Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Научно-фантастическая литература

Андрей Дмитрук - Ветви Большого Дома

Скачать Андрей Дмитрук - Ветви Большого Дома


Однажды, уже в промозглые ноябрьские дни, Николь разговорилась у
камина. Мы тогда выпили изрядное количество горячего вина с пряностями, и
нас всех тянуло на исповедь. Но Николь ничего не желала слушать.
-- Вот, принято считать, что нет людей без творческого призвания! --
монотонно говорила она, расширенными зрачками уставившись в пламя.-- Может
быть, и так. В учгороде у меня определили хорошие данные балерины и
склонность к гидробиологии. А я не захотела заниматься балетом, мне скучны
все эти плие и батманы... И рыб не стала потрошить. Интересно, почему?
Наверное, мало выявить в человеке призвание; надо ему еще внушить, что для
него это призвание -- самое важное, что есть в жизни! Мне вот не захотели
внушить. Или не сумели. А может, я просто динозавр какой-нибудь, вымерший
тип?.. Всегда хотела только одного: любить и быть любимой.
-- Ну, какие у тебя проблемы? -- паясничал Уго.-- Обратись в этот
новосозданный... как его? Совет Этики. И попроси утвердить новую профессию
-- любящего! Создай цех или, лучше, корпорацию. Стали же профессиями
материнство, отцовство...
-- Дурачок,-- снисходительно усмехнулась Николь.-- Как раз те, кому это
больше всех нужно, никогда не смогут удовлетворить свое желание. Люди, для
которых любовь -- между прочим, приятное приложение к делам, всегда найдут,
с кем соединиться. А мы, "профессионалы", однажды убеждаемся, что любить
некого. Некого...
Я слушал Николь -- и вспоминал одну сцену, свидетелем которой довелось
мне быть с месяц назад. Возвращаясь на рассвете после всенощной болтовни с
Уго, увидел сквозь ивовые кусты Кларинду. Не замечая меня, отрешась от всего
кругом, сидела верховная амазонка в одиночестве на сухой коряге, посреди
песчаной отмели, и неподвижно смотрела в сторону восхода. Такая в эту минуту
некрасивая, сгорбленная; и глаза, обычно напористые, жесткие, глядят покорно
и обреченно. Подойти и приласкать, сказать нежное слово... Не отважился.
Бесшумно ступая на носках, ушел прочь...
Договорив, Николь встала со шкуры перед камином и выбежала из комнаты.
Не обернувшись, не попрощавшись. Мы остолбенело сидели, не зная, что теперь
думать или говорить, и вино праздно остывало, налитое в керамические
стаканы. А за окном, ослепленные собственным светом, сшибались в небе лучи
прожекторов, и мелкая, в зубах отдаюшая дрожь прокатывалась по полу. Сегодня
на стартовой площадке проверяли десинхронный отрыв корабля.

10. "Боже мой, боже мой, да каким же он должен быть?! Я точно знаю,
точно знаю, что не смогу прожить одна, чем бы я на этом свете ни
занималась... Зато он пусть будет один, и только один: никакой полиандрии,
будь она проклята, и никакой смены партнеров! Одни руки, один голос, один
запах -- навсегда...
Так все же -- каким он должен быть? Заботливым, покладистым, мягким,
никогда не возражающим, готовым подчиниться любому моему капризу? Умру с
тоски через неделю, какая уж тут вечность... Своенравным, крутым, властным,
лишь иногда милостиво снисходящим к моим желаниям? Взбунтуюсь, опять потянет
к амазонкам... Флегматичным, равнодушным, лишенным страстей и нервов?
Опротивеет. Кое-кому нравятся молчаливые увальни, дремлющие на ходу, но,
по-моему, это ложная мужественность... Пылким, подозрительным, страстным,
ревнивым, злопамятным? Плохо, когда в сердечных друзьях дикарь.
Интеллектуалом, философом, ясновидцем, никогда но опускающимся на землю?
Тяжело жить, стоя на цыпочках. Неунывающим, шутником, гаером, которому все
трын-трава? Все равно, что поселиться в репетиционной комнате клоуна... Так
каким же он должен быть, каким, каким?.."
Разбудив и покормив Сусанну, Николь привязала ее за спиной и выехала на
разбитое асфальтовое гаоссе, сквозь которое проросли тополя. Мир подобен
серой вате: ни дали, ни выси, серый расплывчатый хаос, полный хо* лода и
оседающей каплями влаги, хаос без лучей и теней, где четки лишь мокрые
смоляные стволы и ветви ближних деревьев.
