Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Осаму Дадзай - Исповедь "неполноценного" человека

Скачать Осаму Дадзай - Исповедь "неполноценного" человека


   Так неужели кристальная доверчивость преступна?!
   Если ценность того единственного, к чему я стремился, сомнительна - что
же я могу понять в этом мире? Чего желать? Или нет ничего, кроме алкоголя? С
утра  я  наливался дешевым сакэ, выглядеть  стал  жалко, зубы попортились  и
поредели; работа тоже шла плохо: мои  комиксы походили более на непристойные
рисунки.   А  если   быть  откровеннее   -   я  просто  стал   делать  копии
порнографических рисунков и тайком  сбывать  их: нужны  были деньги на сакэ.
Когда передо мной оказывалась Ёсико, когда она виновато отводила глаза, мозг
сверлила  одна  мысль, которую я  не мог прогнать:  эта баба ведь  совсем не
способна за себя постоять, может коммерсант насиловал ее не однажды? А может
и Хорики тоже?  И еще  кто-нибудь,  кого  я  совсем не  знаю?  Одно сомнение
рождало другое,  но смелости разрешить их,  прямо поговорив с Ёсико, тоже не
было. Опять беспокойство и страх замучили  меня,  и я, чтобы забыться,  пил.
Порой робко, замирая от ужаса,  пытался выведать какие-нибудь подробности. В
душе  одни  переживания  сменялись  другими,  но  внешне  я,  как  когда-то,
дурачился,  ласкал Ёсико  (то  были отвратительные, адовы ласки), после чего
погружался в сон, как в грязь.
   В  конце того же года, вернувшись домой однажды очень поздно и, конечно
же, мертвецки пьяным, я захотел попить подслащенной воды и стал искать сахар
(Ёсико уже  спала).  Найдя сахарницу, открыл крышку и  обнаружил, что сахара
нет,  но  внутри увидел продолговатый бумажный  пакетик.  Прочитав этикетку,
оцепенел. Половина ее была отцарапана,  но  на  уцелевшей латинскими буквами
значилось: DIAL.
   Диал - снотворное; я в  то время, несмотря на бессоницу, снотворных еще
не  пил, ограничиваясь  алкоголем,  но  представление  о  них имел.  В  этом
пакетике находилась смертельная доза, даже больше. Он еще не был распечатан,
но на всякий  случай  имелся... Бедная дурочка. Сама она не  знала латинских
букв и наивно полагала, что если отдерет надпись по-японски, никто ничего не
поймет. (Грех неведом  тебе, Ёсико!) Стараясь  не шуметь, я тихонько налил в
стакан воды, разом отправил  все таблетки в  рот  и спокойно запил их, после
чего выключил свет и лег в постель...
   Трое  суток  я  был ни жив ни мертв. Доктор, полагая, что я неумышленно
выпил  много  снотворного,  сообщать в  полицию не торопился. Когда  я  стал
приходить в себя, первое, что я произнес в бреду, было, якобы: "хочу домой".
Что  за  дом я имел в виду, неясно мне самому. Во всяком случае, все слышали
именно эти слова, да еще горькие рыдания.
   Постепенно пелена спала с глаз, и я увидел у изголовья  Палтуса; лицо у
него было очень недоброе.
   - И раньше тоже - именно в конце года,  когда  голова  кругом  идет  от
всяких дел, - именно в конце года  он устраивает  такие фокусы.  Сил никаких
уже нет... - говорил Палтус сидевшей тут же "мадам" из бара в Кебаси.
   - Мадам! - позвал я.
   - Ну что, пришел в себя?! - Она радостно засмеялась и прижалась лицом к
моим щекам. Слезы невольно потекли у меня из глаз.
   - Дайте мне уйти  от Ёсико. - Эти слова вырвались у меня неожиданно для
себя самого.
   "Мадам" приподнялась и чуть слышно вздохнула.
   А дальше я... - Бог  знает, что это  было:  невольный  фарс  ли, просто
глупость или нечто другое, не поддающееся определению, -  но только  с языка
сорвалось:
   - Хочу туда, где не будет женщин.
