Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Сергей Довлатов - Иностранка

Скачать Сергей Довлатов - Иностранка



     Через некоторое  время  Маруся  полюбила знаменитого дирижера  Каждана.
Затем - известного  художника Шарафутдинова, которому покровительствовал сам
Гейдар Алиев.  Затем  -  прославленного иллюзиониста Мабиса,  распиливавшего
женщин  на две  части. Все они  были  гораздо  старше Маруси. И более  того,
годились ей в отцы.
     С Кажданом  она ездила  в Прибалтику и на  Урал.  С Шарафутдиновым  год
прожила в Алупке. С иллюзионистом Мабисом летала по всему Заполярью.
     В  результате, Каждан,  отравившись  миногами,  умер.  Шарафутдинов под
давлением  обкома  вернулся  к больной некрасивой жене.  А  Мабис,  будучи с
гастролями во Франкфурте, добился там политического убежища.
     Короче, все они  покинули Марусю. При  этом лишь один Каждан ушел из ее
жизни деликатно. Поведение остальных чем-то напоминало бегство.
     И вот Марусей овладело чувство тревоги. Все ее подруги были замужем. Их
положение отличалось стабильностью. У них был семейный очаг.
     Разумеется,  не  все ее подруги жили хорошо.  Некоторые изменяли  своим
мужьям. Некоторые грубо ими  помыкали.  Многие  сами терпели измены. Но  при
этом - они были замужем. Само наличие мужа  делало их полноценными в  глазах
окружающих.
     Муж был  совершенно необходим. Его следовало иметь  хотя  бы в качестве
предмета ненависти.
     К  этому  времени  Марусе было под  тридцать. Ей  давно  уже пора  было
родить. Маруся знала, что еще два-три года - и будет поздно.
     Маруся забеспокоилась. Свободные мужчины,  как  и  прежде, оказывали ей
знаки внимания.  Многие  женщины ей,  как и прежде,  завидовали.  Рестораны,
театры,  сертификатные  магазины -  все  это  было, к ее услугам.  А чувство
тревоги не утихало. И даже с каждым месяцем усиливалось.
     И  тут  на   Марусином  горизонте  возник  знаменитый  эстрадный  певец
Бронислав Разудалов. Сейчас  его имя забыто, но  в шестидесятые годы он  был
популярнее Хиля, Кобзона, Долинского.
     Разудалов соответствовал всем  Марусиным  требованиям.  Он был  красив,
талантлив,  популярен, много  зарабатывал. А главное -  жил весело, легко  и
беззаботно.
     Маруся   ему   тоже   понравилась,   она  была   стройная,   веселая  и
легкомысленная.
     У них получилось что-то вроде гражданского брака.
     Разудалов часто ездил на гастроли. Марусе нравилось его сопровождать.
     Сначала она просто находилась рядом. Вечерами сидела на его  концертах.
Днем ходила по комиссионным магазинам.
     Затем  у нее появились какие-то обязанности.  Маруся  заказывала афиши.
Организовывала  положительные  рецензии  в  местных  газетах.  И  даже  вела
бухгалтерию, что не требовало особого профессионализма.  Ведь ей приходилось
только складывать и умножать.
     До ее появления Разудалов конферировал сам. Ему нравилось беседовать со
зрителями,  особенно  в  провинции.  Он,  например, говорил, предваряя  свое
выступление:
     - У некоторых певцов красивый  голос. А некоторые,  как говорится, поют
душой. Так вот, голоса у меня нет...
     Далее следовала короткая пауза.
     - И души тоже нет...
     Под смех и аплодисменты Разудалов заканчивал:
     - Чем пою - сам удивляюсь!..
     Постепенно Марусе  стали доверять обязанности ведущего. Маруся заказала
себе  три концертных  платья. Научилась грациозно двигаться по сцене.  В  ее
голосе  зазвучали чистые пионерские  ноты.  Маруся  стремительно  появлялась
из-за кулис. Замирала, ослепленная лучами прожекторов. Окидывала первые ряды
сияющим взглядом. И наконец выкрикивала:
     -  У  микрофона  -  лауреат  всесоюзного  конкурса  артистов эстрады  -
Бронислав Разудалов!
