Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Осаму Дадзай - Исповедь "неполноценного" человека

Скачать Осаму Дадзай - Исповедь "неполноценного" человека


   В  это время  в  моей  жизни появилась  молодая  девушка,  которая  все
пыталась уговорить меня бросить пить.
   Семнадцати-восемнадцатилетняя Ё-чян (так ласково ее  звали  все вокруг)
торговала   табаком   в   киоске   напротив   бара.   Она  была  не   лишена
привлекательности, отличалась  белизной  кожи, лишь кривые зубы  портили  ее
лицо.
   Каждый раз, когда я приходил за сигаретами, она говорила:
   - Нехорошо это, каждый день прямо с утра выпивши.
   - Почему нехорошо? Что тут дурного? Дитя человеческое,  пей сакэ, выпей
все, что есть, и погаси в себе  ненависть!.. А вот  древние  персы говорили,
что... Ну ладно,  шут  с ними... Вот так вот... А  еще, знаешь, так говорят:
дабы вселить надежду в измученную истосковавшуюся  душу, надо выпить хорошую
чарку и захмелеть... Поняла?
   - Не-а.
   - Ну и черт с тобой. Сейчас поцелую тебя.
   -  Пожалуйста,  - она нисколько  не  засмущалась. Наоборот,  в ожидании
поцелуя выпятила нижнюю губу.
   -   Дура...   Нетронутая   же...   От  нее   и  в   самом   деле  веяло
незапятнанностью, целомудрием.
   Как-то январским морозным  вечером,  конечно  же,  будучи  во хмелю,  я
свалился в люк рядом с киоском.  Позвал на помощь Ё-чян, она пришла, помогла
выбраться,  забинтовала  изрядно  пораненную  правую  руку  и  как-то  очень
проникновенно сказала:
   - Слишком много пьете...
   Я и  сам,  пока  она  промывала и бинтовала рану, подумал, что  пора  с
алкоголем кончать; я ведь не переношу ран, крови, по мне  лучше умереть, чем
стать калекой.
   - Не буду, - пообещал я. - С завтрашнего дня ни капли.
   - Правда?
   - Сказал  же: брошу... А тогда замуж  пойдешь  за  меня? -  спросил я в
шутку.
   - А то нет, - совершенно серьезно ответила она.
   - Ну тогда все. Теперь уж как не бросить...
   И, конечно же,  на  следующий день  я опять  чуть ли  не с утра был под
хмельком.
   Вечером вышел прогуляться. У киоска остановился.
   - Ё-чян, извини, опять пил...
   - Ой, как не стыдно! Зачем притворяться пьяным?
   В груди что-то сжалось, и хмель моментально прошел.
   - Я не притворяюсь. Я в самом деле пил.
   - Не  надо смеяться надо  мной.  - Она  нисколько не сомневалась, что я
трезв и шучу.
   - Да ты взгляни хорошенько, полдня сегодня пил. Простишь меня, а?
   - Ну вы прямо настоящий артист.
   - Какой артист, дурочка. Дай я тебя поцелую.
   - Поцелуйте.
   - Нет, не имею права. Да и о женитьбе не буду думать. Посмотри на меня.
Лицо красное? Это потому что выпил.
   - Нет, это  вы на  солнце стоите.  Нечего  врать мне, ведь  сами  вчера
пообещали  не пить. Врете вы все,  неправда, что  пили.  Неправда, неправда,
неправда!
   В  полутьме  киоска  белеет улыбающееся лицо  Ё-чян. Бог мой,  ну разве
можно не преклоняться перед ее чистотой, девственностью! До  сих пор  у меня
ни разу не было женщины моложе меня.  Женюсь. Будь что будет. Самые страшные
несчастья вынесу, но хоть раз испытаю величайшую радость. А я-то  думал, что
слова о  красоте,  чистоте - сантименты глупых поэтов... Нет, жива  красота.
Она  существует  в  этом мире! Мы  поженимся, весной  на велосипедах  поедем
любоваться  водопадом  Аоба - водопадом Молодой  Листвы.  Я решился.  В этом
раунде я не колебался, отважился сорвать для себя цветок.