   Сначала  Палтус.громко загоготал, потом захихикала "мадам"  и, наконец,
я, глотая слезы, конфузливо улыбнулся.
   - Это ты молодец!  Это лучше всего, -  не  переставая гоготать, говорил
Палтус.  - Это прекрасно  - отправиться туда, где  нет  женщин.  С женщинами
жизнь - не жизнь. Это ты хорошо придумал: "туда, где не будет женщин"!..
   Самым чудовищным образом мои глупые слова стали вскоре явью.
   Ёсико считала, что  я пытался отравиться из-за нее, и более, чем прежде
трепетала передо мной,  не смела улыбнуться, что бы я ей ни  говорил, вообще
боялась  рот раскрыть.  Валяться  в комнате  было  тошно.  Наконец,  я  смог
выходить на улицу и опять стал хлестать дешевое сакэ. После истории с диалом
я  заметно  исхудал, чувствовал страшную слабость в руках  и ногах,  не  мог
заставить себя прикоснуться к работе. Когда Палтус последний раз приходил ко
мне, он оставил деньги. (Он все пытался внушить мне, что принес свои деньги,
но, думаю, то были  деньги из дома, от братьев. В отличие от того дня, когда
я убежал  из  его  дома,  теперь пышные  спектакли  Палтуса  не  могли  меня
обмануть; будучи  сам хитрым, я разыграл доверчивость, смиренно поблагодарил
его за деньги. Однако для чего ему это надо было? - Вроде понимаю,  и совсем
не понимаю, все это мне кажется ужасно странным.) Так  вот, на эти деньги  я
решил поехать на южную часть полуострова Идзу на минеральные источники.
   Но разве могли мне чем-нибудь помочь эти целебные  источники? Постоянно
вспоминалась Ёсико, и безумная тоска мучила меня. Из  окна  номеpa я подолгу
глядел на простиравшиеся вокруг горы;  душевное спокойствие не приходило.  Я
так и  не надел  ни разу ватное кимоно, чтобы побродить в горах, ни разу  не
искупался  в  источнике,  если  и выходил  на улицу, то  лишь  затем,  чтобы
забежать куда-нибудь  напиться  сакэ. Мое  состояние только ухудшалось, и  я
решил вернуться в Токио.
   ...Ночью  шел сильный снег.  Я  брел по улочке  за Гиндзой, расшвыривая
снег носком  ботинка,  и бесконечное число  раз  пел вполголоса  одну строку
популярной  военной песни  "Родина за сотни  миль  отсюда".  Неожиданно меня
вырвало. Я  впервые  харкал кровью. На снегу расползлось красное  пятно - ни
дать ни взять флаг  Японии.  Я  присел на корточки  отдышался,  потом обеими
руками стал тереть снегом лицо. И не переставал плакать.
   "Куда ведет дорога?.. Куда ведет дорога?.. "
   Издалека доносится печальный девичий, почти  детский голосок.  А может,
никто и  не поет,  может,  это мне только кажется...  Несчастная  девочка...
Сколько  же в этом мире несчастных, по-разному несчастных людей... Хотя нет,
можно смело  сказать, что все несчастны на этом свете;  правда, все могут со
своим  несчастьем  как-то  справиться,  могут открыто  пойти  против  мнения
"общества", и оно, очень  может быть, не осудит, возможно даже посочувствует
им;  но  мое несчастье  проистекает от моей собственной греховности и всякое
сопротивление обречено. Заговори я вразрез  с мнением общества  - не  только
Палтус,  но  и   все  люди   крайне  изумятся:  глядите,  у  него  еще  язык
поворачивается  что-то требовать... Сам не пойму  -  то ли я очень  уж,  как
говорится, "своенравный",  или, наоборот, слабохарактерный, что ли, но  одно
несомненно: я - сгусток  порока,  и уже только  в  силу этого  несчастье мое
становится все глубже и безысходнее, и ничего с этим не поделаешь...