Николь отпустила поводья и ехала шагом, покуда за лесным поворотом,
посреди озера, забитого ржавой осокой, не возник неожиданно чистый и яркий
дом, апельсином лежащий на воде. К нему вела через топь, через лохматые
кочки невидимая, обозначенная огнями силовая дорожка. Хозяева, очевидно,
были дома: в стойлах топтался нервный мышастый жеребец и дремала смирная
крапчатая кобылка. Мышастому не понравилось появление Ба-ярда, он захрапел и
потянулся кусать, вздергивая губу над огромными бурыми зубами; Николь
хлестнула его наотмашь по ноздрям. Поставив своего коня в пустой денник, она
засыпала ему зерна из большого, стоящего тут же ларя, а затем с Сусанной на
руках поднялась по винтовой лестнице.
В жилых покоях не было и намека на "ретро". Оранжевые стены светились
насквозь, точно не угрюмый ноябрь царил снаружи, а пылало июльское солнце.
Над головою Николь медлительно клубился рой предметов: разноцветные объемные
фигуры и шелковые полотнища, цветы и камни, полуразобранный локомобиль и
живые, перебирающие лапами в воздухе щенки. Центром вращения были дети --
мальчик и девочка, ей года четыре, ему не более семи лет. Паря без опоры,
они вдумчиво собирали нечто пестрое, разнородно-слиянное...
У детей были скуластые желтовато-коричневые лица, жесткие черные волосы
и узкие прорези глаз. Николь поманила их к себе и расцеловала. Потом они
сели перед приемником Распределителя: проголодавшаяся Николь заказала себе
макароны с сыром и кофе, а детям землянику со взбитыми сливками. Пока они
ели, бытовая машина раздела, вымыла и одела в новый комбинезончик Сусанну;
промокшая одежда была, как водится, разво-площена.
Когда растаяла посуда с остатками еды, Николь спросила:
-- А где ваши взрослые?
-- У нас есть отец и двое дядей,-- охотно ответил брат, между тем как
девочка уже нетерпеливо посматривала вверх.-- Но они вернутся только весной.
Николь поинтересовалась, не скучно ли им, не одиноко ли?.. Ответом были
недоуменные, почти насмешливые взгляды. Сон брата и сестры не оканчивается
по утрам, осколки шаловливо разбитой реальности кружатся в калейдоскопе по
воле разыгравшихся маленьких богов. Тогда Николь спросила еще:
-- А бывает ли вам трудно?
Девочка, закусив губу, неотрывно смотрела туда, где уплотнялся рой
вещей и живых тварей, постепенно образуя единое ядро. Мальчик же снова
ответил любезно и рассудительно:
-- Да, иногда мы пытаемся решать трудные задачи,
-- Невыполнимые,-- поправила его сестра, протягивая, не глядя, ручонку
и вынимая из приемника пирожное-эклер.
-- Зачем же вы пытаетесь, если знаете, что задача невыполнима?
Мальчик растянул губы в улыбке и совсем сощурился:
-- Простите, но мне кажется, что вы сейчас заняты тем же самым!..
Она кивнула. Мальчик просиял от собственной догадливости. Сестра
прервала созерцание парящей постройки, кажется, Николь ее заинтриговала,
глаза стали пронзительно-изучающими.
-- Ваши интимные переживания пока недоступны нам,-- осторожно, как бы
производя разведку, начала девочка,-- но мы могли бы...
Брат прервал ее возмущенным жестом и быстро, явно стараясь замять
недоразумение, спросил:
-- Вы не обращались к Великому Помощнику?
-- В подобных случаях... очень личных... у нас это считается слабостью.
-- Что значит -- считается? -- искренне удивился мальчик. Не зная, как
ответить, Николь обернулась к сестренке и увидела, что та жадно, неотрывно
смотрит на Сусанну. Малышка оживленно щебетала, ползая по мягкому пористому
полу и ловя игрушечными пальчиками нечто, ей одной ведомое,-- а хозяйка
дома, подробно изучив ее, вновь подняла глаза, будто примериваясь, нельзя ли
поместить грудного ребенка среди кусков крашеной жести, кораллов и обреченно
вертящихся щенков...
Николь невольно потянулась -- взять дочку на руки, защитить ее., но тут
диковинный сгусток, не то сложнейший букет икебаны, не то друза кристаллов,
зазвенел, словно люстра с миллионом хрустальных подвесок; брызнули из него
пламенно-зеленные струи, растеклись концентрическими кольцами -- гало...
