Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Амели Нотомб - Влюбленный саботаж

Скачать Амели Нотомб - Влюбленный саботаж



     Я пришла в себя дома, в постели. Мать спросила меня, что произошло.
     Ребята сказали, что ты бегала без остановки.
     Я упражнялась.
     Пообещай мне больше так не делать.
     Не могу.
     Почему?
     Я не удержалась и  все рассказала. Мне  хотелось, чтобы хоть кто-нибудь
знал о  моем подвиге. Я  согласна была умереть  от  любви, но пусть  об этом
узнают.
     Тогда мать  стала объяснять мне,  как устроен мир. Она сказала, что  на
свете существуют очень злые люди, которые, в то  же время, могут быть  очень
привлекательными. Она заверила, что если я хочу, чтобы такой человек полюбил
меня, то должна вести себя также жестоко, как он.
     Ты должна вести себя с ней так, как она ведет себя с тобой.
     Но это невозможно. Она меня не любит.
     Стань такой, как она, и она тебя полюбит.
     Эти слова не нашли отклика в моей  душе. Мне казалось это нелепым: я не
хотела,  чтобы  Елена стала  похожей  на меня.  На что нужна любовь-близнец?
Однако, я решила отныне следовать материнским советам,  просто ради опыта. Я
рассудила, что человек, научивший меня завязывать шнурки, не мог дать глупый
совет.
     К тому же подвернулся удобный случай проверить новый метод на практике.
     Во время  одной  битвы Союзники захватили в плен  главу немецкой армии,
некоего  Вернера, которого нам не удавалось  поймать  до сих пор, и  который
казался нам воплощением Зла.
     Радости  нашей  не  было предела. Теперь он у нас попляшет.  Мы покажем
ему, где раки зимуют.
     Это означало, что мы сделаем с ним все, на что мы способны.
     Генерала связали,  как  батон  колбасы  и  заткнули  рот  мокрой  ватой
(смоченной в секретном оружии, разумеется).
     Через  два часа после интеллектуальной  оргии  угроз,  Вернера  сначала
отвели  на вершину  пожарной лестницы  и подвесили над  пустотой на четверть
часа на не слишком прочной веревке. По тому, как он извивался было ясно, что
у него сильно кружится голова.
     Когда его втащили на платформу, он был весь синий.
     Тогда  его снова спустили на землю и подвергли  классической пытке. Его
на  минуту окунули в  секретное оружие, а  потом над ним  потрудились пятеро
прекрасно накормленных блюющих.
     Все это было хорошо, но мы так и не утолили жажду  крови. Ничего больше
не приходило нам в голову.
     И я решила, что мой час настал.
     Подождите, - проговорила я таким торжественным голосом, что все стихли.
     Я была самой младшей в армии, и на меня смотрели снисходительно. Но то,
что я сделала, возвело меня в ранг самых свирепых бойцов.
     Я приблизилась к голове немецкого генерала.
     И произнесла, как музыкант перед тем,  как сыграть  отрывок "allegro ma
non troppo":
     Пусть стоит тут, только без рук.
     Голос мой был сдержанным, как у Елены.
     Я повела себя правильно, и все это на глазах у Вернера, корчившегося от
унижения.
     Пробежал легкий ропот. Такого никогда раньше не видели.
     Я  медленно  удалилась.  Лицо  мое было бесстрастным. Меня распирало от
гордости.
     Слава настигла  меня, как других  настигает  любовь.  Малейший мой жест
казался  мне августейшим. Я чувствовала себя,  как  на  параде.  С  чувством
превосходства  я  смерила   взглядом  пекинское  небо.  Мой  конь  мог  мною
гордиться.
     Дело  было ночью.  Немца бросили на произвол судьбы. Союзники  забыли о
нем, так сильно их поразило мое преображение.
     На следующее утро родители нашли его. Его одежда  и волосы, смоченные в
секретном оружии, покрылись инеем, также как куски рвоты.
     Парень свалился с жутким бронхитом.
     Но  это было  ничто  по  сравнению  с  моральным ущербом,  который  ему
нанесли. И  когда он рассказывал обо всем родителям,  им показалось, что  он
тронулся умом.
     В Сан Ли Тюн конфликт между Востоком и Западом достиг апогея.
     Гордость моя не знала границ.


