Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Осаму Дадзай - Исповедь "неполноценного" человека

Скачать Осаму Дадзай - Исповедь "неполноценного" человека


   Еще одно  спасительное обстоятельство  я  нашел  в общении  с  ним:  не
обращая никакого внимания на  собеседника, он мог часами  самозабвенно нести
всякий вздор (возможно,  как  раз  из-за своей  горячности он  и  забывал  о
собеседнике),  следовательно,  когда мы гуляли вместе, не возникало неловких
пауз. У меня же обычно получалось так, что я, по натуре молчаливый, вынужден
был, общаясь с людьми, предупреждать  такое  неприятное молчание и  отчаянно
смешить  собеседников.  Зато,  имея  дело с  болваном  Хорики,  не надо было
стараться поддерживать разговор, его разглагольствования можно было спокойно
пропускать мимо  ушей, достаточно было только  изредка улыбаться и вставлять
"неужели?", "не может быть!"; роль шута исполнял сам Хорики.
   Вскоре я  убедился,  что вино, сигареты, проститутки прекрасно помогают
(пусть временно) забыться, отвлечься от вечного  страха перед  людьми.  Ради
этого мне не жалко было распродать все, что имел.
   Проститутки  были  для  меня  не  людьми,  не  женщинами,  а  умственно
отсталыми (так казалось мне) существами или же сумасшедшими; однако, как  ни
странно, в их обители я находил покой,  мог очень спокойно, крепко спать.  И
вот  уж  чего  лишены  эти  несчастные создания  так это  алчности. Они тоже
испытывали  ко мне  нечто  вроде  родственного  чувства, проявляли  радушие,
причем  не вымученное, а  естественное, не продиктованное расчетливостью, не
торгашеское,  но радушие  к человеку,  с которым вряд  ли придется  видеться
второй раз, и бывали ночи, когда  я  ясно  видел вокруг  голов проституток -
этих слабоумных или помешанных существ - нимб как у святой Марии.
   Стремясь  уйти  от  вечного  страха,  я  ночами  ходил  развлекаться  к
"родственным   душам";  незаметно  меня   стала   окутывать   отвратительная
атмосфера,  она  стала  "приложением"   к  моей  жизни,   и  постепенно  это
"приложение" весьма заметно  обозначилось, так что, когда Хорики  обратил на
это внимание, я испугался, мне стало тошно. Выражаясь грубо, я изучал женщин
исключительно  по проституткам  и заметно в  этом преуспел. Кстати, учеба на
таком материале, будучи самой суровой, одновременно и самая эффективная. Так
вот, запах женщин  стал преследовать меня, и  они (женщины вообще, не только
проститутки)  инстинктивно   чувствовали   это  и  сами  льнули  ко  мне.  В
результате,  эта  непристойная  позорная атмосфера, вызванная вечным страхом
перед себе подобными, казалась иным куда более заметной, чем первопричина.
   То,  что  Хорики  когда-то  высказал  наполовину  как комплимент, я  со
временем  почувствовал  в полную  силу. Наивное  письмо  девочки  из кафе...
Долгие променады  двадцатилетней генеральской  дочки: в  те  минуты, когда я
уходил  в  гимназию  или  возвращался из  нее,  она,  слегка  подкрасившись,
бесцельно вертелась у ворот дома... Служанка  из ресторанчика, где я  иногда
столовался, причем  там  я  всегда молчал... И  еще дочь  владельца табачной
лавки, подававшая мне  сигареты, а в пачках я  затем  обнаруживал и  кое-что
другое... Девушка, сидевшая в соседнем кресле в  театре Кабуки... И то можно
вспомнить,  как однажды  я  возвращался поздно  ночью в электричке,  изрядно
захмелевший, и некая особа...  А письмо от дальней родственницы с излияниями
любовных томлений, совершенно  неожиданное письмо...  Да еще куколка, скорее
всего самодельная,  появившаяся у меня в комнате  в мое отсутствие...  И так
далее,  и  тому  подобное. Сам я притом всегда  был крайне пассивен, события
далее  не  разворачивались,  и  все-таки  то,  что  есть  во   мне   что-то,
заставляющее  женщин  грезить обо  мне  -  это не бахвальство, а непреложный
факт.  Не только Хорики, и  другие говорили  обо  мне  тоже. Углядев  в этой
ситуации  нечто  оскорбительное,  я  мгновенно   охладел  к  развлечениям  с
проститутками.
