Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Боевики

Андрей Столяров - Третий Вавилон

Скачать Андрей Столяров - Третий Вавилон



   СООБЩЕНИЯ ГАЗЕТ

   Сегодня временному поверенному в делах  Пакистана  в  ДРА  был  заявлен
протест  в  связи  с  обстрелом  с  пакистанской   территории   афганского
населенного пункта Барикот. По нему было выпущено 38 реактивных  снарядов,
- в результате четыре мирных жителя убиты и восемь человек ранены.

   Еще два взрыва раздались минувшей ночью во  французской  столице.  Один
заряд  был  установлен  около   представительства   частной   авиакомпании
"Минерва", а второй -  рядом  с  отделением  национального  управления  по
иммиграции Иль-де-Франс. Ответственность за эти преступления взяла на себя
левацкая экстремистская группировка "Аксьон директ".

   Оружейный концерн "Мессершмитт-Бельков-Блом" создал  новый  тип  оружия
для усмирения полицией демонстрантов. Это оружие, похожее на  фаустпатрон,
имеет три вида снарядов: миниатюрные  ракеты,  которые  могут  проламывать
черепа, шарообразные снаряды из  твердой  резины  и  алюминиевые  коробки,
взрывающиеся в воздухе контейнеры с раздражающим газом.

   Под тяжестью неопровержимых улик верховный  суд  Йоханнесбурга  признал
виновными трех белых граждан ЮАР в зверском убийстве африканца. Обвиняемые
набросились на него на окраине города Грюкерсдорп и, избив, вышвырнули  из
автомашины на полном ходу. Затем они вернулись, облили африканца  бензином
и подожгли. Как показало медицинское освидетельствование,  пострадавший  в
это время был еще жив.



