Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Сергей Довлатов - Иностранка

Скачать Сергей Довлатов - Иностранка



     Муся испытывала  беспокойство.  Ей надо было срочно искать работу.  Тем
более что Левушку определили в детский сад.
     Сначала он плакал. Через неделю заговорил по-английски.
     А Маруся все  думала, чем бы заняться. В Союзе она  была  интеллигентом
широкого  профиля. Работать могла  где угодно. От  министерства  культуры до
районной газеты.
     А здесь? Кино, телевидение,  радио, пресса?  Всюду, как минимум,  нужен
английский язык.
     Программистом ей быть не хотелось. Медсестрой или няней - тем более. Ее
одинаково раздражали цифры, чужие болезни и посторонние дети.
     Ее  внимание привлекла реклама ювелирных курсов. В  принципе, это имело
отношение к драгоценностям. А в драгоценностях Маруся разбиралась.
     Ювелирные курсы занимали весь третий этаж мрачноватого блочного дома на
Четырнадцатой  улице.  Руководил ими мистер  Хигби,  человек  с  наружностью
умеренно выпивающего офицера. Он сказал Марусе через переводчика:
     - Я  десять лет учился живописи, а стал несчастным ювелиром. Разве  это
жизнь?!..
     Переводчиком у  него  работал эмигрант из Борисполя - Леня.  В  будущем
Леня собирался открыть магазин ювелирных изделий. Он говорил:
     - На этом я всегда заработаю свою трудовую копейку...
     Всех учащихся разбили на  группы. Каждому выдали  набор инструментов. У
каждого на столе была паяльная лампа, тиски и штатив.
     В  углу постоянно  гудел  никелированный  кипятильник. Рядом возвышался
дубовый   стеллаж.  Там  в  специальных  коробках  хранились  работы  бывших
учащихся. Они показались Марусе безвкусными. Какой-то Барри Льюис выковал из
серебра миниатюрный детородный орган...
     В каждой  группе  был  преподаватель.  Марусе  достался  пан  Венчислав
Глинский,  беженец из Кракова. Он целыми  днями курил, роняя  пепел себе  на
брюки.
     Занятий фактически  не было.  Каждый делал все,  что ему хотелось. Одни
паяли, другие сверлили, третьи вырезали фигурки из жести.
     Среди  учащихся было несколько чернокожих. Они часами  слушали  музыку,
покачиваясь на  табуретках. Возле каждого на полу  стоял транзистор.  Иногда
Маруся  ощущала  странный  запах.  Переводчик  Леня  объяснил  ей,  что  это
марихуана. Марусиным соседом был китаец, тихий и  приветливый. Он  скручивал
из медной проволоки тонкую косичку. Маруся занялась тем же самым.
     Потом  она вырезала из  жести букву "М".  Обработала  напильником края.
Проделала  специальное  отверстие  для цепочки.  Вроде  бы  получился кулон.
Китаец взглянул и одобрительно помахал ей рукой.
     У  Маруси  за  спиной остановился  пан Венчислав. Несколько  секунд  он
молчал, затем раздельно выговорил:
     - Прима!
     И уронил Марусе на рукав бесцветный столбик пепла...
     В четверг  Маруся  получила  73 доллара. Что-то вроде стипендии. На эти
деньги она купила  Левушке заводной  мотоцикл,  сестре  -  цветы,  а Фиме  -
полгаллона виски. Оставшиеся сорок долларов предназначались на хозяйство.
     Лора брать деньги не хотела. Маруся настаивала:
     - Я же вам и так должна большую сумму.
     - Заработаешь, - говорил Фима, - отдашь с процентами...
     Рано утром  Маруся бежала к остановке сабвея.  Дальше  - около  часа  в
грохочущем, страшном подземном Нью-Йорке. Ежедневная порция страха.
     Нью-Йорк был  дня Маруси происшествием, концертом, зрелищем. Городом он
стал лишь месяц или два спустя. Постепенно из хаоса начали выступать фигуры,
краски, звуки. Шумный торговый перекресток вдруг распался на  овощную лавку,
кафетерий, страховое агентство и деликатесный магазин. Череда автомобилей на
бульваре превратилась  в  стоянку такси. Залах горячего хлеба стал неотделим
от  пестрой вывески "Бекери".  Образовалась связь между  толпой ребятишек  и
кирпичной двухэтажной школой...