Не глядя более ни на кого, не помня ни о ком, девочка ринулась в
воздух.
-- Простите!--крикнул брат, взлетая вслед за ней.-- Мы третий день
этого ждем!..
Подпруга у Баярда ослабла: видимо, когда Николь седлала его, хитрый
конь надул живот. Она повозилась, застегивая ремень на другое отверстие. С
верхнего этажа доносились громовые удары, завывания и вибрирующий свист.
Затем будто бы прибой обрушился на берег, взорвался аплодисментами зал, и
пропел, сюсюкая, жеманный мужской голос:
Моя Марусечка --
Танцуют все кругом...
Визгливый хохот... Там, в оранжевой пустоте, представленные самим себе
и безмерной технической мощи, дети сращивали воедино быль и небыль,
настоящее и прошлое и, вылепив невообразимых монстров, потешались над ними,
как их далекие пращуры в детстве над похождениями Пиноккио или Микки-Мауса.
148
Натягивая поводья, Николь пересекла заболоченный луг и вдоль сосновой
опушки спустилась по сухому склону к небольшой, бог знает кем учиненной
вырубке. Здесь она нашла удобный пень, села на него и расстегнула комбинезон
-- покормить Сусанну. Студеный ветер дунул ей в лицо, поволочил серые космы
тумана, цепляя их за осинник... "Что это значит -- считается?"
Действительно, какое мне дело до чьих-то мнений? Нужен Великий Помощник --
возьмем и позовем. Ау-у!..
Плечо Николь припечатала сзади большая ладонь.
Когда-то Карл-Хендрик -- Николь уже не помнила, к чему -- показал ей с
помощью Восстановителя событий сцену древнего гадания. В зимнюю ночь сидела
бледная напуганная девица на выданье одна в темной комнате перед зеркалом с
горящими свечами по бокам. Карл-Хендрик пояснил, что более всего девушка
боится оглянуться...
-- Подумаем вместе, а?-- предложил из-за спины густой, чуть ленивый
баритон.
-- Думать больше не о чем. Я хочу не думать, а действовать.
Тот, за спиной, ухмыльнулся.
-- Кажется, братик и сестричка мудрее тебя?
-- Понятно, мудрее. Они ведь еще не живут, они изучают...
Рука тихонько сползла с ее плеча.
-- Ладно, поговорим напрямую. Ты понимаешь, милая, что в твоем нынешнем
состоянии тебя не устроит никто? Ни один мужчина?
-- Но почему? Почему?!
Он смиренно вздохнул -- непонятливая попалась собеседница.
-- Немного истории, Николь. Когда-то миллиарды людей полагали часть --
целым, плотское влечение -- любовью. На этой почве возникал брак. Но чаще
всего он распадался, поскольку дозволенная половая близость -- сама по себе
штука нудная, а родством духовным отношения не скреплялись. Когда
большинство государств решило жилищный вопрос, были узаконены пробные браки
-- на год, на три, с последующим обменом временных удостоверений на
постоянные. Ну и что? В конце концов, девять десятых населения стали
ограничиваться пробными браками...
-- Все ясно,-- перебила Николь, отнимая Сусанну от груди и
застегиваясь.-- Но при чем здесь я?
-- Терпение, мы подходим к сути. В то время, о котором я говорю,
большинство мужчин и женщин соединялись почти произвольно, не требуя
уникальности избранника: этих "супругов" можно было бы легко разлучить,
перетасовать и вслепую соединить в новые пары -- почти ничего не изменилось
бы...
Николь опустила голову. Она начинала понимать. Голос собеседника сразу
потеплел:
-- Правильно. Сейчас все обстоит иначе. Одухотворенность выросла
колоссально: вы -- не только раса художников, но и раса утонченнейших
интеллигентов... Да, да, исключения есть, но, поверь, они достаточно
редки!.. Мало кто рискнет связать свою жизнь с человеком, относительно
которого есть хоть малейшее сомнение -- незаменим ли он, совместим ли по
тысячам душевных показателей. Сверхсложность оборачивается
сверхизбира-тельностыо... И, естественно, такой тип характера имеет свою
крайность. Наиболее полное выражение.
-- Это я!--без вопроса, мрачно сказала Николь.
-- Боюсь, что так.
-- Но ведь я была совсем другой!..
-- Я знаю. Ты шла нелегкой дорогой к своему нынешнему состоянию. Но
теперь, пожалуй, не изменишься. Если, конечно, не захочешь при очередном
обновлении упростить свою душу до блаженного кретинизма...