     Затем роняла голову, подавленная величием минуты...
     Концерты  Разудалова  проходили с неизменным успехом.  Репертуар у него
был  современный,  камерный.  В  его  песнях  доминировала  нота  сдержанной
интимности. Звучало это все примерно так:
     Ты сказала - нет,
     Я услышал - да...
     Затерялся след у того пруда.
     Ты сказала - да,
     Я услышал - нет...
     И тому подобное.
     Разудалов был веселым человеком. Он зарабатывал на жизнь теми эмоциями,
которыми  другие  люди  выражают  чувство  безграничной  радости  и  полного
самозабвения.  Он  пел, танцевал  и  выкрикивал разные  глупости. За это ему
хорошо платили.
     Вскоре, однако, Маруся заметила, что жизнелюбие Разудалова простирается
слишком далеко. Она начала подозревать его в супружеских  изменах. И  не без
оснований.
     Она находила  в его  карманах пудреницы и шпильки. Обнаруживала  на его
рубашках  следы  помады.  Вытаскивала из дорожного  несессера  синтетические
колготки. И наконец,  застала однажды в его грим-уборной совершенно раздетую
чревовещательницу Кисину.
     В  тот день она  избила  мужа  нотным  пюпитром.  Через  двадцать минут
Разудалов  появился на  сцене  в темных очках.  Левая рука  его  безжизненно
висела.
     На Марусины попреки Разудалов отвечал каким-то  идиотским смехом. Он не
совсем понимал, в чем дело. Он говорил:
     -  Мария, это несерьезно! Я думал, ты  культурная, мыслящая женщина без
предрассудков...
     Разудалов оставался  верен  своему жизнелюбию,  зато научился лгать. От
беспрерывной лжи у него появилось заикание. На сцене оно пропадало.
     Он лгал  теперь  без всякого повода.  Он лгал даже в тех случаях, когда
это было нелепо. На вопрос "Который час?" он реагировал уклончиво.
     Друзья шутили:
     - Разудалов хочет трахнуть все, что движется...
     Теперь уже от ревности страдала Маруся. Поджидала мужа  ночами. Грозила
ему разводом. А главное, не могла понять, зачем он это делает? Ведь  она так
сильно и бескорыстно его любила!..
     Муж появлялся утром, распространяя запах вина и косметики:
     - Засиделись, понимаешь, выпили, болтали об искусстве...
     - Где ты был?
     - У этого... у Голощекина... Тебе большой привет.
     Маруся  отыскивала в  записной  книжке  телефон  неведомого Голощекина.
Женский голос хмуро отвечал:
     - Илья Захарович в больнице...
     Маруся, вспыхнув, подступала к Разудалову:
     - Значит, ты был у Голощекина? Значит, вы болтали об искусстве?
     - Странно, - поражался Разудалов, - лично я у него был...
     И  тут  Маруся  впервые  задумалась -  как  жить  дальше?  Удовольствия
неизбежно  порождали  чувство вины.  Бескорыстные  поступки  вознаграждались
унижениями. Получался замкнутый круг...
     В   чем  источник  радости?  Как  избежать   разочарований?   Можно  ли
наслаждаться без раскаяния? Все эти мысли не давали ей покоя.
     Через год у нее родился мальчик.
     Все шло, как прежде. Разудалов ездил на гастроли. Возвратившись, быстро
исчезал. Когда Маруся уличала его в новых изменах, оправдывался:
     - Пойми, мне как артисту нужен импульс...
     Маруся снова  переехала к родителям.  Галина Тимофеевна к этому времени
стала пенсионеркой. Федор Макарович продолжал работать.
     Неожиданно  появлялся  Разудалов с цветами и шампанским.  Рассказывал о
своих творческих успехах. Жаловался на цензуру, которая запретила его лучшую
песню:  "Я  пить  желаю губ твоих нектар..." Галину  Тимофеевну он  развязно
называл -  мамуля.  Шутки  у  него  были весьма  сомнительные. Например,  он
говорил Марусиному папе:
     - Дядя Федя, ты со мною не шути! Ведь если  разобраться,  ты - никто. А
я, между прочим, зять самого Татаровича!..