     Нью-Йорк внушал Марусе чувство  раздражения и страха. Ей  хотелось быть
такой  же  небрежной,  уверенной,  ловкой, как  чернокожие  юноши  в  рваных
фуфайках или  старухи под зонтиками.  Ей хотелось  достичь равнодушия к шуму
транзисторов и аммиачному  зловонию сабвея. Ей  хотелось возненавидеть  этот
город так просто и уверенно, как можно ненавидеть лишь одну себя...
     Маруся завидовала  детям,  нищим,  полисменам -  всем, кто  ощущал себя
частью этого  города.  Она  завидовала даже пану Глинскому, который  спал  в
метро и не боялся черных  хулиганов. Он говорил, что коммунисты в десять раз
страшнее...
     От метро до ювелирных  курсов - триста  восемьдесят пять шагов. Иногда,
если Маруся почти бежит, триста восемьдесят. Триста восемьдесят шагов сквозь
разноцветную,  праздную,  горланящую  толпу.  В  облаках   бензиновой  гари,
табачного  дыма  и  запаха уличных жаровен.  Мимо  захламленных  тротуаров и
ослепительных,  безвкусных витрин. Под  крики  лотошников, вой автомобильных
сирен и нескончаемый барабанный грохот...
     Ежедневная порция страха и неуверенности... Занятия на ювелирных курсах
прекратились в среду.
     Сначала все шло нормально. Муся раскалила  на огне латунную  пластинку.
Держа ее  щипцами, потянулась за  канифолью. Пластинка выскользнула, описала
дугу, а затем бесследно исчезла. Вскоре из голенища Марусиного лакированного
сапога потянулся дымок.
     Еще  через   секунду   Марусин  крик   заглушил   пронзительные   вопли
транзисторов.  Застежка-молния, конечно  же,  не поддавалась. Окружающие  не
понимали, в чем дело.
     Все это  могло  довольно плохо  кончиться,  если  бы  не Шустер. Шустер
работал на курсах уборщиком. До эмиграции тренировал молодежную сборную Риги
по  боксу.  Лет в  пятьдесят  сохранял  динамизм,  рельефную  мускулатуру  и
некоторую агрессивность. Его раздражали чернокожие.
     Целыми  днями  Шустер занимался уборкой.  Он  выметал  мусор,  наполнял
кипятильник, перетаскивал  стулья. Когда он приближался со шваброй, учащиеся
вставали, чтобы не мешать. Все, кроме чернокожих.
     Черные  юноши продолжали  курить и раскачиваться на табуретках.  Всякое
рвение было им органически чуждо.
     Шустер  ждал  минуту.  Затем  подходил  ближе,  отставлял  швабру и  на
странном языке угрожающе выкрикивал:
     - Ап, блядь!..
     Его лицо покрывалось нежным и страшным румянцем:
     - Я кому-то сказал - ап, блядь!
     И еще через секунду:
     - Я кого-то в последний раз спрашиваю - ап?! Или не ап?!
     Черные ребята нехотя поднимались, бормоча:
     - О'кей! О'кей...
     - Понимают, - радовался Шустер, - хоть и с юга...
     Так    вот,   когда   Маруся   закричала,   появился    Шустер.   Мигом
сориентировавшись,  он достал  из заднего  кармана фляжку бренди. Потом  без
колебаний  опорожнил ее в Марусин лакированный сапог.  Все услышали медленно
затихающее шипение.
     Тот же Шустер разорвал заклинившую молнию.
     Маруся тихо плакала.
     -  Покажите  ногу доктору, - сказал ей  Шустер,  - тут как раз за углом
городская больница.
     - Покажите мне, - заинтересовался, откуда-то возникнув, Глинский.
     Но Шустер оттеснил его плечом.
     Врач, осмотрев Марусю, разрешил ей  покинуть  занятия.  Маруся, хромая,
уехала домой и решила не возвращаться...
     Фима с Лорой отнеслись к ее решению нормально, даже благородно.