   Из чистого снобизма (других мотивов я и теперь не могу отыскать) Хорики
ходил  на  "коммунистические чтения" (точно не помню, кажется это называлось
RS) и меня  привел  однажды в  этот тайный  кружок.  Для  таких,  как Хорики
подобного рода кружки были чем-то вроде достопримечательности Токио, которую
непременно следует посетить.  Я познакомился с  "товарищами", как  они  друг
друга  называют,  приобрел  какие-то  брошюры  и  стал  слушать   лекции  по
политэкономии, которые читал восседавший на председательском
   месте неприятной наружности  молодой  парень. Все, о  чем говорилось  в
лекциях,  казалось мне  давным-давно известным. Ну хорошо, все так. Но  ведь
имеется и еще  что-то  в душах людей - неведомое,  страшное. Алчность? -  Не
совсем так. Тщета?  - И  это не  совсем то. Любострастие  плюс алчность? И в
сочетании  это   нечто  не   раскрывалось  полностью...  Не  знаю,  как  это
определить,  но, кроме  экономических отношений  на  дне мира  человеческого
есть, по-видимому, еще что-то чудовищное и мне, загнанному  этим миром,  при
том, что я признаю материализм с такой же естественностью, как вода выбирает
места пониже, - при  всем при том я все же знаю, что  мне не дано избавиться
от своих страхов перед людьми, - не дано обратить взгляда к молодой листве и
почувствовать  радость  надежды. Тем  не  менее,  я  не пропустил ни  одного
занятия, присутствовал  на  всех  собраниях  этого  кружка RS (может быть, я
ошибаюсь,  возможно, он  назывался по-другому),  саркастически наблюдал, как
"товарищи" с каменными  лицами, словно  занимаясь огромной  важности  делом,
поглощены изучением в общем-то азбучных  истин (1+1=2). Наконец терпение мое
лопнуло, и,  по своему  обыкновению, я начал  паясничать, пытаясь  разрядить
атмосферу этих  собраний; напряжение постепенно исчезло, а сам я стал весьма
популярным  и  даже необходимым  членом кружка.  Простые люди, они  и  меня,
видимо,  считали  таким  же  простым   оптимистичным   весельчаком,   а   я,
следовательно,  своим поведением окончательно ввел их в заблуждение. По тому
что  не был я "товарищем". Все же на каждое собрание я обязательно являлся и
обязательно веселил всех кружковцев.
   Мне нравилась  сама  затея. И люди нравились. Но это совсем  не значит,
однако, что меня сдружил с ними марксизм.
   Нелегальность  - вот что доставляло  мне  какое-то смутное наслаждение.
Мне  в таких условиях  было очень уютно. И наоборот, легальность в этом мире
казалась  мне  страшной (я  чувствовал  в  ней  что-то  чудовищно  сильное),
механизм ее действия - непознаваемым,  и  очень трудно  было усидеть в этом,
фигурально выражаясь, промерзшем помещении без окон; если бы за стенами было
море нелегальности - я  бы прыгнул в  него, барахтался  в нем, и умереть там
почел бы за великую радость.
   Есть такое  слово: отверженные. Так называют обычно  жалких  потерянных
людей, нравственных уродов. Так  вот, с  самого рождения я  чувствовал  себя
отверженным, и  когда встречал человека, которого тоже так называли,  ощущал
такой прилив нежности к  нему, что  не мог сдержать  восхищения перед  самим
собой.
