?..
Он верно рассчитал, хитрюга. Я не мог признать себя слабым, менее
мужественным, чем то решила машина. И я смолчал. Тем более, что мне
наговорили кучу похвал: и вел-де я себя наилучшим образом, и собран был, и
храбр, и сообразителен; и не только заслужил лучшую выпускную оценку, но
стал звездой, гордостью учебного города.
Одним словом, толково меня успокоили... Но вот прошло несколько дней, и
снова я заволновался, ощутил подвох. Горчичное зерно сомнения заронил в мою
душу Ишпулат Акбаров, приятель из младшего предвыпускного потока. Ишпулат
бредил воздухоплаванием. На диплом он готовил проект какого-то мастодонта
меж дирижаблями, невероятно грузоподъемного и комфортабельного. Приятель мой
считал, что пора вернуться времени неторопливых путешествий над миром --
человек давно перестал спешить и может себе позволить зависнуть на час или
на день, сидя с бокалом вина в летучем ресторане, где-нибудь над цветущей
дельтой Янцзы или над синими фиордами Норвегии... Так вот, Акбаров сообщил
мне, что он отлично знает желтоглазого. Зовут того Ян Шприхал, и никакой он
не кибернетик и не медик, а как раз реконструктор аппаратов легче воздуха,
наставник аэростатной группы...
Затем случай свел меня с девочками из начального потока: на дружеской
вечеринке крутили они собственной работы видеофильмы. Одна из них, снимая
зимнюю жизнь леса, вдруг наткнулась на пустошь, набитую странно одетым
народом... А потом... Явственно дрогнули руки у снимавшей девицы. Стратостат
наш коснулся туч, и пестрое сборище, заколебавшись, растаяло: милиционеры,
военные, бородатые профессора.
Наступила полная ясность. Не было никакой психоимитации, Мапев и
Шприхал загнали меня в самый настоящий стратостат, окружили армией дотошно
сделанных видеотактильных фантомов, но, но нашей современной
самонадеянности, не учли одного: что машины и механизмы прошлого, в отличие
от нынешних, могут выйти из строя. И когда баллон испустил дух, Шприхал и
Манев успели подхватить меня лишь у самого речного льда. А потом решили
скрыть свою вину и принялись изощренно лгать.
Мог бы я по этому поводу обратиться в суд чести корпорации наставников
или даже в Координационный Совет; мог бы и не обращаться, а созвать сход
учебного города и при всех педагогах и воспитанниках потребовать объяснений.
Но я положил себе сначала посоветоваться с Бригитой.
Она как будто ждала чего-то подобного... Выслушала меня с
брезгливо-снисходительной усмешкой и заявила:
-- Все бессмысленно -- и суд, и сход. Мужчины, воспитанные мужчинами и
дожившие, до зрелых лет, этически безнадежны. Это примитивные киборги,
знающие лишь свою цель.
-- Ага... Стало быть, все проглотить и спокойно сдавать следующие
экзамены? Сделать вид, что я верю Маневу, продолжать ему подчиняться?..
Гита моя подумала немного, сдвинув брови, и вынесла окончательный
приговор:
-- Нет. Ты должен объявить о случившемся по мировой сети. Пускай сами
судят, разбираются, наказывают... Выскажись -- и уходи из учебного города.
Ты достаточно много знаешь и умеешь, а эти церемонии с париками, мантиями и
вручением диплома...
Она махнула рукой, стирая в моем сознании последние остатки
учебно-городского патриотизма.
-- Куда же я пойду? -- спросил я, заранее зная ев ответ и зная также,
что я ничего не имею против...

7. Одиннадцать шагов из угла в угол веранды, одиннадцать туда и
одиннадцать обратно. Грозовые тучи накапливаются за Дунаем, еще медленно
ползут минуты. Молчит, молчит видеокуб. Когда и чего ожидал в последний раз
Петр Осадчий с таким нетерпением, под поршневые удары сердца? Одиннадцать
шагов... Может быть, еще более тугим, удушливым было ожидание, когда
бесконечно долго бросала океанская волна его плот на коралловые рифы Рароиа?
Или раньше, под стальными кряжами Сибирска, во владениях урбиков?..