     Лора сказала:
     - Крыша над головой у  тебя есть. Голодной ты не останешься. Так что не
суетись и занимайся английским. Что-нибудь подвернется.
     Фима добавил:
     - Какой из тебя ювелир! Ты сама у нас золото!
     - Вот только пробы негде ставить, - засмеялась Маруся...
     Так она стала домохозяйкой.
     Утром  Фима с Лорой  торопились на  работу. Фима ехал на  своей машине.
Лора бежала к остановке автобуса.
     Сначала Маруся пыталась готовить им завтраки. Потом стало ясно, что это
не требуется. Фима выпивал  чашку растворимого кофе, а Лора  на ходу съедала
яблоко.
     Просыпалась  Маруся  в десятом  часу. Левушка к  этому  времени сидел у
телевизора. На завтрак ему полагалась горсть кукурузных хлопьев с молоком.
     Затем они шли в  детский  сад. Вернувшись,  Маруся  долго перелистывала
русскую газету. Внимательно читала объявления.
     В Манхеттене открывались курсы дамских парикмахеров. Страховая компания
набирала молодых  честолюбивых  агентов. Русскому ночному  клубу требовались
официантки, предпочтительно мужчины.  Так и  было напечатано -  "официантки,
предпочтительно  мужчины". Все  это  было  реально,  но  малопривлекательно.
Кого-то стричь? Кого-то страховать? Кому-то подавать закуски?..
     Попадались и такие объявления:
     "Хорошо  устроенный джентльмен мечтает  познакомиться с  интеллигентной
женщиной любого возраста. Желательно фото".
     Ниже примечание мелким шрифтом: "Только не из Харбина".
     Что значит - только не из Харбина, удивлялась Маруся, как это понимать?
Чем  ему  досадил  этот несчастный Харбин? А может  быть, он  сам как раз из
Харбина? Может, весь Харбин его знает как последнего жулика и афериста?..
     Хорошо устроенный джентльмен ищет женщину любого возраста... Желательно
фото...
     Зачем ему фото, думала Маруся, только расстраиваться?..
     Днем она  ходила в магазин, стирала и пыталась заниматься английским. В
три забирала Левушку. К шести возвращались  Фима и Лора. Вечера  проходили у
телевизора за бокалом коктейля.
     По субботам они ездили в город. Бродили  по музеям. Обедали в  японских
ресторанах. Посмотрели музыкальную комедию с Юлом Бриннером.
     Так прошел сентябрь,  наступила осень.  Хотя  на  газонах  еще зеленела
трава и днем было жарко, как в мае...
     Маруся все чаще задумывалась о будущем.
     Сколько можно зависеть от Лоры? Сколько  можно есть чужой хлеб? Сколько
можно жить под чужой крышей? Короче, сколько все это может продолжаться?..
     Маруся чувствовала себя,  как на даче у  родственников. Рано или поздно
надо будет возвращаться домой. Но куда?
     А пока что Маруся была  сыта и здорова. Одежды у нее хватало. Деньги на
хозяйство лежали в коробке из-под торта. Не жизнь, а санаторий для партийных
работников. Стоило ли ради этого ехать в такую даль?..
     В общем, чувство тревоги с каждым днем нарастало...
     Однажды Маруся написала такое письмо родителям:
     "Дорогие мама и папа!
     Представляю себе, как вы меня ругаете, и зря. Дело в том, что абсолютно
нечего писать. Ну, абсолютно.
     Лазька улетел на  свою историческую родину, где одни, пардон, евреи. Но
он говорит - ничего, мол, пробьемся.
     Что еще сказать?
     Вена - тихий городок на берегу реки. Все говорили тут - Донау, Донау...
Оказывается - река Дунай и больше ничего.
     Вроде бы имеется оперный театр. Хотя я его что-то не заметила.
     Люди одеты похуже, чем в Доме кино. Однако  получше, чем в Доме науки и
техники.
     В Австрии мы жили три недели. Почти не выходили  из  гостиницы. У входа
дежурили эти самые,  которые не просто,  а за деньги. В общем, ясно. У одной
была  совершенно голая жэ.  Папка бы  ахнул. В этом плане свободы больше чем
достаточно.