   Есть  еще выражение: криминальная предрасположенность. Всю жизнь в этом
мире  людей  я страдал под тяжестью этой предрасположенности, но  она была и
самым  верным  спутником  в  моих мытарствах,  а  мое  с обществом  взаимное
кокетничанье было как бы частью натуры. В просторечии говорят: брать грех на
душу. Вынужден признаться: грех запятнал мою душу самым естественным образом
еще с  пеленок;  по мере того,  как я рос, он не только  не спал с души, но,
наоборот,  разросся,  проел душу насквозь и,  хоть я сравнивал  свои  ночи с
мучениями ада, грех  стал мне роднее,  ближе крови и плоти; боль, которую он
причинял  душе,  стала  знаком  того,  что  грешная  моя душа  жива, я  стал
воспринимать эту боль как ласковый шепот.
   На  такого  человека, как я, атмосфера подпольных кружков  действовала,
как ни странно, успокоительно. Иначе говоря, не  столько цель этого движения
нужна была мне, сколько его внешняя оболочка.  А что касается самого Хорики,
- он только единственный раз пошел на  такое  собрание,  чтобы,  смеха ради,
привести меня туда; глупо сострив насчет того, что марксистам,  одновременно
с изучением производственных отношений следовало бы  проявлять  интерес и  к
потреблению,  он  так и поступал: от собраний  держался подальше  и меня все
время таскал за собой "изучать сферу потребления".
   Вообще же в то время  существовали марксисты  самых разных  толков  - и
такие  как  Хорики,  называвшие  себя этим словом  из  пустого  тщеславия, и
подобные мне,  которые заседали на этих собраниях потому, что им импонировал
дух   подполья.   Пойми   настоящие   марксисты   подлинную  сущность  своих
"попутчиков",  они  разразились бы праведным  гневом, и как ренегатов тут же
выставили бы вон и Хорики, и меня. Но нас не собирались исключать из кружка,
а для меня нелегальная  жизнь протекала явно свободнее, чем  среди легальных
"джентльменов";   мне  удавалось   "правильно"  вести   себя,   я   считался
перспективным "товарищем", жутко  щеголял таинственностью члена  подпольного
кружка  и  даже  брал  кучу самых разных поручений. Никогда  ни  от  чего не
отказывался, спокойно брался за все, о чем ни просили и, как ни странно, все
шло  у меня гладко, без сучка и задоринки, я не  допустил ни одного промаха,
так  что  "легавые" (так среди кружковцев принято было называть полицейских)
меня никогда  не задерживали  и  не допрашивали;  все поручения  я  выполнял
смеясь и смеша других, притом корректно. (Надо заметить, что все кружковцы к
любому делу относились как к сверхважному, действовали очень сосредоточенно,
с чрезвычайной осторожностью, на полном серьезе подражая героям детективов.)
В то время, как мне все поручения казались совершенно пустячными, "товарищи"
любили лишний  раз подчеркнуть опасный характер предпринимаемого. Настроение
в тот  период у меня было такое, что я спокойно вступил бы в партию несмотря
на риск пожизненного  заключения - страх  перед реальным миром был настолько
силен, наполненные стонами бессонные  ночи были настолько мучительны,  что я
охотно предпочел бы жизнь в тюремной камере.
   С  отцом  я  виделся  редко, раз в три-четыре дня; то  он  был занят  с
гостями, приезжавшими к нему на дачу, то  уезжал  сам. Его  присутствие меня
угнетало, я боялся  его и стал уже  подумывать о том, чтобы снять где-нибудь
комнатушку  и жить одному. И  тут услышал  от старика-управляющего, что отец
вроде бы намеревается продать дом.
   Наступал срок отцу  складывать свои депутатские обязанности, более свою
кандидатуру  он  выставлять  не  собирался,  были  этому,  видимо,  какие-то
причины. В родных местах  он построил новый дом, в нем намеревался  спокойно
доживать  жизнь; по Токио, как видно,  не тосковал, а ради меня, гимназиста,
считал неразумным содержать особняк и слуг. (Отца я не понимаю, точно также,
как и всех  в этом мире.) Как бы то ни было, но вскоре дом перешел к другому
хозяину, а я снял себе комнатку в старом доме  в квартале Морика-ва. И сразу
же оказался без денег.