   Я   постоял,  подумал  и  решил,  что  прежде  всего  надо  бы  принять
какое-нибудь лекарство; зашел в  первую попавшуюся аптеку. Войдя, встретился
взглядом  с хозяйкой,  почему-то  она буквально  остолбенела,  вперив в меня
широко  раскрытые глаза. В них читался не  испуг,  не враждебность, а что-то
похожее на мольбу о спасении, бездонная тоска была в них. "Бог мой, она тоже
несчастна, а несчастные  люди остро воспринимают  чужое горе",  - подумалось
мне, и  в глаза бросилось, с каким трудом она  встала, опираясь на  костыль.
Подавив  в  себе  порыв  подбежать и  помочь ей, я стоял, не  отрывая от нее
взгляда, слезы навернулись на  глаза. По щекам женщины тоже катились крупные
слезы.
   Оставаться здесь было невозможно,  я  вышел из аптеки.  Добрел до дома.
Ёсико напоила меня подсоленной  водой, и я сразу, ничего не говоря, свалился
в  постель.  Провалялся весь  следующий  день,  солгав Ёсико, что,  кажется,
простыл, а вечером,  не  в  силах  отогнать  беспокойную  мысль  о  болезни,
кровохаркании  (это  я держал в секрете), поднялся  с  постели и пошел в  ту
самую  аптеку. Улыбаясь, без утайки  рассказал  хозяйке о том,  что  было  и
почему меня беспокоит нынешнее состояние здоровья, попросил совета.
   - Вам следует воздерживаться от алкоголя. Меня не покидало чувство, что
нас связывает что-то родственное.
   - Наверное, я уже хронический алкоголик. Вот и сейчас тянет выпить.
   -  Нельзя. Мой муж болел туберкулезом и  считал, что  надо пить, потому
что алкоголь, якобы, убивает бактерии... Так и пристрастился, сам жизнь свою
укоротил...
   - Какая-то тревога постоянно гнетет меня, я все время чего-то  боюсь...
И нет сил вынести эти страдания...
   - Хотите, я подберу вам лекарства? Только обещайте бросить пить.
   Постукивая  костылем,  хозяйка  аптечной лавки  начала снимать с полок,
вытаскивать из коробок разные лекарства. (Она вдова, единственный сын учился
в медицинском  институте где-то в  префектуре Чиба,  но вскоре,  как и отец,
заболел  туберкулезом  и давно  уже находится в больнице; с ней в доме живет
разбитый  параличом  свекор;  у  нее  самой   в   пятилетнем   возрасте  был
полиомиелит, и с тех пор одна нога совсем не действует.)
   - Это кровообразующее средство. Вот для  инъекций витамины в ампулах, а
вот  шприц.  Здесь  кальций в  таблетках. Это  - диастаза,  чтобы желудок не
испортить лекарствами.
   Она  отобрала пять-шесть лекарств,  объяснила  назначение каждого. Меня
очень тронула ласковость этой несчастной женщины.
   - А  здесь, - она поспешно завернула в  бумагу маленькую  коробочку,  -
здесь  лекарство,  которое  примете,  если  совершенно  невтерпеж  захочется
алкоголя.
   В коробочке был морфий. Он, по словам  хозяйки, менее вреден  для меня,
чем спиртное; так думал и я сам, тем более, что состояние опьянения казалось
мне тогда  нестерпимо  противным.  И  вот,  радуясь,  что  наконец-то  смогу
избавиться от этого сатанинского наваждения, я вколол  себе в  руку  морфий.
Тревога, раздражение, робость - все моментально исчезло, я почувствовал себя
веселым  человеком,  ощутил прилив  сил,  способность искусно рассуждать  на
любые темы... Уколы помогали мне  забыть, что здоровье  очень подорвано, я с
воодушевлением  работал  над комиксами, причем  рождались  сюжеты  настолько
эксцентричные, что я сам, пока рисовал, время от времени прыскал со смеху.