     Моя слава быстро облетела Французскую школу.
     Неделей раньше  я  уже упала  в обморок. А  теперь все узнали,  какое я
чудовище. Без сомнения, я была знаменательной личностью.
     Моя любимая узнала об этом.
     Следуя советам, я делала вид, что не замечаю ее.
     Однажды во дворе школы свершилось чудо - она подошла ко мне.
     Она спросила меня слегка озадаченно:
     Это правда, то, что говорят?
     А что говорят? - отозвалась я, не глядя на нее.
     Что ты оставила его стоять, не держась?
     Правда, - ответила я с презрением, как будто речь шла о чем-то обычном.
     И я медленно зашагала, не говоря больше ни слова.
     Симулировать это  равнодушие было  для  меня  настоящим  испытанием, но
средство оказалось таким действенным, что я нашла в себе смелость продолжать
игру.


     Выпал снег.
     Это  была  моя третья зима в  стране Вентиляторов. Как обычно, мой  нос
превратился в даму с камелиями, из него постоянно шла кровь.
     Только снег мог  скрыть уродство Пекина, и первые десять  часов у  него
это получалось. Китайский бетон, самый отвратительный бетон в мире,  исчезал
под его поразительной белизной. Поразительной вдвойне, потому что он поражал
небо и землю: благодаря  его  безупречной белизне можно было вообразить, что
огромные хлопья пустоты захватывали кусочки  города,  -  а в  Пекине пустота
было не крайним средством, а своего рода искуплением.
     Это соседство пустого и полного делали Сан Ли Тюн похожим на гравюру.
     Было почти похоже на Китай.


     Через десять часов зараза начинала действовать.
     Бетон обесцвечивал снег, убожество побеждало красоту.
     И все становилось на свои места.
     Новый снег ничего не менял. Ужасно осознавать насколько уродство всегда
сильнее красоты: новые хлопья  снега едва касались пекинской земли,  как тут
же становились безобразными.
     Я не люблю метафоры.  Не буду говорить, что снег  в городе это метафора
жизни. Не скажу, потому что это необязательно говорить, все и так ясно.
     Когда-нибудь я напишу книжку, которая будет называться "Снег в городе".
Это  будет самая унылая  книжка  на свете.  Но я  не  буду ее писать.  Зачем
рассказывать об ужасах, о которых и без того всем известно.
     И чтобы покончить с  этим раз и  навсегда скажу: не пойму, кто допустил
подобную  низость, чтобы восхитительный, мягкий, нежный, порхающий  и легкий
снег мог так  быстро превращаться  в  серую и липкую,  тяжелую  и бугристую,
неподвижную кашу!
     В Пекине  я  ненавидела  зимы. Я терпеть не могла разбивать киркой лед,
который затруднял жизнь в гетто.
     Другие дети думали так же.
     Война была остановлена до оттепели - в этом было что-то парадоксальное.
     Чтобы развлечь детей после принудительного  труда, взрослые  водили нас
по  воскресеньям на каток,  на озеро  Летнего Дворца.  Я  не  могла поверить
такому  счастью, так это было здорово. Огромная замерзшая  вода,  отражающая
северный   свет   и  визжащая   под  лезвиями  коньков,  нравилась  мне   до
головокружения. Красота обезоруживала меня.
     На следующий день, когда мы возвращались в школу, нас снова ждали кирки
и лопаты.
     В этом участвовали все дети.
     Кроме  двоих  весьма  примечательных  личностей:  драгоценных  Елены  и
Клавдио.
     Их мать  заявила,  что  ее дети  слишком  хрупкого  сложения для  такой
тяжелой работы.
     Насчет Елены никто не думал протестовать.
     Но освобождение от работы ее брата не прибавило ему популярности.
     Одетая в старое  пальто и китайскую шапку из  овечьей шерсти я  яростно
боролась со льдом. Поскольку Сан Ли Тюн был  удивительно похож на тюрьму, то
мне казалось, что я отбываю принудительные работы.
     Потом, когда я  получу Нобелевскую премию в области медицины или  стану
мучеником, я расскажу, что  за мои военные подвиги я  отбывала наказание  на
пекинской каторге.
     Ну, вот, только этого не хватало.
     Я увидела  чудо:  передо  мной явилось хрупкое существо в белом  плаще.
Длинные черные волосы свободно струились из-под белого фетрового беретика.
     Она была так красива, что я чуть не лишилась чувств, что было бы весьма
эффектно.
     Но я  помнила материнские наставления и, сделав вид, что не замечаю ее,
с силой ударила по льду.
     - Мне скучно. Поиграй со мной.
     У нее был такой невинный голос.
     Не видишь - я работаю, - ответила я как можно более грубо.
     И  так много детей работает, - сказала  она, указывая на ребят, колющих
лед вокруг меня.
     Я не какая-нибудь недотрога. Мне стыдно сидеть без дела.
     Скорее мне было стыдно за свои слова, но таково было предписание.
     Она промолчала. Я снова взялась за свой тяжкий труд.
     И тогда Елена неожиданно сказала:
     Дай мне кирку.
     Я с изумлением молча смотрела на нее.
     Она завладела  моим  инструментом, с патетическим усилием подняла его в
воздух и стукнула им об лед. Потом сделала вид, что снова хочет это сделать.
     Смотреть на это было невыносимо.
     Я выхватила у нее кирку и сердито крикнула:
     Нет! Только не ты!
     Почему? - спросила невинно-ангельским голоском.
     Я не ответила и молча продолжала долбить лед, опустив голову.
     Моя  возлюбленная  удалилась медленным  шагом, прекрасно осознавая, что
счет был в ее пользу.