-- Значит, все-таки одна. Навсегда одна...
-- Ну, зачем же? Согласись терпеть, стиснув зубы; постоянно уговаривать
себя, что ты счастлива...
-- Карл-Хендрик говорил иначе,-- с горькой усмешкой сказала Николь.--
Он любил пофилософствовать, оправдывая наше сожительство втроем. Вот...
"Любовь была редкой птицей на старой, собственнической земле. Любящие,
образуя пару, как бы творили свой собственный мирок, замкнутый,
противопоставленный равнодушному большому миру. Ныне стены домашнего очага
разрушены, Земля окутана всеобщим дружелюбием и доброжелательностью: есть ли
смысл и дальше считать нормой парный союз? Пусть расползается во все стороны
сеть любви..."
-- У тебя хорошая память,-- одобрил голос.
-- Ты... слышал наш разговор?
-- Я слышал мириады подобных разговоров. Человеческая ординарность
повыветрилась... но похожего все-таки много!
-- Так не прав был Карл-Хендрик?
-- Отчего же! Бывает, что сверхсложность приводит в совсем иным
последствиям, чем те, о которых я тебе говорил. Например, человек решает,
что он не может замкнуться в паре, поскольку ни один партнер не в силах
воплотить все душевные свойства, необходимые для любви:, надо создавать
любовный круг, группу взаимодополняющих...
-- Вот это уже точно про меня -- с Карлом-Хендриком и Золтаном. Каждый
из них был по-своему необходим. Но...
-- Теперь ты здесь,-- сказал голос.--И ты совсем одна.
-- Если не считать Сусанны.
-- О, это тебя не устроит. Ни одной женщине с начала времен не
удавалось полностью замкнуться в ребенке, отдать ему все свои чувства. Это
против природы...
Ни коль отчаянно захотелось обернуться -- но моровом дохнуло в затылок,
и она осталась сидеть на пне, глядя, как плавает вязкий туман в осиннике,
над гнилым хворостом, над путаницей увядших вьюнков.
Наконец, она глухо спросила:
-- И все-таки -- что мне делать, Великий Помощник?
Он приумолк, точно задумался. Николь понимала, что с ней беседует не
весь Помощник,-- плывущий по орбите мегакомпьютер,-- а лишь ничтожно малая
его часть. Но даже у этой части недурно получается очеловечивание -- все эти
вздохи, смешочки, рука на плече, флегматичный голос из-за спины... Входит в
доверие. И ведь входит!
-- Я жду ответа!--настойчиво сказала она -- и внезапно почувствовала,
что за ней никого нет.
Николь стремительно обернулась. Вырубка была пуста. Мотая головой,
вздрагивая, танцевал стреноженный Баярд. Словно только что прошел рядом
лесной хищник.
Она устало разогнула колени, привычно устроила за спиной Сусанну.
Девочка молчала и, вертя головой, таращилась во все стороны... Стало быть,
не смог! Не зря она колебалась. Безумие -- надеяться на машину, даже на
мировую, больше, чем на самое себя! И вообще: может ли нечеловек распутывать
гордиевы узлы наших страстей и сомнений? Какая-то новая религия.
Машинопоклонники. Не хватает только начать воздвигать алтари Великого
Помощника: хотя бы и здесь, у Днепра, где две тысячи лет назад стояли усатые
идолы ранних славян...
Легкая, опустошенная, беззаботная, готовая ко всему -- хоть на
карнавал, хоть головой в петлю,-- ехала Николь между покрытыми сосняком
холмами. Ей не хотелось больше ничего предпринимать. Первое же независящее
от нее обстоятельство укажет путь...
Она никогда не бывала здесь раньше. Просто, уходя от амазонок, случайно
попала в эту, наверное, славную летом, но сейчас унылую и пустынную
местность. Ступая, конь брезгливо стряхивал с копыт пласты грязи, налипшие
пожухлые листья. Наугад прокладывая тропу по скользким, изрезанным дождями
откосам, Николь стремилась лишь к одному -- поскорее бы найти
определенность. Любую, любую, любую...