Об урбиках он и принудил себя думать, меряя шагами веранду своего дома
в историческом заповеднике Сент-Эндре -- Вишеград -- Эстергом. Поворот реки
был величав и гладок, невысокие горы на обоих берегах уютно зелены и
пустынны, и лишь над одной вершиной серели зубцы угрюмой крепости,
построенной венгерским королем Бэлой Четвертым. Некогда в цитадели, с
современной точки зрения удобной для жилья не более, чем родовой склеп,
ютился целый народец: гарнизон с женами и детьми, со скотом и птицей, с
запасами воды и зерна. В дни осады крепость была автономной, точно
орбитальная станция. Все человечество оказывалось extra
muros[18], и вмешательство его выглядело, как набег штурмовых
колонн. Не происходит ли сейчас нечто подобное? Не возникают ли вместо
одного -- десятки, сотни микрочеловечеств и даже моно-человечеств,
старательно отгораживающихся друг от друга? Многие из них уже готовы лить
кипящую смолу и метать ядра, лишь бы отбиться от общеземных забот... После
всех исторических конвульсий, оплаченных великой кровью, мир вроде бы выбрал
путь праведных, путь к воплощению вечной триады: добро-красота-истина. А
если все эти урбики, амазонки и просто самоуглубленные одиночки под опекой
Великого Помощника разбредутся в разные стороны? Большинство троп будет
тупиковыми, губительными -- именно потому, что они не приведут к
добру-красоте-истине...
Петр вырос в редко встречающейся семье без родителей. Ее составляли
трое братьев и сестра -- дети одного отца, но разных матерей. Мать двоих
старших, Петра и Даниила, разошлась с отцом, оставив ему обоих сыновей. Мать
младших детей, Климента и Юлии, совсем молоденькая, признала себя
неспособной к воспитанию и, более того, сочла свое влияние на детей вредным,
а потому поселилась отдельно. Отец, очень ее любивший, но не менее
привязанный к потомству, буквально разрывался между их старым домом в
Сицилии и усадьбою второй своей жены на Оби. При очередном обновлении
организма он предпочел ослабить одно из враждовавших чувств -- любовь к
детям... О нет, их совместная жизнь могла бы продолжаться, отец был
человеком порядочным и деликатным,-- но тринадцатилетний Петр предпочел
завести собственный дом и самолично опекать младших...
Безусловно, он навещал и Сибирь, и Сицилию: однако действия Петра, как
главы семьи, были вполне самостоятельны. Многое удавалось, хотя и не всегда
легко. Вынужденные надеяться только на себя, четверо детей шагали к зрелости
куда быстрее, чем их сверстники. Надо было видеть, как до седьмого пота
натаскивает упрямый Дан легкомысленного Клима по эвроматике, а малышка Юля в
это время, закусив губу от усердия, вносит в комнату на подносе
собственноручно приготовленный пирог!.. Может быть, они меньше, чем их
одногодки, резвились и играли, зато прослыли среди своих друзей
исключительно надежными и рассудительными.
Только один раз учинил Петр сногсшибательную глупость -- как-никак,
было ему тогда неполных пятнадцать... Они в очередной раз отправились
повидать мамашу Клима -- слава богу, хоть Юльку с собой не взяли!
После обременительного свидания, на котором бестолковому вихрю слез,
поцелуев, упреков и хохота противостояли сдержанные улыбки детей, Дан
попросил Петра выполнить давнее обещание -- показать заброшенный мегаполис.
Итак, они снова вызвали гравиход и полетели в город Сибирск, некогда
подмявший три областных центра пятидесятимиллионный мегаполис, один из самых
крупных в Федерации Евразии и Северной Америки, иначе -- в Аме-россии,
положившей начало всемирному объединению; ныне -- ветшающий, почти мертвый
Сибирск, не счищенный с лица Земли единственного из-за этого почти, из-за
странной, болезненной жизни, теплившейся в сталебетонных недрах...
Его кольцевые тоннели, горизонтальные уровни и лифтовые стволы, кое-где
слагавшие толщу высотой с Монблан, были полны круглосуточным бесцельным
движением и неумолчным шумом. Дряхлея, прогибались перекрытия; отпадали
люки, лопались трубопроводы, садился усталый металл, коробилась пластмасса,
трещины бежали по стеклу, вспыхивали давно лишенные питания фонари на
уровневых проспектах...