     Война в школе служила душевной разрядкой.
     На войне нужно  уничтожать врага  и стараться,  чтобы  он не  уничтожил
тебя.
     В школе можно было свести счеты с Союзниками.
     И  на  войне  можно было выплеснуть агрессию,  которая  накапливалась в
жизни.
     Школа была нужна, чтобы фильтровать агрессию, накопленную жизнью.
     В общем, мы были очень счастливы.
     Но история с Вернером заставила взрослых задуматься.
     Родители восточных немцев  заявили  западным родителям, что на сей  раз
дети зашли слишком далеко.
     Поскольку они  не могли потребовать  наказать виновных, они потребовали
перемирия.  Поэтому  "переговоры"  возобновились.  В противном случае  могли
последовать "дипломатические репрессии".
     Наши родители быстро с ними согласились. Нам было стыдно за них.
     Родительская делегация прочла нотацию нашим генералам. Они сослались на
то, что холодная война была не сравнима с нашей. Надо остановиться.
     Возражать было невозможно. Ведь у родителей была еда, постели и машины.
Нельзя было не послушаться.
     Однако, наши генералы возразили, что нам был нужен враг.
     Зачем?
     Ну, чтобы воевать!
     Нас просто поражало, как можно задавать такие глупые вопросы.
     Вам действительно нужна война? - удрученно спросили взрослые.
     Мы поняли, как они отстали в своем развитии, и ничего не ответили.