   Прежде я получал от отца определенную сумму  на  карманные расходы,  от
нее, правда,  через два-три дня ничего не оставалось,  но зато в доме всегда
были сигареты, спиртное, сыр,  фрукты, а книги и письменные принадлежности в
любое время можно было взять в кредит в ближайших  лавках - как-никак, я жил
в  районе,  избиравшем  отца  депутатом,  так  что имел возможность  в любом
магазине брать, что мне надо без всяких упрашиваний.
   И вот после того, как я перешел жить на квартиру, денег, высылаемых мне
ежемесячно, стало катастрофически не  хватать. Я был в панике: они уходили в
течение  нескольких дней. Чувствовал себя  настолько беспомощным  и забытым,
что  чуть рассудка  не лишился.  Всем по очереди  - отцу, братьям, сестрам -
посылал  телеграммы с  просьбой  выслать  деньги  и  припиской  "подробности
письмом".  (Ясное  дело,  "подробности"  эти  были моим новым  трюком. Чтобы
кого-нибудь о чем-нибудь попросить, я  считал прежде необходимым развеселить
тех, к  кому обращаюсь.) Хорики научил меня  закладывать вещи в  ломбард,  к
чему я и стал часто прибегать. Но денег все равно не хватало.
   Вообще говоря, я не  мог  найти в себе сил  уединенно  прозябать в этой
комнатушке.  Когда  я оставался в ней  один, мне всегда казалось, что сейчас
кто-нибудь сюда вторгнется, нападет  на меня, и потому я старался уходить из
дома - что-то делал в упоминавшемся выше движении, ходил с Хорики по злачным
местам,  пил  дешевое сакэ  и  так  далее.  Учебу  почти  забросил,  занятия
живописью тоже прекратил.
   На втором  курсе  гимназии,  в ноябре  моя  жизнь  круто  изменилась: я
встретил женщину (она была на  два года старше меня), с которой впоследствии
решился на самоубийство.
   Несмотря  на  то,   что  я  пропускал  уроки   и   дома  не  занимался,
экзаменационные работы  оценивались  как  "содержательные" и долго  еще  мне
удавалось  водить свих  родных за  нос.  Все  же,  в конце концов, гимназия,
вероятно, по секрету сообщила отцу  о плохой посещаемости, потому что по его
поручению  брат  прислал  длинное  грозное письмо. Меня, однако,  беспокоило
совсем другое: во-первых,  нехватка  денег,  и  во-вторых то,  что участие в
нелегальном  движении  требовало все больше сил  и  времени,  так как я стал
командиром оперативной группы, объединяющей марксистски настроенных учащихся
гимназий  Центрального  квартала,  а  также  кварталов  Коисикава, Симотани,
Канда. Пошли  разговоры о  вооруженном восстании,  я  приобрел маленький нож
(сейчас-то мне понятно, что он едва ли годился для точки карандашей), держал
его  всегда в  кармане плаща,  мотался по улицам, "устанавливая связи".  Мне
ужасно хотелось напиться, чтобы как следует отоспаться, но не было денег.  К
тому же RS. (если  не ошибаюсь,  так мы называли партию) не давала передыха,
поручая все новые и новые дела. Началось-то все просто из интереса к  тайне,
а потом это баловство обернулось  так, что  покоя не стало. Тут я решил себя
не  усмирять, послал своих коллег по RS  к черту, сказав, что они обращаются
не по адресу, пусть все  их поручения выполняют их же подчиненные  и,  таким
образом,  порвал  с  ними.  Но,  сделав  это,  естественно, чувствовал  себя
отвратительно и задумал умереть.
   Как  раз  в  это   время  были  три  женщины,   высказывавшие   ко  мне
расположение. Одна - дочь хозяина  дома, где я снимал комнатку. Только приду
домой  после каких-то дел по этой своей организации, буквально с ног валюсь,
не ужиная ложусь  спать, как  тут обязательно  появляется в моей комнате эта
девица с почтовой бумагой и ручкой.
   -  Извини, пожалуйста, у нас малыши так галдят, что я  и письмо не могу
спокойно написать.
   Она садится за стол и больше часа пишет что-то.