   И,  действительно, вскоре  мы  поженились. И хотя  радость моя тогда не
была  чрезвычайной,  последовавшие   за  ней  горести  иначе  как  чудовищно
жестокими  не  назовешь.  То,   что  приключилось   далее,  даже  вообразить
невозможно.  Воистину  этот мир был для меня непостижим и страшен. Следующий
мой раунд оказался далеко не банальным...
   Хорики и я. Мы презирали друг друга, без конца  огрызались, но  встречи
наши продолжались; если  общество  такие  отношения  называет "дружбой", то,
следовательно, мы "дружили".
   "Мадам"   из  бара  на  Кебаси  в  данном  случае  проявила   рыцарское
благородство (по отношению к женщине словосочетание "рыцарское благородство"
звучит довольно  непривычно, но я из собственного  опыта  знаю, что  женщины
наделены такого  рода благородством  куда  чаще, чем мужчины, столичные,  во
всяком  случае.  Мужчины  щитом  рыцарского благородства  обычно  прикрывают
трусливость  и  жадность):   не  без  поддержки  "мадам"  я  смог  зажить  с
Ёсико*********,  снять  комнату на  первом  этаже  деревянного  двухэтажного
домика  в Цунэдзи, на берегу  реки Сумида. Я бросил  пить и  всецело отдался
делу,  которое стало моей профессией - рисовал комиксы. После ужина мы часто
ходили в кино, по  пути домой заглядывали в кафе, бары, покупали и разводили
в доме комнатные цветы.  Самое же главное  - я наслаждался тем, что говорила
моя маленькая жена,  тем, что и как она делала, во всем ощущал  ее  огромное
доверие ко мне. Мне казалось,  что я стою на пороге новой жизни - постепенно
становился человеком "как все", душу согревала сладкая мысль о том, что
   впереди нормальная жизнь, что не придется подыхать скотской смертью.
   Но тут снова появился Хорики.
   - Здорово, потаскун. Да ты, никак, брезгуешь со мной разговаривать? А я
к  тебе  с  приветом. От  дамы  с  Коэндзи. -  Он  внезапно  понизил голос и
вопросительно посмотрел на Ёсико, готовившую чай: мол, можно ли говорить при
ней?
   - Ничего, говори, говори, - успокоил я его.
   Ёсико была, если так можно выразиться, гениально доверчива. Про "мадам"
с Кебаси я  ей,  конечно, говорил,  рассказывал даже  о том, что произошло в
Камакуре,  и она  ничуть не ревновала меня к  Цунэко. И не в том дело, что я
мастер затуманивать мозги; даже в  тех случаях,  когда я откровенничал перед
ней, она все принимала за шутку.
   -  Ну  что,  по-прежнему задираешь нос? А дама,  между прочим,  просила
передать, что мог бы и навещать ее изредка, ничего предосудительного в  этом
нет.
   Я ведь уже стал забывать прошлое, ан нет - прилетело чудовище, крыльями
захлопало, острым клювом разбередило рану. И во всей жуткой правде предстали
перед моими глазами позор и преступления прошлого, меня словно ледяной водой
окатило; снова  стало так жутко, что я чуть не застонал, так  тошно, что  не
мог себе места найти.
   - Давай выпьем, - сказал я.
   - Давай, - ответил Хорики.
   Я и Хорики. Да ведь мы одного поля ягоды. Мне и раньше казалось, что мы
похожи  как две  капли воды.  Я имею  в  виду, конечно, те времена, когда  я
болтался с  ним по забегаловкам,  пил  дешевое сакэ. В самом  деле, находясь
рядом,  мы  очень походили на  двух  собак  одной  породы,  и, опять же, как
собаки, слонялись по заснеженным улицам.
   Наши встречи возобновились, снова мы вместе стали захаживать в памятный
маленький бар на Кебаси, а потом две пьяные собаки стали посещать Сидзуко, а
иногда и останавливались у нее на ночь, вместе уходили оттуда...
   Никогда не забуду одну душную летнюю ночь.
   Когда  еще  только  смеркалось,  появился Хорики в  потрепанном  летнем
кимоно и стал  рассказывать, что  попал сегодня  в какую-то особую ситуацию,
был вынужден снести в ломбард свой костюм, и если об этом узнает мать, будет
плохо,  поэтому  он хочет поскорее выкупить его... Короче,  он просил денег.