     Выпив  коньяка  с шампанским  и  оставив  пачку  мятых денег, Разудалов
убегал. Бремя отцовства его не тяготило. Целуя сына, он приговаривал:
     - Надеюсь, ты вырастешь человеком большой души...
     Временами  Маруся  испытывала  полное  отчаяние.   Угрожала  Разудалову
самоубийством. Именно тогда в его репертуаре появился шлягер:
     Если ты пойдешь
     к реке топиться,
     приходи со мной,
     со мной проститься!
     Эх, я тебя до речки провожу
     и поглубже место укажу...
     Тут как в сказке появился Цехновицер. Он дал Марусе почитать "Архипелаг
ГУЛаг" и настоятельно советовал ей эмигрировать. Он говорил:
     - Поженимся фиктивно и уедем в качестве евреев.
     - Куда? - спрашивала Маруся.
     - Я, например, в Израиль. Ты - в Америку. Или во Францию...
     Маруся вздыхала:
     - Зачем мне Франция, когда есть папа...
     И все-таки Муся стала  задумываться  об эмиграции.  Во-первых, это было
модно. Почти у каждого мыслящего человека хранился израильский вызов.
     То   и  дело   уезжали   знакомые  деятели  культуры.  Уехал  скульптор
Неизвестный, чтобы  осуществить в Америке грандиозный  проект "Древо жизни".
Уехал Савка Крамаров, одержимый внезапно прорезавшимся религиозным чувством.
Уехал гениальный  Боря Сичкин,  пытаясь  избежать тюрьмы за  левые концерты.
Уехал  диссидентствующий поэт  Купершток,  в  одном  из  стихотворений гордо
заявивший:
     Наследник Пушкина и Блока,
     я - сын еврея Куперштока!..
     Уезжали  писатели,  художники, артисты, музыканты.  Причем  уезжали  не
только  евреи.  Уезжали  русские,  грузины,  молдаване,  латыши,  доказавшие
наличие  в  себе  еврейской   крови.   Короче,   проблема  эмиграции  широко
обсуждалась в творческих кругах. И Маруся все чаще об этом задумывалась.
     В эмиграции было что-то нереальное. Что-то, напоминающее идею загробной
жизни.  То есть  можно  было  попытаться  начать все сначала. Избавиться  от
бремени прошлого.
     Творческая жизнь у Маруси не складывалась.  Замуж она, по существу, так
и не вышла. Многочисленные друзья вызывали у нее зависть или презрение.
     У родителей Муся чувствовала себя, как в доме престарелых. То есть жила
на  всем  готовом  без  какой-либо  реальной  перспективы.  Сон,  телевизор,
дефицитные  продукты  из  распределителя.  И  женихи  -  подчиненные  Федора
Макаровича, которые, в основном, старались нравиться ему.
     Маруся чувствовала: еще три года - и все потеряно навсегда...
     Цехновицер так настойчиво говорил о фиктивном, именно фиктивном, браке,
что Маруся сказала ему:
     - Раньше ты любил меня как женщину.
     Цехновицер ответил:
     - Сейчас я воспринимаю тебя как человека.
     Маруся не знала - огорчаться ей или радоваться. И все-таки огорчилась.
     Видно, так  устроены женщины - не  любят  они  терять поклонников. Даже
таких, как Цехновицер...
     На словах  эмиграция  казалась реальностью.  На деле  - сразу возникало
множество проблем.
     Что будет с  родителями? Что  подумают люди? А главное -  что она будет
делать на Западе?..
     В загс  пойти с  Цехновицером  -  уже проблема. У жениха,  вероятно,  и
костюма-то  соответствующего  нет.  Не  скажешь ведь  инспектору,  что  брак
фиктивный...
     А потом начались какие-то встречи около синагоги. Какие-то "Памятки для
отъезжающих". Какие-то разговоры с иностранными журналистами.
     Маруся стала ходить на выставки левой живописи. Перепечатывала на своей
"Олимпии" запрещенные рассказы Шаламова и  Домбровского.  Пыталась  читать в
оригинале Хемингуэя.
     Ее родители о  чем-то догадывались,  но молчали. Пришлось Марусе с ними
объясниться.
     Как  это  было -  лучше не рассказывать. Тем  более что подобные  драмы
разыгрывались во многих номенклатурных семействах.