   А я - ведь мог бы так и  лежать, не  обращая на нее решительно никакого
внимания: до  того устал,  что и рта  раскрыть не хочется  -  так  нет же, я
чувствую,  что она ждет,  когда я  с ней заговорю, и  просыпается моя вечная
услужливость, мысленно выругавшись, ложусь на живот, закуриваю и начинаю:
   - Говорят, иногда мужчины топят баню любовными посланиями от женщин.
   - Да ну тебя, противный... Это ты, что ли, так делаешь?
   - Нет, что ты, я ими только молоко иногда кипятил.
   -  Ну и славно. Пей на здоровье. Скорей  бы  ушла. Какие  там письма...
Ведь ясно же, что она не письма пишет, а рожицы рисует.
   - Покажи, что ты пишешь, - говорю я, думая при том: "Умереть лучше, чем
читать твою писанину".
   Тут  начинается: "Не трожь! Отойди,  не трожь!"  Но радости-то, радости
сколько в голосе! Чем дальше, тем больше она раззадоривается. И мне в голову
приходит идея: надо попросить ее о чем-нибудь.
   - Могу я побеспокоить тебя? Не  сходишь в  аптеку за снотворным?  Устал
безумно,  щеки горят, а  заснуть не  могу. Не сочти  за труд. Погоди, деньги
возьми.
   - Нет-нет, денег не надо.
   И  она встает  - довольная, готовая на край света бежать, выполнять мою
просьбу. Я уже хорошо знал: если мужчина обращается к женщине с просьбой, ее
это не раздражает, наоборот, она радуется.
   А  теперь   о  другой  женщине.   Студентка  гуманитарного   факультета
педагогического училища, из  "товарищей".  Как ни противно  это было, с  ней
приходилось встречаться по делам нашей органи-
   зации ежедневно. Вот уже  закончены все наши дела,  а она не отстает от
меня, ходит по пятам и с бухты-барахты покупает мне какие-нибудь вещи.
   - Можешь считать меня своей старшей сестрой, - заявила она однажды.
   Меня передернуло, но спокойно отвечаю:
   - Я так и считаю. - Сам улыбаюсь, но чувствую какую-то встревоженность.
Боюсь  ее  обидеть  и  раздумываю,  как  бы половчее  отделаться. Между  тем
вынужденно ухаживаю за этой уродиной, а когда она вручает  мне свой подарок,
деланно  радуюсь,  сыплю шутками...  (Все,  что  она  покупает,  удивительно
безвкусно, полученные от нее вещи я  обычно сразу же отдаю хозяину,  либо  в
ресторанчик, где  обычно  ем жареную на вертеле птицу.) Как-то летней  ночью
она вовсе не отходила от  меня, и на  какой-то  темной улице я ее поцеловал,
думая все  о том  же:  "Хоть  бы  скорее  ушла..."  Что после этого  поцелуя
началось!  Она  взвилась  от  возбуждения,  поймала такси,  привела  меня  в
комнатенку, которая тайно  снималась для нужд организации,  до утра не могла
успокоиться. А я только ухмылялся: "Ну и старшая сестрица..."
   И с  дочерью домовладельца,  и  с "сестрицей-товарищем" мне приходилось
сталкиваться ежедневно, я не мог, как  то было с другими женщинами, скрыться
от них; смятенная душа, я заискивал перед ними и постепенно превратился чуть
ли  не  в их раба.  Именно в  это  время  в одном  большом кафе на Гиндзе  я
познакомился   с   работавшей  там   официанткой.  Только  раз,  собственно,
встретился  с ней,  но  ее внимание ко  мне значило так много, что забыть ее
никак  не мог,  и снова беспокойство,  безотчетный страх овладели мной. Надо
сказать,  тогда я уже был способен  один, без Хорики  ездить  на электричке,
ходил  на спектакли  Кабуки,  осмелел  настолько, что, надев нарядное кимоно
отправился  однажды  в   кафе.   Правда,   я   по-прежнему   пасовал   перед
самоуверенностью и  грубой  силой, по-прежнему  страшился людей,  страдал от
них, хотя внешне как будто бы научился держаться... Впрочем, нет, я все-таки
не могу общаться с людьми без жалкой клоунской ухмылки, но, по крайней мере,
как-то овладел (пусть плохо) способностью элементарного общения. Что помогло
мне?  Участие  в  подпольном движении? Женщины? Сакэ? Мне кажется, во многом
здесь сказалось отсутствие денег, именно это помогло  мне. И вот как. Дело в
том, что страх  везде со мной. Но  вот только  в большом кафе, где  толпятся
пьяные посетители, носятся официанты - там, если удастся смешаться с толпой,
постоянное  чувство,  будто  тебя кто-то  преследует,  исчезает,  появляется
возможность успокоиться. Рассуждая однажды таким образом, я, имея в  кармане
всего  десять  йен,  направился  в  большое  кафе   на  Гиндзу.  Улыбнувшись
подошедшей официантке, сказал: - У меня всего десять йен.