Пробравшись вдоль горизонта "эпсилон" до вертикального ствола
"юго-восток-137", увидели братья свалившийся с эстакады линейный экспресс:
он не заржавел и не потускнел, поскольку был сделан из нестареющих
материалов, он лежал грудой колоссальных бело-голубых игрушек, приводя в
бурный восторг малыша Клима. А дальше открылся пустынный стадион, районная
арена на двести тысяч мест, и они сыграли там в футбол подобранной тут же
облезлой клеенчатой сумкой; а сумка, надо полагать, упала из находившегося
полууровнем выше супермаркета размером со стадион, откуда до сих пор несло
гнилыми овощами.
После того, как Петр блистательно провел очередной "мяч" в ворота,
защищаемые Даном, тот раздраженно заявил, что игра ему надоела. Они покинули
зловеще гулкую чащу высоченных трибун -- один из секторов осел, видимо,
подмытый почвенными водами. Впереди, за просторной набережной с двумя-тремя
скелетами электромобилей, лежал пешеходный мост через Томь -- черную,
маслянистую, слабоумно говорливую Томь в ?келезобетонном корыте, Томь, более
двух веков не видевшую солнца.
Скоро им вовсе расхотелось играть, прятаться друг от друга, разбить
случайно уцелевшие стекла. Тишина все сильнее гнула долу, всеобъемлющая,
лишь подчеркиваемая безумным лепетом реки, далекими грохотами и близкими
противно-одушевленными скрипами и царапаньями. Клим первый это высказал:
наверх, наверх, к небу, пускай даже не синему, а самому злому и дождливому.
"Небо где, небо?"--скулил Клим.
Обратный путь оказался нестерпимо долгим, путаным; к тому же в заречной
темноте словно бы кто-то ждал, пока они обернутся спинами, чтобы броситься
вдогонку, и этот кто-то даже пару раз выдал себя тяжкими, с подвыванием,
вздохами -- или то пленный ветер бродил среди решетчатых опор?..
Воззвать к Великому Помощнику: "Забери нас отсюда!"-- они стыдились, а
стыд был пуще страха... Поколебавшись немного, Осадчий-старший объявил, что
они будут пробиваться по кратчайшей -- вверх, к небу! Точнее, попробуют
запустить один из лифтов вертикального ствола "юго-восток-137".
Но, надо полагать, плохо разбирались самоуверенные юнцы в отжившей
технике. Сумели выжать малую толику энергии из аккумуляторов, сдвинули с
места многотонные громады кабин и противовесов, однако сами, Петром ведомые,
вбежали сдуру не на площадку перед пассажирским входом, а на грузовую
платформу, предназначенную втаскивать ящики и мясные туши в лифт
супермаркета; и платформа двинулась, унося их в широченный дверной проем, но
что-то панически проскрежетало под ногами, и повалил вонючий резиновый дым,
и платформу заклинило между гигантскими сдвигающимися створками. Двери лифта
уже сминали трубчатые борта по обе стороны от ребят; и все же мальчишеский
стыд удерживал их от призыва к Помощнику, позорным считалось в "семье" Петра
обнаруживать слабость. Через несколько секунд великая нянька Кругов Обитания
приняла бы телепатический крик раздавливаемой плоти...
Однако, не доехав до полуметра, замерли сокрушительные двери.
Братья сразу увидели того, кто спас их, раскрыв неприметный шкафчик на
стене колодца и что-то переключив там, внутри. Спаситель был мал ростом --
должно быть, мальчонка не старше Клима... должно быть, потому что голову его
полностью скрывал глухой шлем, оснащенный наушниками, антеннами и сигналами.
Вокруг стояли взрослые, образуя почтительную свиту, словно у принца крови. С
головы до ног каждый был запакован в плотную ткань, металл и кожу; у одного
на лице -- прозрачное забрало, у других безобразные темные очки, маски от
противогазов.
Лязгая подкованными сапогами, спаситель взобрался на платформу и встал
перед тремя братьями. В руке у него был мощный электрический фонарь, из-под
шлема, выглядевшего как орудие пытки, торчал бледный решительный подбородок,
глаза прятались в тени козырька.
-- Чего вы здесь ищете?--спросил ребенок, и как бы в ответ ему меж
пандусов и ферм раздался давешний завывающий вздох, теперь куда более
близкий.-- Чего, могу я узнать? Приключений? Игрушек? Тайны?