     Родители обвиняли своих детей в предательстве. Дети презирали родителей
за верноподданничество и конформизм.
     Взаимные  попреки  сменялись  рыданиями.   За  оскорблениями  следовали
поцелуи.
     Федор Макарович  знал, что должен будет  в результате  уйти на  пенсию.
Галина Тимофеевна знала, что с дочкой она больше не увидится.
     В октябре Маруся  зарегистрировалась  с Цехновицером. К Новому году они
получили разрешение. Девятого января были в Австрии.
     Оказавшись на  Западе, Цехновицер  сразу изменился.  Он стал  еврейским
патриотом,   гордым,  мудрым   и   немного   заносчивым.  Он   встречался  с
представителями ХИАСа, носил  шестиконечную  анодированную  звезду и  мечтал
жениться на еврейке.
     Условия фиктивного  брака Цехновицер добросовестно  выполнил. Увез жену
на Запад. Зато Маруся оплатила все расходы и даже купила ему чемодан.
     Вскоре  им предстояло  расстаться. Цехновицер улетал  в Израиль. Маруся
должна была получить американскую визу.
     Маруся говорила:
     - Как ты будешь жить в Израиле? Ведь там одни евреи!
     - Ничего, - отвечал Цехновицер, - привыкну...
     Марусе   было  грустно  расставаться  с  Цехновицером.  Ведь   он   был
единственным человеком из прошлой жизни.
     Маруся  испытывала  что-то вроде любви  к  этому  гордому, заносчивому,
агрессивному неудачнику. Ведь что-то было между ними. А если  было, то разве
существенно - плохое  или  хорошее? И если было,  то куда оно,  в  сущности,
могло деваться?..
     В аэропорт  Маруся не поехала. У маленького Левушки третий день  болело
горло.
     Маруся из окна наблюдала,  как Цехновицер садится в автобус. Он казался
таким неуклюжим под бременем великих идей. Его походка была решительной, как
у избалованного слепого.
     Через  неделю  Левушке  благополучно  вырезали гланды.  Отвезла  его  в
госпиталь миссис  Кук из Толстовского фонда. Виза к  этому моменту уже  была
получена.
     Еще  через  шестнадцать  дней  Маруся приземлилась  в  аэропорту  имени
Кеннеди. В руках у нее  был пакет с кукурузными чипсами. Рядом вяло топтался
невыспавшийся  Лева.  Увидев  двух  негров,  он громко  расплакался.  Маруся
говорила ему:
     - Левка, заткнись!
     И добавляла:
     - Голос - в точности, как у папаши...

        После кораблекрушения

     В  аэропорту Марусю поджидали  Лора  с Фимой. Лора  была  ее двоюродной
сестрой по матери. Лорина мама - тетя  Надя -  работала простым корректором.
Муж  ее - дядя Савелий - преподавал физкультуру. Лора носила  фамилию отца -
Мелиндер. Татаровичи не презирали Мелиндеров. Иногда они брали Лору на дачу.
Изредка  сами ездили в  Дергачево. Маруся дарила сестре  платья и кофты. При
этом говорилось:
     - Синюю кофту бери, а зеленую я еще поношу...
     Марусе и в голову не приходило, что Лора обижается.
     В общем, сестры не дружили. Маруся была красивая и легкомысленная. Лора
- начитанная и тихая. Ее печальное лицо считалось библейским.
     Марусина  жизнь  протекала  шумно  и  весело. Лорино существование было
размеренным и унылым.
     Маруся жаловалась:
     - Все мужики такие нахальные!
     Лора холодно приподнимала брови:
     - Мои, например, знакомые ведут себя корректно.
     И слышала в ответ:
     - Нашла чем хвастать!..
     Татаровичи не избегали  Мелиндеров.  Просто  Мелиндеры  были из другого
социального круга. В старину это  называлось - бедные родственники. Так  что
сестры виделись довольно редко.
     Муся от кого-то слышала, что Лора вышла замуж. Что муж ее - аспирант по
имени Фима. Но познакомиться с Фимой ей довелось лишь в Америке...