   - Не страшно, не беспокойтесь, - ответила она.
   В ее говоре чувствовался  кансайский акцент*******.  А голос действовал
умиротворяюще на мое колотившееся  сердце. Мне показалось, что она не деньги
имеет в  виду,  я  услышал в  ее  словах  другое:  "Рядом  со мной  не  надо
беспокоиться."
   Сакэ  окончательно сняло  тревогу, уже не хотелось  ломать  комедию.  Я
открылся  ей  весь без утайки, вплоть  до самых мрачных сторон  своей жизни.
Потом замолк и только пил.
   - Вы это любите? А это? -  Одно  за  другим  женщина  выставляла разные
блюда, но я лишь отрицательно качал головой.
   - Только сакэ? Пожалуй, и я выпью немного.
   Была холодная осенняя ночь. Я договорился с Цунэко, что буду ждать ее в
крохотном  ресторанчике недалеко  от Гиндзы. (Да,  кажется официантку  звали
Цунэко...  Вот  он,  каков  я:  точно  не  помню  имя  женщины,   с  которой
договорились о  двойном самоубийстве!)  Сидел  я  в этом ресторанчике, жевал
суси -  безвкусные рисовые колобки с сырой рыбой  и соевым соусом. (Название
ресторана  забыл, отчетливо  сохранилось  в  памяти только,  что  суси  были
удивительно невкусны.  Как сейчас вижу лысого  дядю, похожего  на неопытного
военачальника; из риса он лепит колобки, кладет на  них  ломтик сырой рыбы и
покачивает  при  этом  головой, будто  говоря:  "До  чего вкусны мои  суси!"
Позднее уже,  в электричке я  пару раз  вздрагивал: "Ба, знакомое лицо!", но
поняв, что увидел человека просто  похожего  на хозяина заведения, где  меня
кормили  плохими суси, невольно ухмылялся... Странно, не помню отчетливо  ни
имени  той,  которая  меня  обогрела,  ни  как  она  выглядела,  -  все  это
улетучилось из памяти, а вот лицо хозяина, готовившего это блюдо, запомнил в
деталях. Так что  могу  сей же час написать портрет, - уж  очень,  наверное,
невкусным  были  эти  суси, только холод  и  горечь остались  от них. Вообще
говоря,  где  бы  и  когда бы  я  ни пробовал суси  - они мне  не нравились.
"Отчего,  -  всегда  думал я,  -  рисовые  колобки делают такими  огромными?
Неужели нельзя, ну, в палец величиной?")
   Цунэко  жила  в  квартале Хондзе, в  доме плотника снимала  квартиру на
втором  этаже. В тот вечер мы пришли  туда, пили чай.  Не пытаясь скрыть как
обычно глодавшей меня тоски, я сидел, подперев рукой щеку, словно страдал от
сильной зубной боли.  Интересно, что эта поза ей, кажется, нравилась. А сама
Цунэко казалась мне очень сиротливой; я почему-то представлял ее  фигуру под
холодным осенним ветром, медленно опадают с деревьев жухлые листья...