   Я рассчитывал, что вполне достаточно будет впрыскивать по  одной ампуле
в день, но вскоре дозу  пришлось  увеличить до двух,  а  потом и  до четырех
ампул - иначе работа никак не двигалась.
   Хозяйка аптеки забеспокоилась:
   - Это очень плохо. Будет ужасно, если вы пристраститесь к морфию.
   И тут я понял, что это уже произошло. (Я очень легко поддаюсь внушению;
когда мне  говорят,  например:  эти  деньги не трать,  - говорят, зная,  что
наверняка истрачу  их, - я начинаю думать,  что  нехорошо не  тратить, иначе
обману  чьи-то ожидания, короче, возникают какие-то превратные толкования и,
в  результате,  я,  конечно,  трачу  все деньги.)  Так  вот, опасение  стать
наркоманом, наоборот,  подталкивало меня  к тому,  что я все больше и больше
принимал морфий.
   - Ну пожалуйста, только одну упаковку! В конце месяца я за все уплачу.
   -  Да  не в оплате дело, уплатить можно в любое время... А если полиция
узнает...
   О Господи, а и вправду вокруг меня  постоянно  вертелись подозрительные
темные личности.
   - Ничего,  от полиции  как-нибудь  отверчусь. Ну  прошу вас,  хозяюшка!
Дайте я вас поцелую.
   Лицо женщины залилось румянцем.
   Пользуясь моментом, я повел наступление решительнее:
   - Работа  без лекарства совсем не  идет. Понимаете?  Оно действует  как
стимулирующее.
   - Тогда лучше гормональные инъекции.
   -  Не-не, не  надо делать из меня  дурака. Или сакэ, или  то лекарство,
иначе работать не могу.
   - Сакэ ни в коем случае.
   - Ну вот! Кстати, как начал принимать то лекарство - ни капли  алкоголя
в рот не брал. И, слава  Богу, чувствую себя отлично. Я, к слову сказать, не
собираюсь всю жизнь рисовать дурацкие комиксы. Решил не  пить. Вот  поправлю
здоровье, буду учиться и стану приличным  художником. Так что нынче  - очень
важный период в моей  жизни. Уж не отказывайте, дайте лекарство, а  я вас за
это расцелую.
   Хозяйка засмеялась:
   - Ну что с тобой поделаешь... Смотри только, не втягивайся в это дело.
   Гремя костылями, она подошла к полке, сняла коробку.
   - Целую упаковку не дам, а то сразу все вколешь. Только половину.
   - Ну-у... Целую жалко, что ли?... Ладно, и на том спасибо.
   Вернувшись домой, я сразу вколол себе одну ампулу. Ёсико спросила:
   - Не больно?
   -  Больно, конечно.  Но приходится терпеть.  Ради того, чтобы  повысить
работоспособность.  Кстати,  тебе не кажется, что  в последнее время  я стал
гораздо лучше  выглядеть? Итак, за работу, за работу, за работу! -  Я был  в
сильном возбуждении.
   Однажды  я  отправился  в эту  аптечную  лавку глубокой ночью. Стучусь.
Вышла хозяйка, как всегда,  гремя  костылями. Хватаю  ее  в объятья,  целую,
делаю вид, что плачу навзрыд.
   Она молча протягивает мне коробочку.
   Я стал  уже законченным наркоманом,  когда убедился, что морфий - такая
же как и  сакэ, нет, более, чем сакэ зловещая и грязная штука. В бесстыдстве
дошел  до  предела.  Ради  морфия  опять  занялся  изготовлением и  продажей
порнографии, а с калекой-аптекаршей даже вступил в любовную связь.
   Хочу умереть. Умереть хочу.  Назад пути  отрезаны.  Теперь уже  что  ни
делай,  как ни старайся - все напрасно, только больше стыда оберешься. Не до
велосипедных прогулок. Не до  любования водопадом "Молодые  листья". Впереди
только  позор   да  презрение,   грязь  да  мерзость  -  мучения  все  более
тягостные... Как хочется умереть! Это единственный выход. Надо умереть; жить
- только дальше сеять семена греха... Мысли теснились, они почти довели меня
до безумия, пока я ходил в аптеку и обратно.