     В любом случае пока был холодно, военные действия были приостановлены.
     Взрослые решили, что мы заключили мир. А мы ждали оттепели.
     Зима была испытанием.
     Испытанием  для  китайцев,  которые   погибали  от  холода,  хотя  надо
признать, детям Сан Ли Тюн было на это наплевать.
     Это было  испытанием и для  детей Сан Ли Тюн, вынужденных колоть лед  в
свободное время.
     Испытание  для нашей  агрессии, которую мы  сдерживали  до весны. Война
была  для  нас  заветным  Граалем.  Но   каждую  ночь   слой  снега   только
увеличивался,  и нам  казалось, что  март никогда  не  наступит. Можно  было
подумать, что  колка  льда охладит  нашу  воинственность: напротив.  Это еще
больше нас заводило. Иные глыбы льда были такие твердые, что для того, чтобы
расколоть их, мы представляли, что вонзаем пику в шкуру германца.
     Это было испытанием  для меня на всех фронтах  моей любви.  Я следовала
указаниям слово в слово и была также холодна с Еленой, как пекинская зима.
     Однако, чем тщательнее  я соблюдала  инструкции, тем нежнее смотрела на
меня маленькая итальянка. Да, нежнее. Я никогда не думала, что однажды увижу
ее такой. И это ради меня!
     Я не  могла  знать, что мы  с  ней принадлежали  к двум  разным породам
людей. Елена любила сильнее, чем  холоднее с  ней обращались. Я же наоборот:
чем больше меня любили, тем сильнее любила я.
     Конечно,  мне  не  нужно было ждать,  пока красавица посмотрит на меня,
чтобы влюбиться в нее. Но ее новое поведение по отношению ко мне удесятеряло
мою страсть.
     Я бредила  своей любовью. Ночью, лежа  в постели и  вспоминая ее нежные
взгляды, я дрожала и почти теряла сознание.
     Я спрашивала себя, что мне мешает сдаться. Я больше не сомневалась в ее
любви. Оставалось только ответить на нее.
     Но  я не решалась. Я чувствовала,  что  моя страсть достигла чудовищных
размеров. Признание завело  бы  меня слишком далеко: мне понадобилось бы  то
неведомое, перед чем я была беспомощна, - то, что я чувствовала, не понимая.
     И я следовала инструкциям, которые становились все более тягостными, но
выполнять которые было несложно.
     Взгляды  Елены становились все  настойчивее  и мучительнее, потому что,
чем безжалостнее лицо, тем удивительнее на этом лице кротость. И нежность ее
глаз-стрел и рта-чумы распаляли меня все больше.
     В то же время, мне хотелось еще больше защититься от нее, я становилась
ледяной и колючей, а взгляд красавицы светился любовью и лаской.
     Это было невыносимо.


     Самым жестоким был снег.
     Снег, который, не смотря на свое  убожество  и серость под стать городу
Вентиляторов, все равно был снегом.
     Снег, на котором отпечатались первые робкие  шаги моей  любви, той, что
была мне дороже всего на свете.
     Снег  вовсе  не  был  так  невинен,   не  смотря  на  свое  безмятежное
простодушие.
     На этом снегу я читала вопросы, от  которых меня бросало то в жар, то в
холод.
     Я часто ела этот  грязный и твердый снег,  напрасно надеясь найти в нем
ответ.
     Снег это  сверкающая вода, ледяной  песок, небесная  несоленая  соль со
вкусом  кремния, похожая на  толченый драгоценный камень,  с  запахом стужи,
белый краситель, единственный цвет, падающий с неба.
     Снег, который  все приглушает и смягчает, - шум, стук падения, время, -
чтобы люди больше ценили вечные незыблемые ценности - кровь, свет, иллюзии.
     Снег  -  первая страница истории, на которой отпечатались  следы первых
шагов и беспощадная погоня, снег стал  первым литературным жанром,  огромной
книгой земли, которая рассказывала только об охотничьих тропах или маршрутах
врага,  географическая эпопея, придававшая загадочность малейшему отпечатку,
- это след моего брата или того, кто его убил?
     От  этой  огромной,  протянувшейся на  километры,  незаконченной книги,
которую можно озаглавить Самая большая книга на свете, не осталось и следа -
в отличие от Александрийской библиотеки ее тексты не сгорели, а растаяли. Но
именно ей мы обязаны смутными воспоминаниями, снова возникающими всякий раз,
когда падает снег,  тревогой, которую  вызывает белая страница, и по которой
хочется пройти как по  девственной  долине, и  инстинктом  следопыта,  когда
встречаешь незнакомые следы.
     Это снег выдумал тайну. И он же выдумал поэзию, гравюру, знак вопроса и
эту игру в следование по маршруту, имя которой - любовь.
     Снег  -  ложный  саван,   огромная  пустая  идеограмма,   в  которой  я
разгадывала  бесконечность  ощущений,   которые  я  хотела   подарить   моей
возлюбленной.
     Меня не волновало, было ли мое желание невинным.
     Я просто чувствовала, что снег  делал Елену еще неприступнее, тайну еще
трепетнее, а материнские наставления - невыносимее.
     Никогда еще весну не ждали с таким нетерпением.