   Как-то  мы сидели вдвоем  и она долго  рассказывала: старше меня на два
года, родилась и жила в Хиросиме, есть муж (это она подчеркнула), в Хиросиме
он был парикмахером, а весной позапрошлого года они переселились в Токио, но
здесь ему не удалось найти работу. Он занялся какими-то темными делами  и за
жульничество угодил в  тюрьму; каждый день она  носит ему  передачи, но все,
хватит, завтра к нему не пойдет, и так далее, и так далее. Я, честно говоря,
не  любитель слушать бабью болтовню - впечатление такое, будто они не  умеют
говорить, неверно расставляют смысловые акценты, короче, разглагольствования
женщин я обычно пропускаю мимо ушей.
   - Ужасно тоскливо...
   Произнесенные  шепотом эти  два  слова  более,  чем  многословные  речи
способны   были  бы   вызвать  мое  сострадание;  странно,  однако,   просто
поразительно, что до  сих  пор ни от одной  женщины в мире  я не слыхал этих
простых слов. Не произнесла их и  Цунэко, но вся она словно источала скорбь,
и стоило мне вплотную приблизиться к ней, как эта скорбь обволакивала и меня
и, соединяясь с моею, содержание которой большей частью  составляла глубокая
подавленность,  образовывала  нечто,  приносившее  отдохновение  от  страха,
тревог, отдохновение, подобное тому, что находит "увядший  лист на камне дна
речного".
   - Никто вас не держит, - сказала она.
   - Простите за беспокойство. - И, не умыв лица, я убежал.
   А дальше  случилось так, что  этот вздор про деньги и  дружбу привел  к
неожиданным последствиям.
   Весь следующий месяц я не встречался с  моей благодетельницей (а Цунэко
действительно  ею была). Со временем ощущение  радости,  облегчения, которое
принесла мне эта женщина, стало затухать, обернулось смутной тревогой. Снова
что-то стало угнетать меня, все больше я страдал от пошлой мысли, что счет в
кафе  в тот  вечер  оплачивала Цунэко, что  и эта  одинокая  женщина,  как и
студентка педучилища,  вертела  мною;  я боялся  Цунэко  и  часто  испуганно
вздрагивал, будто она была рядом. Да и  вообще повторные встречи с женщинами
ужасно тяготили меня. Но в последнем случае причиной нашего разлада было  не
мое  коварство, а странное явление, о котором  тогда  я не мог и  помыслить:
одна и та же женщина  утром и вечером  -  совершенно разные люди, между ними
абсолютно нет ничего общего, они как будто живут в совершенно разных мирах.
   ...В  конце  ноября гулял  я с  Хорики по Канда, заглянули  в  кабачок,
посидели немного, выпили  дешевого  сакэ  и  когда вышли, этот малопочтенный
друг  стал уговаривать выпить еще;  деньги уже кончились, но он  твердил все
одно: "Давай  выпьем!"  Я к тому  времени опьянел уже настолько, что у  меня
хватило решимости предложить:
   - Поехали в Страну грез. Повезу тебя в "Сючиникурин". Пусть это тебя не
удивляет.- В это огромное кафе?
   -Да.
   - Поехали!
   В электричке Хорики не в меру раздухарился:
   - Я проголодался по женщине. В кафе хоть нацелуюсь сегодня с девочками.
   Я очень не любил пьяные выходки Хорики, и  он, зная  об  этом, повторил
еще раз:
   - Вот увидишь, обязательно уцелую девицу, которая будет обслуживать наш
столик.
   - Как знаешь...
   - Спасибо! Я, видишь ли, проголодался... Давно женщины не было!
   Приехали  на  Гиндзу, зашли  в  кафе,  причем,  чтобы пройти бесплатно,
пришлось  воспользоваться именем  Цунэко, нашли  свободный столик  и уселись
друг против друга. Моментально  подбежали две девушки (одна из них Цунэко) и
сели рядом с нами: незнакомка около  меня, а Цунэко рядом с Хорики. Я ахнул:
сейчас Хорики начнет приставать к ней.