   Работал я и тогда немало, но морфия со  временем потреблял все больше и
больше, долг  за  него  вырос  в  огромную  сумму. Хозяйка аптеки  при  моем
появлении уже не могла удержаться от слез. Лил слезы и я.
   Ад.
   Выход из  него виделся в том,  чтобы написать отцу  покаянное подробное
письмо  (естественно,  умолчав о  женщинах), изложить  свое  состояние.  Это
последний шанс, на карту ставится  все:  жить  или не жить Божьему творению.
Если эта последняя попытка окончится ничем - остается только повеситься...
   Однако ничего хорошего из этого предприятия не  выходило. Ужасно  долго
ожидая ответ из дома, я только нервничал, места себе не  находил, и день ото
дня увеличивал дозу морфия.
   Вколов однажды ночью сразу десять ампул, я решил завтра же тихо уйти из
жизни,  бросившись в реку Оогава. Но тут, каким-то  сатанинским  нюхом учуяв
замышляемое, появился Палтус, да еще привел с собой Хорики.
   -  Ты, я слышал, кровью стал  харкать? - начал, усаживаясь передо мной,
Хорики; лицо его сияло невиданной мною  доселе  доброй улыбкой,  заставившей
меня  растаять, почувствовать нечто вроде благодарности.  Глаза  наполнились
слезами, и я  отвернулся. Одна эта добрая  улыбка  совершенно сломала  меня,
лишила воли и похоронила.
   Меня усадили в машину.
   - Сейчас тебе следует лечь в больницу, а дальше  - положись  на  нас, -
увещевал меня Палтус.  (Он говорил  со  мной  очень  мягко,  несомненно,  он
сострадал.) И я, как  безвольное и бездумное существо,  покорно поддакивая и
время от времени всхлипывая, делал, что мне велят.
   Вчетвером  (Ёсико  тоже  поехала с нами)  мы долго тряслись в машине и,
когда  начало  смеркаться,  подъехали  к большому зданию  больницы,  одиноко
стоявшему в лесу. "Санаторий" - вертелось у меня в голове.
   Поразительно ласковый молодой врач очень любезно побеседовал со мной и,
смущенно улыбаясь, заключил:
   - Ну что ж, поживите у нас, отдохните как следует.
   Палтус, Хорики и Ёсико собрались  возвращаться. И тут  Ёсико, передавая
мне  сверток  с одеждой,  молча  вытащила  из  своего широкого пояса  шприц,
остатки  того самого  моего  "лекарства"  и  протянула  мне.  Она  наверняка
считала, что это не более чем стимулирующий препарат.
   - Нет, больше не потребуется, - сказал я.
   Потрясающе, правда? Единственный раз в жизни мне предложили морфий, а я
отказался.  Это  при  том,  что мои  несчастья  проистекают от неспособности
отказываться.  Меня всегда  мучил  страх,  что если  я откажусь от  чего-то,
предложенного  кем-то, то и  у  этого  человека,  и у  меня в душе  навсегда
останется тень обиды. Но в тот  момент я совершенно естественно отказался от
морфия, которого с таким нетерпением всегда  требовал. Вероятно, потрясенный
ангельским неведением Ёсико я перестал быть наркоманом?
   Все уехали. Деликатный доктор отвел меня в палату. Щелкнул замок. Вот я
и в психбольнице.
   Самым  удивительным  образом  осуществилось  мое нелепое, высказанное в
бреду пожелание - наконец-то я в таком месте, где нет женщин. В этом корпусе
больницы только  сумасшедшие мужчины,  весь медперсонал  тоже  исключительно
мужской.
   Какой я теперь преступник, теперь я сумасшедший... Но  нет,  с ума я не
сошел, я  ни на мгновение не терял рассудок. Но ведь - о, Боже, - так думают
о себе все сумасшедшие. Что же полу-
   чается? Те, кого  насильственно поместили в больницу - все умалишенные,
а кто за ее воротами - все нормальные?