Как назло, у нас их тоже не было, я велел Ёсико заложить ее одежду (это было
нам не  впервой).  Часть  денег дали Хорики, а на оставшиеся  медяки послали
Ёсико за  сивухой. Потом вдвоем с Хорики  поднялись на крышу и  устроили там
посиделки на  свежем, если так можно его назвать, воздухе; время  от времени
его еле заметное
   движение доносило зловоние со стороны реки Сумида.
   В то время  мы  увлекались  игрой  в  трагикомические  слова.  Это  мое
изобретение и суть его в том, что, подобно делению  существительных на имена
мужского,  женского  и среднего рода,  возможно их  деление  на комические и
трагические.  Так,  пароход  и поезд  -  трагические,  трамвай и  автобус  -
комические имена существительные. Как это понимать? Кто  этого не чувствует,
тот не способен рассуждать об искусстве, а ежели драматург в комедию вставит
хоть  одно  трагическое  слово,  в трагедию, наоборот, комическое  -  он  не
достоин имени писателя.
   - Ну что, начнем? Табак, - говорю я.
   - Трагедия (то есть трагическое слово), - моментально отвечает Хорики.
   - Лекарство?
   - Порошок или таблетки?
   - Инъекция.
   - Трагедия.
   - Ты думаешь? Бывают инъекции гормонов.
   - Нет-нет, без сомнения, трагедия. Ты подумай: во-первых предполагается
наличие   иглы...   Да  ну,   что   говорить,  это   прекрасное  трагическое
существительное.
   -  Ладно, будь по-твоему. И все равно, лекарства и врачи -  это, как ни
странно, комедия (то есть комические слова). Так. Пойдем дальше. Смерть?
   -  Комедия. Пастор, буддийский монах - все одно, все  комедия.  Что, не
так?
   - Браво! Тогда, значит, жизнь - трагедия?
   - Нет, тоже комедия.
   - Ну, так не пойдет. Тогда все будет комедией.
   - Ну ладно... А вот такое слово: карикатурист. Это уже не комедия, а?
   - Трагедия! Великая трагедия!
   - Ну, великая - это про тебя.
   Как ни  печально,  такими дешевыми  остротами обычно заканчивалась наша
игра.  Но, я гордился своим  изобретением,  самодовольно полагая,  что  ни в
одном престижном салоне никогда не знали столь изящного развлечения.
   Я придумал в  то время  еще одну игру,  похожую - в  антонимы.  Антоним
слова "черный" - "белый", но антоним "белого" - "красный",  а для "красного"
- "черный".
   - Антоним к слову "цветок". - предлагал я Хорики.
   Он кривил губы, думал вслух:
   - М-мм... Есть такой ресторан: "Цветок и луна"... "Луна", может быть?
   - Нет, не пойдет. Это синонимы. "Звезда" и "фиалка" тоже синонимы. Что,
не согласен? Явные синонимы, никак не антонимы.
   - А, нашел! "Пчела"!
   - "Пчела"?
   - А к слову "пион", например, - "муравей".
   - Э, ты уже мыслишь сюжетами. Нечестно.
   - Придумал, придумал! "Облака" - вот антоним к "цветку".
   - "Облака" - антоним к "луне", а не к "цветку".
   - А, ну да, точно. "Цветок сдувается ветром"**********. Значит, "ветер"
- антоним к "цветку".
   - Неинтересно.  Это из старинных осакских сказов. Отсюда, кстати, ясно,
где ты родился.
   - Нет, моя родина - Бива.
   - Ну, тем более... Антоним к слову "цветок" - это... Ну,  в общем, надо
найти то, что дальше всего отстоит от цветка.
   - Вот поэтому я и... Стой-ка, погоди...
   - А "Женщина"!
   - Ладно. А синоним к "женщине"?
   - "Потроха".
   - Ну-у, ты, брат, не поэт... Ладно. Антоним к "потрохам"?
   - "Коровье молоко".
   -  Это  уже любопытно. Так, давай еще в том же духе. "Позор". Антоним к
словам "позор", "стыд"?