   9. СЛЕДСТВЕННЫЙ ЭКСПЕРИМЕНТ

   Первая очередь была  пристрелочной,  она  зарылась  в  чистом  застылом
серебряном зеркале осенней воды, взметнув глухо булькнувшие фонтанчики,  -
вроде далеко, но уже вторая легла совсем рядом, по осоке возле меня, будто
широкой косой смахнув с нее молочную, не успевшую просохнуть росу.  И  тут
же ударили шмайсеры  -  кучно,  хрипло,  распарывая  натянутый  воздух.  Я
присел. Вдруг стало ясно ощущаться тревожное пространство вокруг, открытое
и болотистое, поросшее хрупким рыжеватым кустарником.
   - Наза-ад!.. - закричал командир.
   Ездовые  поспешно  разворачивали  повозки.   Передняя   лошадь   упала,
взрыднув, и забилась на  боку,  выбрызгивая  коричневую  жижу.  Посыпались
мешки с мукой.
   Сапук яростно рванул меня за плечо.
   - Продал, сволочь!
   Комиссар, уже на ногах, успел поймать его за дуло винтовки.
   - Отставить!
   - Продал, цыца немецкая!..
   - Отставить!
   Мы бежали к горелому лесу, который чахлыми  стволами  криво  торчал  из
воды. Две красные ракеты взлетели над ним и положили в торфяные окна между
кочками слабый розовый отблеск.
   - Дают знать Лембергу, что мы вышли к Бубыринской гриве! - крикнул я.
   У меня огнем полыхал правый бок, и подламывались неживые ноги. Во  весь
лес тупо и безучастно стучало  по  сосновой  коре,  будто  десятки  дятлов
безостановочно долбили ее в поисках древесных насекомых. Это  пересекались
пули. Я потрогал саднящие ребра. Ладонь была в крови.
   - Ранен? - спросил комиссар, переходя на шаг.
   - Немного...
   - Прижми пока рукой, потом я тебя  перевяжу...  Сейчас  надо  идти,  мы
просто обязаны выбраться отсюда  -  ты  нам  еще  пригодишься...  Слышишь,
Сапук? - головой за него отвечаешь!..
   - Слышу...
   - Поворачивай на Поганую топь...
   - Обоз там не пройдет, - сказал командир, догоняя и засовывая  пистолет
в кобуру.
   - Обоз бросим... Оставим взвод Типанова - прикрывать. Есть  еще  время.
Раненых понесем - должны пробиться...
   - Попробуем... Собрать людей!
   - Есть собрать людей! Сто-ой!.. Все сюда!.. Разбиться повзводно!..
   Местность  повышалась,  на  отвердевшей  почве  заблестели  глянцевитые
выползки  брусники.  У  меня  звенело  в  ушах,  и   неприятная   слабость
разливалась по всему телу.
   Я еще раз потрогал бок.
   - Болит?
   - Не очень...
   - Давай-давай, нам нельзя задерживаться...
   Сапук слегка подталкивал. Ноги мои при каждом шаге точно  проваливались
в трясину. Я хотел  уцепиться  за  край  повозки  -  пальцы  соскользнули,
редкоствольный  сосняк   вдруг   накренился,   как   палуба   корабля,   и
похрустывающая корневищная хвойная земля сильно ударила меня  в  грудь.  Я
протяжно  застонал.  Меня  перевернули.  Из  тумана   выплыло   ископаемое
глубоководное лицо Бьеклина.
   - О чем он говорил с тобой?
   - Кто?
   Бьеклин повторил - внятно, шевеля многочисленными  рыбьими  костями  на
скулах:
   - О чем с тобой говорил Нострадамус?
   - Он спросил: нельзя ли приостановить расследование? На пару дней...
   - И все?
   - Он сказал, что скоро это прекратится само собой, он обещает...
   - Не верю!
   - Провались ты! Все подробности - в моем рапорте, можешь прочесть...
   Тогда Бьеклин взял меня за воротник, будто собираясь душить.
   - Ну - если соврал!..
   Я лежал на кухне, на полу, и перед глазами был грязноватый  затоптанный
серый линолеум в отставших пузырях воздуха. Справа  находился  компрессор,
обмотанный пылью и волосами, а слева - облупившиеся ножки  табуреток.  Бок
мой горел, словно его проткнули копьем. Мне  казалось,  что  я  немедленно
умру, если пошевелюсь. Пахло  кислой  плесенью,  застарелым  табаком  и  -
одновременно, как бы не смешиваясь,  -  свежими,  только  что  нарезанными
огурцами, запах этот, будто ножом  по  мозгу,  вскрывал  в  памяти  что-то
тревожное. Что-то  очень  срочное,  необходимое.  Болотистый  горелый  лес
наваливался на меня, и по разрозненной черноте его  тупо  колотил  свинец.
Это была галлюцинация. Я уже докатился до галлюцинаций. Собственно, почему
я  докатился  до  галлюцинаций?  Следственный  эксперимент.  Сознание  мое