     Нельзя доверять цветам.
     Особенно в Пекине.
     Но коммунизм был для меня  историей с вентиляторами,  я ничего не знала
ни о лозунге Ста Цветов, ни о Хо Ши Мине с Витгенштейном.
     Все  равно  с  цветами  предупреждения не действуют,  всегда  попадаешь
впросак.
     Что такое цветок? Огромный член, который вырядился франтом.
     Эта  истина известна давно,  но это  не мешает  нам, верзилам,  слащаво
рассуждать  о  хрупкости цветов.  Доходит до  того,  что глупых воздыхателей
называют романтиками: это также нелепо, как называть их "голубым полом".
     В Сан Ли Тюн было очень мало цветов, и они были невзрачны.
     И все же это были цветы.
     Тепличные цветы красивы, как  манекенщицы,  но  они  не пахнут. Цветы в
гетто  были безвкусно одеты: иные  выглядели убого, как крестьянки в городе,
другие были нелепо разодеты, как горожанки в деревне. Казалось, им всем  тут
не место.
     Однако, если зарыться носом в их венчик, закрыть глаза и  заткнуть уши,
хочется  плакать -  что там такое внутри  какого-то цветка с пошлым запахом,
что  может быть таким  волнующим. Почему  они  вызывают  ностальгию  и будят
воспоминания  о  садах, которых  они  не  знали, о царственной красоте,  про
которую они никогда  не слышали?  Почему  Культурная  Революция не запретила
цветам пахнуть цветами?
     Под сенью цветущего гетто мы наконец могли возобновить войну.


     Лед тронулся во всех смыслах слова.
     В  1972 году взрослые  подчинили  войну  своим  правилам,  что нам было
глубоко безразлично.
     Весной 1975 года, они все разрушили. И это разбило нам сердце.
     Едва лед растаял, едва завершились наши принудительные работы, едва  мы
возобновили  войну  в  экстазе и  неистовстве, как возмущенные родители  все
испортили:
     А как же перемирие?
     Мы ничего не подписывали.
     Так вам нужна подпись? Хорошо. Предоставьте это нам.
     Взрослые  сочинили  и  напечатали самый высокопарный  и путаный  мирный
договор.
     Они вызвали генералов двух  вражеских армий за "стол  переговоров", где
не  о  чем было  договариваться. Затем  прочли  вслух текст на французском и
немецком, но мы все равно ничего не поняли.
     Мы имели право только подписать.
     Это  было  так унизительно, что даже враги стали нам симпатичны. И было
видно, что наши чувства взаимны.
     Даже Вернеру это было противно, хоть история с  перемирием и началась с
него.
     В конце опереточного подписания взрослые  сочли нужным выпить за это по
бокалу газировки из настоящих фужеров. У них был довольный и удовлетворенный
вид,  они  улыбались. Секретарь  посольства Восточной Германии, приветливый,
плохо одетый ариец спел песенку.
     Вот как, сначала отобрав у нас войну, взрослые отобрали у нас мир.
     Нам было стыдно за них.


     Как  ни  странно  итогом  этого  искусственного мирного  договора стала
взаимная любовь.
     Бывшие враги упали в объятья друг друга, плача от ярости на взрослых.
     Никогда и никто еще так не любил восточных немцев.
     Вернер рыдал. Мы целовали его: он предал нас, но это было на войне.
     Все, что относилось к войне, было хорошо для нас.
     Мы   уже   чувствовали   ностальгию.   Мы   обменивались   по-английски
воспоминаниями  о битвах и  пытках. Это было похоже  на  сцену примирения из
американского фильма.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.096 сек.