   К Богу обращаю вопрощающий взор свой: непротивление - греховно?
   При виде необычайно доброй,  даже красивой улыбки Хорики я прослезился,
без  слов и всякого сопротивления  сел  в машину,  меня  привезли  сюда -  и
поэтому я сумасшедший? Теперь уже,  если и выйду отсюда когда-нибудь, на лбу
моем всегда будет клеймо: "умалишенный". Нет, "неполноценный".
   Я утратил лицо человеческое.
   Я уже совершенно не человек.
   Меня привезли  в больницу для  душевнобольных в начале лета; в то время
цвели кувшинки, и из зарешеченного окна я любовался красными цветами, плавно
скользившими по пруду. Через три месяца в больничном дворе зацвели космеи. В
это время неожиданно за мной приехали старший  брат и Хорики.  Они сообщили,
что  у отца была язва желудка и в  прошлом месяце он скончался; уверяли, что
не будут вспоминать  прошлое,  не доставят мне никаких беспокойств, берут на
свое попечение, и от  меня ничего не требуется, кроме одного: пусть это меня
очень  не устраивает,  но  я  немедленно  должен  уехать  из Токио,  жить  и
поправляться  в  деревне;  что  же касается  всех токийских  дел,  которые я
натворил  -  об  этом,  сказали  они,  позаботится  Палтус.  Все  говорилось
рассудительно и сухо.
   Перед взором  пронеслись  родные места  -  горы, реки, -  и я  согласно
кивнул.
   "Неполноценный человек"... Воистину так...
   Новость  об отце подействовала на  меня ошеломляюще. Нет отца, не стало
того  близкого и одновременно  очень страшного человека, о котором я никогда
не  забывал ни на миг;  я ощутил, что сосуд моих страданий  опустел. И такая
мысль  пришла  в голову:  не  из-за  отца  ли  столь  тяжел был  этот  сосуд
страданий?  Мною  овладела  полнейшая апатия.  Я  потерял  способность  даже
страдать.
   Брат аккуратно выполнил все,  что обещал: в четырех-пяти  часах езды на
поезде к югу от городка, где  я родился  и провел детство,  вблизи моря есть
минеральные  источники,   кстати,  удивительно  горячие  для  северо-востока
страны;   там,  за   деревней  брат  купил   и  передал  в  мое  пользование
пятикомнатный  старый   дом   с   облупившимися   стенами.  Столбы,  которые
поддерживают дом, подточили жуки, так что ремонтировать его не имело смысла.
Вместе  с  этой  хижиной  брат  предоставил  впридачу служанку  -  уродливую
рыжеволосую шестидесятилетнюю бабу.
   Живу  здесь  уже  три с лишним  года. Неведомым образом  случалось, что
несколько раз спал с этой старухой (ее зовут Тэцу); иногда между нами бывают
"семейные" ссоры. Болезнь то обостряется, то отпускает  меня. Я то худею, то
толстею.  Порой бывает  мокрота  с  кровью. Вчера послал  Тэцу  в  аптеку за
"карумочином"  (снотворным), она  принесла лекарство, только  коробочка была
другая; я не обратил на это внимания и перед сном  выпил аж десять таблеток,
но  глаз  так  и  не  сомкнул.  Удивился тем более, что  почувствовал что-то
неладное  с желудком, побежал в уборную - оказался страшный понос; бегал еще
три раза подряд, потом не вытерпел, посмотрел, что за лекарство принесла мне
Тэцу - слабительное "хэномочин".
   Лег, положив на живот грелку с горячей водой.  Хотел было всыпать Тэцу:
почему  вместо   одного  лекарство  купило   другое,  да  только  засмеялся.
"Неполноценный" - это слово, несомненно,  комическое. Комедия, не правда ли,
пить слабительное, чтобы заснуть?
   Я теперь не бываю ни счастлив, ни несчастен.
   Все просто проходит мимо.