     Леве из вещей купила носки шерстяные и джемпер. Себе ничего.
     В Америку  летели около семи часов.  В самолете нам показывали кино. Вы
думаете - какое?  В жизни не догадаетесь. "Великолепная  семерка". Стоило ли
ехать в такую даль?  Поселилась я у Лоры с Фимой. Левка ходит в детский сад.
А я все думаю, чем бы мне заняться.
     Свободы  здесь еще больше,  чем  в  Австрии.  В  специальных  магазинах
продаются  каучуковые  органы. Вы  понимаете? Мамуля  бы сейчас же в обморок
упала.
     Чернокожих в  Америке давно уже не линчуют. Теперь здесь  все наоборот.
Короче, я еще не сориентировалась. Скоро напишу. И вы пишите.
     Обнимаю. Ваша несознательная дочь Мария".

        Таланты. и поклонники

     Как-то  раз появился  Зарецкий. Узнав,  что  хозяев  нет  дома, выразил
смущение:
     - Простите, что врываюсь без звонка.
     - Ничего, - ответила Маруся, - только я в халате...
     Через минуту он пил кофе с бело-розовым зефиром. Сахарная пудра оседала
на тщательно выглаженных кримпленовых брюках...
     Зарецкий любил культуру и женщин.  Культура была  для  него  источником
заработка, а женщины - предметом вдохновения. То есть культурой он занимался
из прагматических соображений, а женщинами  - бескорыстно.  Идея бескорыстия
подчеркивалась явным сексуальным неуспехом.
     Дело  в  том,   что  Зарецкого  раздирали  противоречивые  страсти.  Он
добивался женщин, но при этом всячески их унижал. Его изысканные комплименты
перемежались   оскорблениями.    Шаловливые   заигрывания   уступали   место
взволнованным  нравственным  проповедям.  Зарецкий  горячо взывал  к морали,
тотчас же побуждая ее нарушить. Кроме того  он был немолод. Самолеты называл
аэропланами, как до войны...
     Он  ел  зефир,  пил кофе и любовался Марусиными ногами. Полы  ее халата
волнующе разлетались. Две верхние пуговки ночной сорочки были расстегнуты.
     Зарецкий поинтересовался:
     - Чем изволите зарабатывать на пропитание?
     - Я еще не работаю, - ответила Маруся.
     - А чем, ежели не секрет, планируете заниматься в будущем?
     - Не знаю. Я вообще-то музработник.
     - С вашими данными я бы подумал о Голливуде.
     - Там своих хватает. А главное - им уж больно тощие нужны.
     - Я поговорю с друзьями, - обещал Зарецкий.
     Потом он сказал:
     -  У  меня  к  вам дело.  Я  заканчиваю работу  над  книгой  "Секс  при
тоталитаризме".  В этой  связи  мной  опрошено более  четырехсот женщин.  Их
возраст колеблется  от шестнадцати до пятидесяти семи лет. Данные обработаны
и приведены в систему. Короче - я  буду задавать вопросы. Отвечайте просто и
без  ложной застенчивости.  Думаю, вы понимаете, что  это -  сугубо  научное
исследование. Мещанские предрассудки здесь неуместны. Садитесь.
     Зарецкий   вытащил   портфель.  Достал  оттуда  магнитофон,  блокнот  и
авторучку. Корпус магнитофона был перетянут изоляционной лентой.
     - Внимание, - сказал Зарецкий, - начали.
     Он скороговоркой произнес в микрофон:
     -  Объект  четыреста тридцать девять. Шестнадцатое  апреля  восемьдесят
пятого года. Форест Хиллс, Нью-Йорк, Соединенные Штаты Америки. Беседу ведет
Натан Зарецкий.
     И дальше, повернувшись к Марусе:
     - Сколько вам лет?
     - Тридцать четыре.
     - Замужем?
     - В разводе.
     - Имели половые сношения до брака?
     - До брака?
     - Иными словами - когда подверглись дефлорации?
     - Чему?
     - Когда потеряли невинность?
     - А-а... Мне послышалось - декларация...
     Маруся слегка раскраснелась. Зарецкий внушал ей страх и уважение. Вдруг
он сочтет ее мещанкой?