   - "Бесстыдство".  "Модный  художник-карикатурист, автор комиксов  Дзеси
Икита".
   - A Macao Хорики - что?
   Стоп.  Дальше  уже  не до  шуток.  Подступил хмель -  тот,  особый,  от
дешевого  низкосортного сакэ, когда  кажется,  что  голова набита  осколками
стекла и на душе противно.
   - Болтай, да знай меру. Меня хоть не сажали в кутузку, уж этого позора,
в отличие от тебя, я не знаю.
   Я обомлел. Значит, в  душе Хорики не считает меня  человеком, видит  во
мне только жалкого самоубийцу, которому не удалось умереть, значит, он видит
во мне кретина, не ведающего стыда, я в  его глазах - живой труп?! И нужен я
ему  исключительно  для  его  собственных  удовольствий?  На  этом,  значит,
зиждется наша "дружба"? Само  собой разумеется, мысли далеко не радостные...
Но  ведь  в  том, каким он  видит меня, есть свой резон: всю жизнь я жил как
ребенок,  недостойный   дорасти  до  человека,  так  что  презрение   Хорики
справедливо... Помолчав немного, я невинным тоном спросил:
   -  А  "вина", "преступление",  "грех" -какие  к  этим  словам антонимы?
Непростая задача...
   - Разумеется, "закон", - очень спокойно ответил Хорики.
   Я  внимательно  взглянул  на него.  Мигавшая на доме напротив  неоновая
реклама бросала крас-
   ный  отсвет  на  лицо  Хорики,  и   может  быть  поэтому  оно  казалось
воплощением  самоуверенного  достоинства; такие лица характерны для сыщиков,
милосердием не отличающихся.
   В сильном возбуждении я сказал:
   - Нет, погоди. Я имею в виду "преступление" в широком смысле.
   Общепринято  думать,  что  преступлению  противостоит  закон.  Неужели,
действительтельно, для всех все так просто? Все верят в  свою непричастность
к злу и полагают, что преступники кишмя кишат там только, где в лице полиции
отсутствует дух законности?
   - Ну ладно, -  сказал  Хорики. -  А  вот такое слово:  "Бог".  В  тебе,
кстати, есть что-то от распятого... или от монаха...
   - Нет, погоди. Давай подумаем  еще немного  над  "преступлением".  Ведь
интересная тема, а?  Мне кажется, мнение на  этот счет полностью  раскрывает
человека.
   - Ну,  скажешь... Антоним к "преступлению" -  "добро". "Добропорядочный
гражданин". Как я.
   - Шутки в сторону.  "Добро" - антоним  к "злу", а не  к "преступлению",
"прегрешению".
   - А что, "зло" и "преступление" - не равноценные понятия?
   - Думаю,  нет. Понятия  добра и зла  -  выдумка  людей.  Как и  понятие
"нравственность".
   - Надоел... Тогда... Не, давай все-таки про Бога. Все упирается в Бога,
и здесь двусмысленностей быть не может... Жрать хочется.
   - Ёсико внизу готовит конские бобы.
   -  А-а. Хорошо, я их люблю. Хорики лежал на спине, положив  под  голову
руки.
   - Тебя, видно, тема "преступления" совсем не волнует, - не удержался я.
   - Само собой.  Я  ведь,  в отличие  от  тебя,  не  преступник.  Хоть  и
развратничаю, но женщин не гублю и денег у них не вымогаю.
   Но ведь и я не губил никого! И денег не вымогал!
   Слабое и  одновременно отчаянное сопротивление начало было разрастаться
во  мне,  но  - о,  мой скверный характер! - я моментально перестроился: да,
действительно, я подлый человек.
   Почему-то  я  совершенно  лишен  способности  открыто сопротивляться...
Паршивое  сакэ  подействовало на меня  угнетающе, и  я  ощущал, как с каждым
мгновением  подавленность  растет;  тогда,  пытаясь  совладать  с  собой,  я
заговорил, обращаясь больше к самому себе, чем к собеседнику:
   - Но ведь быть посаженным  в  тюрьму еще не значит быть преступником...