   В так  называемом "человеческом обществе", где я жил до сих  пор, как в
преисподней, если и есть бесспорная истина, то только одна: все проходит.
   В этом году мне исполнится двадцать семь  лет.  Голова  почти белая,  и
обычно люди считают, что мне за сорок.

   *  Сасими - ломтики  сырой  рыбы,  другие морепродукты, которые  едят с
соевым соусом.
   ** Татами - соломенный мат, площадью примерно 1,5 кв.м, ими настилаются
полы в японском доме.
   *** Гзта - деревянные сандалии с ремешком для большого пальца.
   **** О-сируко - сладкое блюдо из фасоли и рисовых  клецок,  подается на
десерт.
   *****Кюсю  -  самый  южный  из   четырех  крупных  островов   Японского
архипелага.
   ****** Здесь стихи даны в переводе с японского.
   ******* Псевдоним, придуманный героем  по  звучанию означает  "Выживший
самоубийца".
   ********  Стихи  Омара  Хайяма  в переводе  И. Тхоржевского. (В  книге:
Георгий Гулиа "Сказание об Омаре Хайяме", Москва, 1976)
   ********* Встречавшееся ранее  имя  Ё-чян -  уменьшительно-ласкательная
форма имени Ёсико.
   ********** У  японцев  есть поговорка: "Луну  затмевают  облака,  цветы
сдуваются ветром".
   ***********  Игра  слов,  основанная  на  слоговом  характере японского
письма: "преступление" - цуми, "мед" - мицу.


ПОСЛЕСЛОВИЕ
   Я не знаком непосредственно с автором этих Тетрадей. Правда, доводилось
встречаться с женщиной, описанной  здесь  как "мадам"  из бара в Кебаси. Она
маленького роста, бледная, с  очень косым разрезом глаз  и  довольно крупным
носом - в общем, миловидной  ее назвать трудно, более похожа на симпатичного
юношу, тем более, что и характер ее показался мне довольно твердым.
   Судя по всему, в этих Тетрадях показан  Токио 1930 - 1931 годов. Друзья
несколько  раз приводили меня в упоминавшийся в Тетрадях  маленький бар, но,
правда, позднее  - в  годы, когда разгул милитаризма стал почти откровенным,
то  есть в 1935  -  1936 годах; следовательно, автора дневника встретить там
лично я не мог.
   В   феврале   этого   года   я   был  в   гостях   у  одного  приятеля,
эвакуировавшегося   в   Фунабаси   (префектура  Чиба);   это  мой  друг   по
университету, в настоящее время преподаватель женского колледжа. Я  поехал к
нему, чтобы обговорить его брак  с моей  родственницей, и  на  всякий случай
прихватил большой рюкзак, надеясь, что удастся  запастись в Фунабаси свежими
морепродуктами для семьи.
   Фунабаси - довольно большой город на берегу Токийского залива. Приятель
живет здесь недавно, и найти его было нелегко. Я долго бродил по улицам. Тем
временем похолодало, да еще тяжелый рюкзак отдавил  плечи, и  когда я увидел
перед собой  кафе, услышал скрипку (в кафе крутили пластинку), обрадовался и
зашел туда.
   Владелицей  кафе оказалась та  самая "мадам",  которая десять лет назад
держала в Токио маленький бар, я сразу узнал ее. И  она, кажется, припомнила
меня.  Мы  удивились друг  другу, радостно  засмеялись  и  повели оживленную
беседу,  избегая  обычных  в  то время  расспросов о  том,  кто как  пережил
бомбежки и пожары.
   - Вы совсем не изменились, - сказал я.
   - Да что  вы! Я уже совсем старуха, хожу, костьми  гремлю. А вот вы и в
самом деле молодой.
   -  Какой  там молодой... Детей трое... Вот, приехал чего-нибудь  купить
для них..
   Обменявшись банальными фразами, обычными, когда  собеседники  давно  не
виделись,  мы стали вспоминать общих  знакомых. И тут, несколько сменив тон,
она спросила, не знал ли я человека по  имени Ёдзо. Я ответил, что не  знал.