     - Не помню, - сказала Маруся.
     - Что - не помню?
     - До или после. Скорее все-таки - до.
     - До или после чего?
     - Вы спросили - до или после замужества.
     - Так до или после?
     - Мне кажется - до.
     - До или после венгерских событий?
     - Что значит - венгерские события?
     - До или после разоблачения культа личности?
     - Вроде бы после.
     - Точнее?
     - После.
     - Хорошо. Вы занимаетесь мастурбацией?
     - Раз в месяц, как положено.
     - Что - как положено?
     - Ну, это... Женские дела...
     - Я спрашиваю о мастурбации.
     - О, Господи! - сказала Маруся.
     Что-то мешало ей остановить  или  даже  выпроводить  Зарецкого.  Что-то
заставляло ее смущенно бормотать:
     - Не знаю... Может быть... Пожалуй.
     С нарастающим воодушевлением Зарецкий говорил:
     - Отбросить ложный стыд! Забыть о ханжеской  морали! Человеческая плоть
священна!  Советская  власть лишает человека естественных  радостей! Климакс
при  тоталитаризме  наступает  значительно  раньше,  чем  в  демократических
странах!..
     Маруся кивала:
     - Еще бы...
     Зарецкий  вдруг  совсем  преобразился.  Начал  как-то странно  шевелить
плечами,  обтянутыми  лиловой бобочкой.  Вдруг  перешел  на  звучный  шепот.
Задыхаясь, говорил:
     - О, Маша! Ты - как сама Россия! Оскверненная монголами, изнасилованная
большевиками,  ты  чудом сохранила  девственность!..  О,  пусти меня в  свою
зеленую долину!
     Зарецкий  двинулся  вперед. От  его кримпленовых  штанов  летели искры.
Глаза сверкали наподобие хирургических юпитеров. Магнитофон  затих, тихонько
щелкнув.
     - О, дай мне власть, - шептал Зарецкий, - и я тебя прославлю!
     Маруся  на  секунду  задумалась. Пользы от этого болтливого  старика  -
немного. Радости - еще меньше. К тому же надо спешить за ребенком.
     Зарецкий  положил  ей  руки  на  талию.  Это  напоминало  приглашение к
старомодному бальному танцу.
     Маруся  отступила.  Ученый человек, и так  себя ведет. А главное,  пора
идти за Левой...
     Зарецкий был  опытным ловеласом. Его  тактические  приемы заключались в
следующем. Первое - засидеться до глубокой ночи. Обнаружить, что автобусы не
ходят.  Брать такси - дороговато... Далее -  "Разрешите мне посидеть  в этом
кресле?" Или - "Можно я лягу рядом чисто по-товарищески?.." Затем он начинал
дрожать и вскрикивать. Оттолкнуть его в подобных случаях у женщин не хватало
духа. Неудовлетворенная страсть могла обернуться психическим  расстройством.
И более того - разрывом сердца.
     Зарецкий плакал и скандалил.  Угрожал и требовал.  Он клялся женщинам в
любви. К тому же предлагал им заняться совместной научной работой. Порой ему
уступали даже самые несговорчивые.
     Так   бывало    ночью.   В   свете   дня   приемы   часто   оказывались
недействительными.
     Маруся сказала.
     - Я скоро приду.
     Через минуту появилась, одетая в строгий бежевый костюмчик.
     Зарецкий,  хмурясь, уложил  магнитофон  в портфель. Затем таинственно и
мрачно произнес:
     - Ты - сфинкс, Мария!
     - Почему же свинство?! - рассердилась Муся. - Это что еще за новости! А
если я люблю другого?
     Зарецкий саркастически расхохотался, взял жетон на метро и ушел.
     С этого  дня  Марусе уже не было покоя.  Женихи  и  ухажеры  потянулись
вереницей.
     Видимо, свободная  женщина  распространяет  какие-то  особенные флюиды.
Красивая - тем более.
     Мужчины заговаривали с  ней всюду,  где она появлялась. В магазинах, на
автобусной стоянке,  перед домом, около газетного киоска. Иногда американцы,
чаще - соотечественники.