     Эмиграция  была для  Лоры  и  Фимы свадебным  путешествием.  Они решили
поселиться в Нью-Йорке. Через год довольно сносно  заговорили  по-английски.
Фима записался на курсы бухгалтеров, Лора поступила в ученицы к маникюрше.
     Дела у них шли прекрасно. Через несколько месяцев оба получили  работу.
Фима  устроился  в   богатую  текстильную   корпорацию.  Лора   трудилась  в
парикмахерской с американской клиентурой. Она говорила:
     -  Русских мы  практически не  обслуживаем.  Для  этого  у нас  слишком
высокие цены.
     Лора  зарабатывала пятнадцать тысяч в год.  Фима - вдвое больше. Вскоре
они  купили   собственный  дом.  Это   был   маленький  кирпичный   домик  в
Форест-Хиллсе. Жилье в этом районе стоило тогда не очень дорого. Жили здесь,
в основном, корейцы, индусы, арабы. Фима говорил:
     - С русскими мы практически не общаемся...
     Фима  и  Лора  полюбили  свой  дом.  Фима  собственными руками  починил
водопровод и крышу. Затем электрифицировал гараж. Лора тем временем покупала
занавески и керамическую утварь.
     Дом  был уютный, красивый и сравнительно недорогой. Журналист Зарецкий,
с которым  Лора  познакомилась в ХИАСе, называл его "мавзолеем". Старик явно
завидовал чужому благополучию...
     Лора  и  Фима  были  молодой  счастливой  парой.  Счастье  было для них
естественно   и  органично,  как   здоровье.  Им   казалось,  что  всяческие
неприятности - удел больных людей.
     Лора и Фима слышали, что некоторым  эмигрантам живется плохо. Вероятно,
это   были  нездоровые  люди   с  паршивыми  характерами.  Вроде  журналиста
Зарецкого.
     Лора  и  Фима  жили  дружно.  Они  жили  так  хорошо,  что  Лора иногда
восклицала:
     - Фимка, я так счастлива!
     Они жили так хорошо,  что даже придумывали себе маленькие неприятности.
Вечером Фима, хмурясь, говорил:
     - Знаешь, утром я чуть не сбил велосипедиста.
     Лора делала испуганные глаза:
     - Будь осторожнее. Прошу тебя - будь осторожнее.
     - Не беспокойся, Лорик, у меня прекрасная реакция!
     - А у велосипедиста? - спрашивала Лора...
     Бывало, что Фима являлся домой с виноватым лицом.
     - Ты расстроен, - спрашивала Лора, - в чем дело?
     - А ты не будешь сердиться?
     - Говори, а то я заплачу.
     - Поклянись, что не будешь сердиться.
     - Говори.
     - Только не сердись. Я купил тебе итальянские сапожки.
     - Ненормальный! Мы же договорились, что будем экономить. Покажи...
     - Мне страшно захотелось. И цвет оригинальный... Такой коричневый...
     В субботнее утро Фима и Лора долго  завтракали. Потом ходили в магазин.
Потом смотрели телевизор.  Потом уснули  на  веранде. Потом раздался звонок.
Это была  телеграмма из  Вены. Маруся прилетала наутро,  рейсом 264.  К семи
тридцати нужно было ехать в аэропорт.
     Встретили  ее  радушно.  Засиделись  в  первую же ночь до  трех  часов.
Ребенок спал. Телевизор был выключен. Фима готовил коктейли. Маруся  и  Лора
сначала устроились на ковре. Лора сказала: "Так принято".
     Затем они все-таки перешли на диван.
     Лора в десятый раз спрашивала:
     - Зачем ты уехала, да еще с малолетним ребенком?
     - Не знаю... Так вышло.
     - Понятно, когда уезжают диссиденты, евреи или, например, уголовники...
     - У меня было плохое настроение.
     - То есть?
     - Мне показалось, что все уже было... Маруся хотела, чтобы ее понимали.
     Хотя сама она не понимала многого.
     - У тебя,  действительно, все было - развлечения, поклонники, наряды...
А ты вдруг - раз, и уезжаешь.
     - Мне сон приснился.
     - Например?
     -  Вроде бы у меня появляются крылья.  А дальше -  как будто я пролетаю
над городом и тушу все электрические лампочки.