И вот, с разгона въехав на очередной травянистый трамплин, Николь
увидела перед собою старую, узловатую дикую яблоню, даже без листвы
причудливо-живописную, и за ней -- обветшалую, в толстой шубе дикого
винограда, в дебрях малины и ежевики ограду барской усадьбы, со ржавыми
узорными решетками меж кирпичных столбов. За наполовину рухнувшей аркой
ворот являл сплошную путаницу ветвей одичавший сад. Только центральная
дорожка была расчищена до самого крыльца, до белых ложных колонн дома
екатерининских времен, еще крепкого, широко раскинувшего пристройки, сени и
кладовые. А перед крыльцом увидела Николь мужчину, сидевшего в плетеном
кресле у садового стола. Были на столе фарфоровый чайник и чашка, и графин с
рубиновой жидкостью, и разрезанный ржаной хлеб, и еще -- листья, прилипшие к
бело-голубой выцветшей клеенке.
Николь подъезжала, вглядываясь в лицо мужчины. Он спал, положив руку на
старинную печатную книгу,-- словно кругом стояло летнее тепло,-- с гривой
седеющих каштановых волос на плечах, бородатый, почти такой же смуглый, как
сама Николь, одетый в свитер из верблюжьей шерсти, линялые брюки и сапоги.
Она слышала о подобных людях, но никогда не встречалась с ними.
Отшельники, дервиши, аскеты, садху -- нет, не те, что пытались вступить в
жалкую сделку с Богом, ценою умерщвления плоти купив загробное блаженство, а
святые и преподобные атеисты, служители моноидеи. Может быть, бородач
уединился на десять, пятьдесят или пятьсот лет, чтобы докопаться до тайны
абсолюта, творящего континуумы Вселенных; может быть, слагал "венок венков",
фантастически сложную конструкцию из сотен перетекающих друг в друга
сонетов, или хотел сделать разумными деревья, или, или...
Не годилось мешать мизантропу-творцу, но Ни коль, влекомая грустным
озорством безысходности, подъехала и окликнула его.
И открылись такие зеленоватые-карие, в пол-лица каждый, озерами до
висков, теплые глаза, что задохнулась Николь и невольно ладонь прижала к
груди, ударенная -- и вместе с тем неизъяснимо согретая, сразу позабывшая
все боли... Мужчина был ошеломительно красив -- красотой Запада и Востока,
святого Георгия Донателло и принца Рамы с индийских миниатюр. Он гибко и
мощно встал навстречу, как выпрямилась бы ожившая совершенная статуя, и
подставил руку атлета, приглашая Николь спуститься с седла.
-- Хотите чаю?-- голосом, от которого у нее ослабели ноги, сказал
отшельник.-- Я сделаю новую заварку; можем пить здесь, если вы не боитесь
продрогнуть... А девочку мы пока положим в доме. Хорошо?
Николь безропотно позволила ему выпутать Сусанну из заплечных ремней --
и лишь растроганно охнула, когда засмеялась дочурка и, одной рукой смело
схватив за бороду хозяина, другой показала почему-то на небо...
В пустыне пустынь, простиравшейся от Земли до солярной орбиты Великого
Помощника, лопнула незримая пуповина. Видеотактильному фантому высшего
класса сложности, только что сотворенному волею всемогущей машины, была
придана самостоятельная жизнь с гибкой программой, учитывающей мятежный
характер Николь. Великий Помощник не допускал безвыходных положений.

11. Сай вскочил с пенной постели. Его глаза блестели гневом и болью,
губы дрожали, он не мог вымолвить ни слова.
-- Теперь ты знаешь,-- сказала Ханка и отвернулась.
-- Да как же ты... как ты могла... как ты позволила?!-- наконец выдавил
из себя Сай.
-- Не то, что позволила,-- я просила об этом, как о великой чести. Быть
праматерью нового человечества...-- Неожиданно Ханка вскинулась, опираясь на
локоть, закричала зло и резко:-- Да, я мечтала об этом, мечтала, пока не
встретила тебя, понял?! А сейчас все, все!.. Мне это больше не нужно!..
Прахом пошла школа самообуздания, пройденная у гуру Меака, забылись
мантры и благие мысли, призванные смирять, успокаивать. Он метался по жилому
объему, натыкаясь на сталагмиты, не зная, что делать, кого просить о помощи.
Разбуженный, завопил в своем уютном гроте над журчащей водой трехнедельный
Каспар. Мягкими льняными завитками на затылке был он до странности похож на
своего отца, Мельхиора Демла.
Наконец Сай взял себя в руки и сказал почти спокойно:
-- Но ведь вы же думали, что у вас будут мужчины.