     Они звонили ей  по телефону. Являлись в  дом  с  какими-то  непонятными
предложениями.  Даже посылали  ей  открытки  в  стихах.  Например, диссидент
Караваев прислал ей такое стихотворение.
     "Марусь! Ты любишь Русь?!"
     С Караваевым Маруся познакомилась в аптеке.
     Он пригласил ее на демонстрацию в защиту Сахарова. Маруся сказала:
     - С кем я оставлю ребенка?
     Караваев рассердился:
     - Если каждый будет заботиться только о своих детях, Россия погибнет.
     Маруся возразила:
     - Наоборот. Если каждый позаботится о своем ребенке, все будет хорошо.
     Караваев сказал:
     -  Вы  -  типичная эмигрантка,  развращенная Западом. Думаете только  о
себе.
     Маруся   задумалась.  Один   говорит  -   сама  Россия,  изнасилованная
большевиками. Другой - эмиграция, развращенная Западом. Кто же я на самом-то
деле?..
     Караваев предложил  ей  сообща  вести  борьбу за новую  Россию.  Маруся
отказалась.
     Издатель Друкер тоже призывал ее к борьбе. Но - за единство эмиграции.
     Он говорил:
     - Нас мало.  Мы разобщены и  одиноки.  Мы должны  объединиться на почве
русской культуры.
     Друкер пригласил  Марусю в  свое захламленное  жилище. Показал  десяток
редких книг с  автографами Георгия Иванова, Набокова,  Ходасевича. Преподнес
ей злополучного "Фейхтвагнера". И вновь заговорил насчет единства:
     - Нас объединяет  многое. Язык,  культура, образ  мыслей,  историческое
прошлое...
     Марусе  было  не  до  этого.  Объединение с  Друкером не  разрешало  ее
жизненных  проблем.  Интересовало Марусю,  главным  образом, не  прошлое,  а
будущее. Она предложила:
     - Будем друзьями.
     Друкер, криво улыбаясь, согласился.
     А вот таксисты действовали более решительно. Перцович говорил ей:
     -  Летим  во   Флориду,  о'кей?  Беру  на  себя   дорогу,  гостиницу  и
развлечения, о'кей? Покупаю модельные туфли, о'кей?
     - Но у меня ребенок.
     - Это не моя забота, о'кей?
     - Я подумаю...
     Еселевский   вел  себя   поскромнее.  Действовал  с  меньшим  размахом.
Предложил ей  дешевый  мотель на  Лонг-Айленде. А вместо туфель -  развесной
шоколад из деликатесного магазина.
     Будучи отвергнут, Еселевский не расстроился. Кажется, даже  вздохнул  с
облегчением...
     Лучше всех повел себя Баранов. Оказался самым благородным. Он сказал:
     - Я зарабатываю долларов семьсот в неделю. Двести из них систематически
пропиваю. Хотите, буду отдавать вам сотню. Просто так. Мне это даже выгодно.
Пить буду меньше.
     - Это неудобно, - сказала Маруся.
     -  Чего  тут неудобного, -  удивился  Баранов, -  деньги есть...  И  не
подумайте худого. Женщины меня  давно уже  не  интересуют. Лет двадцать пять
назад я колебался между женщинами  и алкоголем. С  этим покончено. В упорной
борьбе победил алкоголь.
     - Я подумаю, - сказала Маруся.
     Евсей Рубинчик тоже предложил содействие. И тоже бескорыстно. Обещал ей
временную работу. Он спросил:
     - Вы рисуете?
     - Смотря что, - ответила Маруся.
     Рубинчик пояснил:
     - Надо ретушировать цветные фотографии.
     - Как ЭТО - ретушировать?
     - Подкрасить губы, щеки... В общем, чтобы клиенты были довольны.
     Маруся подумала - дело знакомое.
     - А сколько мне будут платить?
     - Три доллара в час.
     Рубинчик обещал позвонить.
     Религиозный  деятель  Лемкус тоже  заинтересовался Марусей.  Сначала он
подарил  ей Библию на английском языке. Затем сказал, что  Бог  предпочитает
неустроенных и одиноких. Наконец, пообещал хорошие условия в иной, загробной
жизни.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0973 сек.