     - Лампочки? - заинтересовался Фима. - Ясно. По Фрейду - это сексуальная
неудовлетворенность. Лампочки символизируют пенис.
     - А крылья?
     - Крылья, - ответил Фима, - тоже символизируют пенис.
     Маруся говорит:
     - Я смотрю, ваш Фрейд не хуже Разудалова. Одни гулянки на уме...
     -  И все же,  - спрашивала Лора, -  почему ты уехала?  Политика тебя не
волновала.  Материально  ты  была  устроена.  От  антисемитизма страдать  не
могла...
     - Этого мне только не хватало!
     - Так в чем же дело?
     - Да ни в чем. Уехала и все. Тебя хотела повидать... И Фиму...
     Играла  радиола. Уютно звякал  лед в стаканах. Пахло горячим хлебом  из
тостера. За окнами стояла мгла.
     Ночью все проголодались. Лора сказала:
     - Фимуля, принеси нам кейк из холодильника...
     Лоре было приятно, что дом хорошо и  небрежно  обставлен. Что на стенах
литографии Шемякина, а в холодильнике есть торт. Что в гараже стоит японская
машина, а шкафы набиты добротной одеждой.
     Лора еще днем говорила мужу:
     - Пусть  живет.  Пусть остается здесь сколько  угодно...  Не хочу я  ей
мстить  за  обиды,  пережитые  в  юности.  Не  хочу  демонстрировать  своего
превосходства.  Мы будем  выше этого. Ответим ей  добром на  зло... О чем ты
думаешь?..
     - Я думаю - как хорошо, что у меня есть ты!
     - А у меня - соответственно - ты!..
     Лора подарила  Марусе  свитер  и  домашние  туфли.  Маруся  их даже  не
примерила.
     Лора предоставила Марусе с ребенком отдельную комнату. Маруся Лору даже
не поблагодарила.
     Лора предложила ей: "Бери из  холодильника все, что тебе захочется". Но
Маруся, в основном, довольствовалась картофельными чипсами.
     Театры  Марусю  не  интересовали.  В магазинах она  разглядывала только
детские игрушки. Ночной Бродвей показался ей шумным и грязным.
     Так прошла неделя.
     В субботу появился гость, Джи Кей  Эплбаум, развязный и шумный толстяк.
Он был  менеджером  в корпорации,  где  работал  Фима. Вчетвером они  жарили
сосиски у заднего крыльца и пили "Бадвайзер".
     На этот раз Джи  Кей пришел  один.  До этого, сказала Лора, он приводил
невесту - Карен Роуч.
     На вопрос: "Где Карен?" - менеджер ответил:
     - Она  меня бросила. Я был  в отчаянии. Затем купил себе новую машину и
поменял жилье. Теперь я счастлив...
     Эплбауму понравилась  Маруся. Он захотел учиться русскому языку. Маруся
спела  ему  несколько  частушек. Например,  такую:  "Строят  мощную  ракету,
посылают на Луну. Я хочу в ракету эту посадить мою жену..." Фима перевел.
     Когда Эплбаум попрощался и уехал, Маруся сказала:
     - По-моему, он дурак!
     Лора возмутилась:
     -  Просто  Джи  Keй - типичный американец  со  здоровыми  нервами. Если
русские  вечно  страдают  и жалуются,  то  американцы  устроены  по-другому.
Большинство из них - принципиальные оптимисты...
     Лора объясняла Мусе:
     -  Америка  любит  сильных,  красивых и  нахальных. Это страна деловых,
целеустремленных   людей.   Неудачников   американцы    дружно    презирают.
Рассчитывать здесь можно только лишь на одного себя...
     - В Америке, - брал слово Фима, - нужно ежедневно переодеваться. Как-то
я забыл переодеться, и Эплбаум спросил меня: "Ты где ночевал, дружище?!.."
     Днем Маруся возилась  с Левушкой. Хлопот особых не было.  Тем более что
вместо пеленок Маруся использовала удобные и недорогие дайперсы.
     Эти самые дайперсы - первое,  что Маруся оценила на Западе. Кроме того,
ей  нравились  чипсы,  фисташки  и  разноцветная  бумажная  посуда.  Поел  и
выбросил...




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0958 сек.