Она   куда-то   вышла   и  через  минуту  принесла  три   тетрадки  с  тремя
фотокарточками и протянула мне:
   - Может, пригодится для романа.
   Я не очень  склонен  писать на темы, которые  мне навязывают, и  потому
хотел  тут  же вернуть  эти записи, но  случайно  взглянул на фотографии,  о
которых писал вначале. Что-то в них поразило меня, я  согласился просмотреть
тетради  и снимки,  обещая вернуть их, когда буду  уезжать  из Фунабаси.  На
всякий  случай поинтересовался, не знает ли эта женщина, где живет такой-то,
преподаватель  колледжа, и  - вот  что  значит  новоприбывший слой жителей -
будучи, как и мой приятель, эвакуирована сюда, она была с ним знакома, более
того, он иногда заглядывает в это кафе и живет недалеко отсюда.
   В  тот  же  вечер,  выпив с приятелем, я остался у него ночевать, но не
спал ни минуты, поглощенный чтением Тетрадей.
   Все,  о  чем в  них  говорится - дело прошлое, но, несомненно, и сейчас
читатель  найдет много  интересного  для себя.  Я решил, что лучше  будет не
прикасаться  своей  бесталанной  рукой   к  этим  дневниковым  записям  и  в
неизменном виде опубликовать их в каком-нибудь журнале.
   Я попрощался  с приятелем и, надев на спину рюкзак с морепродуктами для
детишек (удалось достать только сушеные продукты), направился в кафе.
   - Спасибо вам за  все. Только у меня есть к вам просьба, - без обиняков
перешел я к сути. - Не могли бы вы дать мне эти дневники на какое-то время?
   - Конечно, пожалуйста.
   - Их автор жив?
   -  Вот  этого я не знаю. Лет десять назад на адрес  моего бара в Кебаси
пришла  бандероль с этими тетрадями и  фотографиями. Послал  их, безусловно,
Ёдзо, но ни обратного адреса, ни даже имени на бандероли не было указано. Во
время бомбежек тетради удалось вместе с другими вещами спасти, но перечитала
их только недавно, и...
   - И плакали?
   - Да нет,  не то, чтобы  плакала... Ох, не знаю... Ведь человек же... И
жизнь так с ним обошлась... Кошмарно все это, кошмар какой-то...
   -  Да... Но прошло  уже десять лет. Возможно, он умер. Тетради эти  он,
конечно, отправил вам в благодарность. Кое-где в записях проглядывает что-то
вроде  самолюбования,  мне  кажется.  Кстати,  и  вам  пришлось  из-за  него
несладко.  Если все это правда, и если бы я был его другом,  то, возможно, я
тоже повез бы его в больницу для душевнобольных.
   - Отец, его  отец во всем виноват. Ёдзо, каким мы  его знали, был очень
славный, очень порядочный человек... Если б только он не пил так... Да пусть
далее и пил... Он был прекрасный ребенок, чистый, как Бог.



   Осаму Дадзай

   Осаму  Дадзай родился 19  нюня 1909 года. Прожил  недолго: 13 июня 1948
года он свел счеты с жизнью, бросившись в воды реки Тамагава...
   Писать начал рано,  первая  публикация  состоялась в  1924 году,  юному
писателю было тогда 15 лет.
   Читающая публика,  в основном молодежь, считала его своим кумиром  - за
совершенно  необычайное   и  во  многом  близкое  ей   восприятие  мира,  за
глубочайшую психологичность, за  изумительный непривычный слог (Осаму Дадзай
учился в  университете на факультете французской литературы,  находился  под
сильным влиянием Чехова).
   Новатор, он продолжал традиции японской литературы, привнося в  них дух
современности.  В  частности в  старинном жанре "ватакуси-сесэцу"  (роман  о
себе) написана и предлагаемая вашему вниманию "Исповедь".





 
 
Страница сгенерировалась за 0.1161 сек.