Мне  кажется,  если  знаешь  антоним  к  слову  "преступление",  то  сумеешь
ухватиться  и  за  сущность самого  понятия.  Бог...  Спасение...  Любовь...
Свет...  Есть  "Бог"  и  к  нему  есть "сатана", для  "спасения"  антоним  -
"мучения", возможны пары: "любовь" - "ненависть", "свет" - "тьма", "добро" -
"зло"...  Но:  "преступление", "прегрешение" -  "молитва", "преступление"  -
"раскаяние",  "преступление"  -  "самопризнание",  "преступление" -...  Хотя
нет... Все это - синонимы. А что же антоним?
   - Противоположным словом к "преступлению" будет  "мед"***********. Ведь
оно еще и сладостно,  как мед... Ну  ладно, закончим. Жрать хочется. Принеси
чего-нибудь.
   - Можешь и сам пойти взять! -  Наверное впервые в  жизни в моем  голосе
открыто прозвучала злость.
   -  Ладно,  пойду.  И совершим  внизу вместе  с  Ёси-чян "преступление".
Говорить  -  хорошо,  а действовать  - лучше.  Значит так,  антоним  к слову
"преступление" - "медовые бобы", ой нет, " конские бобы "...
   Хорики был пьян настолько, что еле ворочал языком.
   - Делай что хочешь, только убирайся.
   -  "Преступление" и "голод", "голод" и... "конские бобы"... А, нет, это
синонимы... - Лопоча какую-то белиберду, Хорики пошел вниз.
   "Преступление и  наказание",  Достоевский.  В  подсознании  молниеносно
всплыло название романа. А что, если господин Достоевский поставил эти слова
не в синонимическом ряду, а в антонимическом? Это  понятия абсолютно разные,
они несовместимы, как лед  и пламень. Не иначе, Достоевский воспринимал  эти
слова  как антонимы... Словно  спутанные зеленые водоросли, словно затянутый
тиной пруд, хаотичен  он  в своей  глубине... Да, кажется, я начинаю  что-то
понимать... А впрочем...  Как  картинки в  калейдоскопе,  мелькали в  голове
разные  мысли. И вдруг появляется Хорики, взбудораженный,  не своим  голосом
кричит:
   - Ну-ка, иди погляди! Погляди на конские бобы! Ну, скорее!
   Хорики  только  что,  минуты еще не прошло, спустился  вниз,  но тут же
прибежал назад.
   - Ну что там? - спросил я.
   Мы ошалело  бросились с  крыши на  второй этаж,  оттуда  вниз,  к  моей
комнате, и  по  дороге,  на  лестнице  Хорики  приостановился  и  прошептал,
указывая на комнату:
   - Гляди туда.
   Через  открытую форточку просматривалась вся комната. В ней, даже света
не погасив, копошились двое... животных.
   В глазах почернело,  закружилась голова.  "Вот  они,  люди...  Вот  они
каковы,  люди... Надо  ли чему-нибудь удивляться?" - тяжело  дыша, без конца
повторял  я мысленно,  не  в силах сдвинуться  с  места, забыв,  что  должен
выручать Ёсико.
   Хорики громко кашлянул.
   Мне не  хотелось никого  видеть, я побежал на крышу, бросился навзничь,
уперся  взглядом  в  дождливое  ночное  небо.  Мною  овладели  не  гнев,  не
отвращение, не тоска даже, а жуткий, невыразимый  страх -  ужасней, чем тот,
что навевают  на кладбище мысли о привидениях; обуявший меня  ужас напоминал
безрассудный  трепет   предков,   когда   перед  их  глазами  под  храмовыми
криптомериями появлялись синтоистские божества в белом.
   С той поры я начал седеть, во мне не осталось  ни  толики уверенности в
себе, мнительность становилась все более острой, несбыточными представлялись
какие-либо надежды, радости, сочувствие.
   Это  событие  стало роковым,  я был  ранен настолько, что отныне каждая
встреча с кем бы то ни было отзывалась мучительной болью.
   - Я тебе, конечно,  сочувствую, но ты получил хороший урок. Все, больше
ноги моей здесь не будет. Ад какой-то... Ну, а Ёси-чян ты уж прости,  сам-то
каков... Ну, пока.