   Не  могу   сказать,  что  меня   совершенно   обуяла   ревность,   ведь
собственнические инстинкты  всегда были у меня притуплены, а если и, бывало,
взыграют,  то  не  настолько,   чтобы  ссориться  с  людьми  из-за  предмета
обладания.  Да что  там предметы обладания...  Впоследствии в моей жизни был
эпизод,   когда   насиловали   жену   (правда,   мы   не   были   официально
зарегестрированы),  я и то смолчал. В отношениях с людьми  я всегда старался
избегать склок, боялся попасть в  водоворот страстей. А что связывало меня с
Цунэко? Всего  лишь одна ночь.  Она  не  принадлежит  мне. И  значит, нечего
злиться, ничего твоего никто не  отнимает. И все  же я оцепенел. Я не мог не
жалеть  Цунэко,  видя,  как похотливо Хорики набросился на нее.  После такой
пошлой сцены Цунэко должна  будет навечно расстаться со мной,  а у  меня  не
появится желание  удерживать  ее...  Да,  жалость  к  Цунэко  заставила меня
оцепенеть на миг, осознать, что пришел конец, но уже в следующее мгновение я
абсолютно искренне махнул на все рукой, смотрел  попеременно то  на него, то
на нее и только ухмылялся.
   События, однако,  развивались самым неожиданным образом и гораздо хуже,
чем можно было предположить.
   -  Надоела!  -  Хорики  скривился.  -  Уж  на  что  я дерьмо,  но такую
занюханную девицу... - Он внезапно  замолк, скрестив на груди руки и,  криво
усмехаясь, уперся в нее взглядом.
   Я шепнул Цунэко:
   - Неси еще сакэ. Но денег у нас нет.
   Мне захотелось упиться, что называется, до потери сознания. "Значит что
получается?  В  глазах  какого-то плюгавого  типа  Цунэко  настолько  жалка?
Недостойна  поцелуя  мерзкой  пьяни?  Это  уж  слишком..."  На  меня  словно
обрушились  все  громы и  молнии;  я пил  и пил (никогда так не  напивался),
наконец,  совсем  захмелел.  Смотрел  на Цунэко, она смотрела  на  меня,  мы
горестно  улыбались  друг другу. "А  и  в  самом  деле,  измученная  она,  и
жалкая..." Люди без  гроша в  кармане легко понимают  друг друга. (И в то же
время - "сытый голодного  не разумеет". Банальная истина,  но до сих  пор  -
одна из  вечных драматических тем.) В  груди как будто что-то всколыхнулось:
Цунэко -  родной  мне человек... любимая...  Во мне  родилось чувство любви;
этот огонек был не так уж силен, но он возгорелся во мне! Это я почувствовал
первый раз в жизни...
   Неожиданно к  горлу  подступила  тошнота.  Что было  дальше, не  помню.
Впервые в жизни я напился буквально до потери сознания.
   Проснулся в комнате Цунэко. Она сидела у изголовья.
   -  "Конец  деньгам  -  дружбе  конец"...  Я думала,  то  была  шутка, а
оказалось -  нет. Долго ты  не появлялся...  Да и  расстались  мы в тот  раз
как-то  уж очень мудрено.  А что,  если... мы  будем жить  на мой заработок?
Нельзя?
   - Нет.
   Больше  она  ничего  не  сказала.  А  на рассвете  ее губы  прошептали:
"Умереть..." Бедняжка...  До  чего  она  устала от  жизни...  Да ведь и я...
Вечный страх перед  людьми, бесконечное плутание  по  жизненным  лабиринтам,
безденежье,  подполье,  женщины, учеба -  все  это  пронеслось в  голове и я
понял: нет сил жить далее.
   Я с легкостью принял ее предложение умереть  вместе. Но тогда эти слова
еще были лишены реальности, скорее казались игрой.
   Все утро мы бродили по Асакуса.  Попили молока в маленьком уютном кафе.
Из  рукава кимоно я  вытащил  кошелек,  открыл  его, чтобы  достать  денег и
расплатиться - в нем нашлось только три медных монеты. Мне стало так... нет,
не  стыдно,   -  мне  стало  так  невыносимо  горько!  В  голове   сразу  же
подсознательно мелькнуло: в моей комнате  нет ничего, кроме форменной одежды
и  одеяла, закладывать больше нечего,  разве лишь кимоно, которое сейчас  на
мне, да плащ... Вот она - реальность. И  стало  окончательно  ясно, что жить
больше я не в состоянии.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.1032 сек.