-- Н-нет!... -- запинаясь, ответил Петр. Малец был ему чуть выше пояса,
но производил жуткое, гнетущее впечатление.-- Мы просто давно хотели тут
побывать... посмотреть, как жили когда-то люди.
-- Если нельзя, мы уйдем,-- примирительно сказал Дан.-- Не сердитесь на
нас, пожалуйста.
Дан протянул руку Малышу, но тот возмущенно отдернул свою -- в
огромной, из кожаных пластин сшитой перчатке. Тогда Клим, все время
прижимавшийся к Петру, не выдержал и тихонько заплакал.
-- Нельзя? Отчего же? Наоборот!--хрипло, с вызовом сказал спаситель.--
Здесь должен побывать каждый землянин. Ходите. Смотрите. Думайте. Это
истинная родина людей. Ум и талант проявляются в ограничении. Мудрость -- на
грани тьмы и света. Хотите видеть миг истинного счастья? Оно в контрасте,
бедные зверушки...
Ребенок содрал с себя шлем, и Петр увидел, что перед ними девочка лет
шести-семи, стриженная ежиком, с красной вмятиной на лбу и сердитыми
воспаленными глазами.
Девочка вновь надела шлем, и Петр ощутил укол пронзительной жалости.
-- Я обманула вас. Здесь нельзя быть посторонним. На солнце, на солнце!
Быстрее, ну!..
Они возносились в прозрачной кабине, когда-то рассчитанной на сотню
пассажиров, с кожаными сиденьями по периметру, взлетали, глядя, как слоями
множатся внизу панели и эстакады, галереи, обросшие мохнатой пылью пучки
кабелей, решетчатые конструкции, развязки висячих дорог... и сквозь все это
еще долго была видна площадь у лифтового ствола, по которой неторопливо
шествовала девочка со своей свитой. А за свитой, немного отставая, ползло
нечто массивное, темное, помеченное огнями... верный страж -- не то танк, не
то ящер вроде ископаемых, и отголоски его плаксивых вздохов, слабея,
раскатывались под перекрытиями уровней.
Вернувшись домой, к приемопередатчику, Петр первым делом навел справки
об урбиках -- странной, замкнутой секте людей, которые демонстративно
селились в покинутых городских агломерациях. Урбики были против упразднения
городов. Травяному лугу предпочитали они асфальтовое покрытие, ручью --
поток, заключенный в трубы, хлебу с поля -- синтетическую пищу. По мнению
пророков урбизма, город не только воспитал все лучшие человеческие качества,
но и поддерживал единство общества; вне стен мегаполиса, учили они,
расползутся связи между людьми, исчезнут такие понятия, как долг,
товарищество, взаимопомощь; погибнет культура, и раздробленное множество
творцов-одиночек, капризных мизантропов, будет бессмысленно копошиться,
покуда каждый из них не поймет, что его творчество уже никому не нужно. И
ему самому -- тоже...
Господи! Да разве мог он тогда предположить, сколь безгранично важной
станет для него эта тема двадцать лет спустя?! Неужели правы урбики, и
землян всего-навсего следует вернуть в несвободу нумерованных горизонтов,
уровней и вертикальных стволов? И то, какие уж бунты амазонок в
тысячеэтажном общежитии, в толчее общественного транспорта!
Нет. Заманчивая прямолинейность решений -- удел дикаря. Украл -- чего
там думать, руби руки по локоть! Так сказать, внутреннее, личностное
обоснование живучести фашизма... Мир сложен, очень сложен... Одиннадцать
шагов туда, одиннадцать обратно. Не торопится гроза, скручивающая облачный
пласт, точно мокрое белье, над Дунаем. Не спешит видеокуб.
...Чтобы Помощник совершил действие, касающееся другого человека, не
меня,-- необходим совокупный импульс, желание нескольких. Если я один
захочу, скажем, отправить моего друга Нгале на Кристалл-Ривьеру, орбита
Меркурия, или если я захочу сделать его кожу светлой, Помощник и ухом не
поведет. А уж о делах политических, о влиянии на судьбы больших групп, и
заикаться нечего. Спецкомиссия по проблеме амазонок -- для Помощника лишь
трое обычных мужчин, собравшихся поболтать. Мировая машина устроена так, что
подчиняется воле большинства по отношению к меньшинству, и никогда не
наоборот. Любую идею приходится проводить через референдум. И, в общем, это
правильно. Было правильным до сих пор.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.1144 сек.