-- Думали... Но Кларинда немного владеет проскопией, она заглядывает
иногда в будущее. Однажды она прямо сказала мне -- наедине, конечно: "Мы их
потеряем". Она мне полностью доверяла -- не знаю, почему. Кроме того, мы не
хотели от вас зависеть даже в этом!..
Сай порывисто сбежал к их ложу, озерцу сухой подогретой пены среди
живых мхов и лилий. Лег рядом с Ханкой, обнял ее, уткнулся лбом между
грудями.
-- Глупые, какие же вы глупые...
-- Это была гениальная операция,-- говорила она, не отрывая глаз от
лепных фестонов потолка.-- Не делали в микропространстве, в остановленном
времени. Собирали несуществующий в природе белок...
-- Не надо, хватит! -- всхлипывал Сай. Потом притих, поднял заплаканное
лицо:
-- Так они... они не оставят тебя в покое? Ты для них...
-- Величайшее, главное сокровище,-- нараспев произнесла
Ханка.--Праматерь нового человечества. Тогда,-- помнишь?-- после нашей
"свадьбы" у Осмо... Я едва уговорила Аннемари подождать.
-- Надо было отказаться, наотрез отказаться, сказать, что ты не
вернешься! Почему ты даешь им надежду? Ты убиваешь меня!..
Не ответив, Ханка ласково отстранила Сая и обе руки протянула к
плачущему сыну.
...Положение было чуть ли не безвыходное, он это понимал четко. Его
любимая -- не жертва насилия. Она пошла на эксперимент но своей воле.
Раскаялась... что ж, поздно! Теперь, чтобы избавить Ханку от привитых
нечеловеческих свойств, нужна долгая предварительная работа
биоконструкторов, затем -- полное обновлепие. А пока что в ней --
овеществленный труд общины амазонок. И потому, как ни ужасно, община имеет
немалые права на Ханку. Да и сама злополучная "праматерь" весьма
совестлива... Но даже если они двое, скажем, обратятся к Великому Помощнику,
тот наверняка не вмешается. С точки зрения компьютерной логики, это она,
Ханка, совершила определенного рода насилие, непорядочный поступок. И если
снова всадницы с парализаторами окружат их дом, Ханка их уже не уговорит
подождать, а Помощник будет безмолвствовать. Тем более, что совокупный
импульс тысячи с лишним амазонок перевесит мольбу, посылаемую двоими. Только
убийства ни при каких обстоятельствах не допустит мировая нянька. Но ведь
убийства и не случится. Величайшее, главное сокровище...
-- Как же мы теперь?..-- беспомощно повторял Сай.
Каспар, легко перейдя от слез к веселью, довольно повизгивал, щипал
лицо матери. Ханка, игравшая с ним на постели, ответила:
-- Не знаю. Сегодня, пока ты был на пасеке, опять звонила Аннемари.
Мужчины ушли все до единого. Кларинда в последние дни спохватилась, велела
тех, кто остался, загружать настоящей работой. Мол, такая горстка все равно
не захватит власть... Нет, взяли и разбежались. Наверное, это ваша
пресловутая мужская солидарность...
-- Она хочет прийти?
-- Кто, Аннемари? Ну да. Со всей свитой.
-- И ты... вот так будешь их ждать? -- У тебя есть другие
предложения?..
Чуть поколебавшись, Сай сказал:
-- Давай исчезнем. Сейчас же ликвидируем дом... или подарим кому-нибудь
из Осмо. А сами махнем... ну, скажем, на Кристалл-Ривьеру. Или даже
подальше, на Аурентпну. И запретим Помощнику давать наши координаты!
-- И сколько же мы там будем отсиживаться?--сразу посуровев, спросила
Ханка.
-- Ну... недолго! Они поищут неделю-другую, да и улетят. А мы тогда
сразу вернемся.
-- Сбежать, значит?-- Она села, угрожающе подбоченившись. Умница
Каспар, предоставленный самому себе, гукал и деловито копошился в пене,-- А
потом всю жизнь казнить себя за трусость?
-- Это все-таки лучше, чем...
Ханка опустила веки и покачала головой. Сай зная, что в таком
настроении спорить с ней бесполезно, и все же заикнулся:
-- А если попробовать... мы говорили уже об этом, но... давай попробуем
созвать референдум! Она упрямо молчала.
-- В конце концов, у нас ребенок!-- взорвался Сай.
-- Да, ребенок. И будут еще дети. И они должны гордиться своими
родителями, а не стыдиться их. Нашкодили -- и давай громоздить вокруг себя
бастионы...




 
 
Страница сгенерировалась за 0.1692 сек.