   И это - болван Хорики,  который имел  обыкновение подолгу торчать  там,
где ему делать нечего?
   Я выпил еще, потом заплакал -  горько, навзрыд; плакал долго и хотелось
плакать бесконечно.
   Спустя  какое-то  время я  почувствовал,  что  сзади  стоит  Ёсико. Она
держала блюдо с бобами, вид у нее был совершенно отрешенный.
   - Он обещал, что ничего не будет делать со мной...
   - Ладно. Молчи. Ты никогда не могла подумать о ком-либо  плохо. Садись,
ешь бобы..
   Мы сидели рядом и молча ели.
   О-о! Неужели и доверчивость - преступление?
   Изнасиловавший  Ёсико  тридцатилетний коротыш  уже  бывал у нас прежде,
заказывал комиксы;  гадкий  коммерсант!  С  каким высокомерием  он швырял за
работу жалкие гроши!..  Как и  следовало ожидать,  с того  дня он больше  не
появлялся в нашем доме.
   Не могу объяснить почему, но  в ту бессонную ночь, да и потом я яростно
стонал, будучи зол не столько на этого самца, сколько на  Хорики, который не
удосужился кашлянуть сразу в  тот момент,  когда увидел эту гнусную картину,
зато не поленился специально подняться за мной на крышу, дабы и мне показать
ее.
   Прощать,  не  прощать  -  какая  разница?  Ёсико -  доверчивый  зверек,
просто-таки талант в своем роде. Она всегда всем безоговорочно доверялась. И
в этом ее трагедия.
   Бога вопрошаю: доверие - преступно?!
   Долго мою  душу терзало  не само надругательство  над  Ёсико, а то, что
поругана ее доверчивость, терзало так, что жить было тошно. Меня, безобразно
пугливого,  заглядывающего  в  глаза каждого встречного,  чтобы уловить  его
настроение,  меня,  напрочь  потерявшего  способность верить  людям  -  меня
незамутненная  доверчивость  Ёсико  освежала  как  брызги водопада  "Молодые
листья".  И  вот одна ночь  превратила  ее  в помойку.  С того вечера  Ёсико
болезненно стала следить  за моим настроением. Стоило мне  окликнуть ее, как
она вздрагивала  и  не знала  куда  девать  глаза. Я пытался ее  рассмешить,
паясничал перед ней, но она только трепетала от страха и  старалась быть как
можно предупредительнее.
   Да неужели же светлая доверчивость - источник прегрешений?
   Я  начал  копаться  в  книгах,  повествовавших  о  надругательствах над
замужними женщинами, но нигде не вычитал о происшествии более диком, чем то,
что произошло  с Ёсико. Если бы хоть какое-то  чувство связывало ее  и  того
коммерсанта, что-то вроде влюбленности - я,  как это ни парадоксально, легче
перенес бы беду; но была только летняя ночь и была доверчивость Ёсико. И вот
- такой удар в самое чувствительное  место. Я выплакал голос, поседел; Ёсико
отныне всю жизнь была вынуждена бояться меня.
   Во всех книгах главное -  простит муж измену  жены, или нет; мне же это
совсем  не  казалось важным. Ах,  как  счастливы  мужья,  обладающие  правом
прощать или не прощать! Не можешь простить -  не  велика  беда,  тихо оставь
жену  и найди другую; а не то  - можно и притерпеться, простить.  Во  всяком
случае такой муж способен найти кучу вариантов, чтобы все полюбовно уладить.
Хотя, безусловно, для любого  мужчины это страшный шок, но он не бесконечен,
как морские приливы  и отливы. Муж, имеющий права, какое-то время пребудет в
гневе праведном,  но  в конце концов справится  с  бедой. Да не так  в  моем
случае: у меня  ведь  нет  никаких прав, как ни рассуждай  -  виноват прежде
всего я  сам. Так вправе ли  я гневаться на Ёсико? Даже  упрека высказать не
могу; поругана она лишь потому, что обладает  редким прекрасным качеством, о
котором  я сам всю жизнь  страстно мечтал, которого с  детских  лет жаждал -
кристально чистой доверчивостью к людям...




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0593 сек.