распадалось на отдельные рыхлые комки, и мне было  никак  не  собрать  их.
Янтарные глаза Туркмена горели впереди  всего  лица:  -  Глина...  Свет...
Пустота...  Имя  твое  -  никто...  Каменная  радость...   Ныне   восходит
Козерог... Вырви сердце свое, подойди к Спящему Брату и убей его...  Ты  -
песок в моей руке... Ты - след  поступи  моей...  Ты  -  тень  тени,  душа
гусеницы, на которую я наступаю своей пятой... - Голос его,  исковерканный
сильным акцентом, дребезжал от  гнева.  Он  раскачивался  вперед-назад,  и
завязки синей чалмы касались ковра.  Ковер  был  особый,  молитвенный,  со
сложным арабским узором - тот  самый,  который  фигурировал  в  материалах
дела.  Наверное,  его  привезли  специально,  чтобы  восстановить  прежнюю
обстановку. На  этом  настаивал  Бьеклин,  -  восстановить  до  мельчайших
деталей.  Именно  поэтому  сейчас,  копируя  прошлый  ритуал,   лепестком,
скрестив босые ноги, сидели вокруг него "звездники", и толстый Зуня, уже в
легком сумасшествии, с малиновыми щеками тоже  раскачивался  вперед-назад,
как фарфоровый божок: - Я есть пыль на ладони твоей...  Я  есть  грязь  на
подошвах... Возьми мою жизнь и  сотри  ее...  -  И  раскачивалась  Клячка,
надрывая лошадиные сухожилия на шее, и раскачивались Бурносый и  Образина.
Это был не весь "алфавит", но  это  были  "заглавные  буквы"  его.  Четыре
человека. Пятый - Туркмен. Они орали так,  что  в  ушах  у  меня  лопались
мыльные пузыри. Точно загробная какофония. Радение  хлыстов.  Глоссолалии.
Новый Вавилон. Я не мог проверить - читают ли они обусловленный текст  или
сознательно искажают его, чтобы  избежать  уголовной  ответственности.  По
сценарию, текстом должен был заниматься Сиверс.  Но  машинописные  матрицы
были раскиданы по всей комнате, а Сиверс вместо  того,  чтобы  следить  за
правильностью, нежно обнимал меня и шептал горячо, как любимой девушке:  -
Чаттерджи, медные рудники... Их перевезли туда... Будут погибать  один  за
другим, неизбежно - Трисмегист, Шинна, Петрус... - Почему? - спросил я.  -
Слишком много боли... - Речь  шла  об  "Ахурамазде",  американская  группа
экстрасенсов. Я почти не слышал его в кошмарной разноголосице  голосов.  -
Вижу, вижу, сладкую божественную Лигейю! - как ненормальная вопила Клячка,
потрясая в воздухе  растопыренными  ладонями,  худая  и  яростная,  словно
ведьма. Бурносый стонал, сжимая виски, а Образина безудержно плакал  и  не
вытирал обильных слез. Лицо у него было  смертельно  бледное,  нездоровее,
студенистое. Наступала реакция. Сейчас они все  будут  плакать.  В  финале
радения  обязательно  присутствуют  элементы  истерии.  Я   смотрел,   как
перевертываются стены комнаты, увешанные  коврами.  Меня  шатало.  Светлым
краешком сознания я понимал, что тут не все в  порядке.  Эксперимент  явно
выскочил за служебные рамки. Нужно было срочно предпринять  что-то.  Я  не
помнил - что? Врач, который должен был наблюдать  за  процедурой,  позорно
спал. И Бьеклин  тоже  -  вытаращив  голубые  глаза.  Будто  удивлялся.  -
Прекратить! - сказал я сам себе. Отчетливо пахло свежими огурцами.  Голова
Бьеклина мягко качнулась и упада на грудь. Он был мертв.
   Бьеклин был мертв. Это не вызывало сомнений, я просто _знал_  об  этом.
Он умер только что, может быть, секунду назад, и  мне  казалось,  что  еще
слышен пульс на теплой руке. Ситуация была катастрофическая. Сонная  волна
дурноты гуляла по комнатам.  Мне  нужен  был  телефон.  Где  здесь  у  них
телефон? Здесь  же  должен  быть  телефон!  Я  неудержимо  и  стремительно
проваливался  в  грохочущую  черноту.  Телефон  стоял   на   тумбочке   за
вертикальным пеналом.  Какой  там  номер?  Впрочем,  не  важно.  Номер  не
требовался. Огромная  всемирная  паутина  разноцветных  проводов  возникла
передо мной. Провода дрожали и изгибались, словно живые, - красные, синие,
зеленые, - а в местах слияний набухали шевелящиеся  осьминожьи  кляксы.  Я
уверенно, как раскрытую книгу, читал их. Вот это линии  нашего  района,  а
вот  схемы  городских  коммуникаций,  а  вот   здесь   они   переходят   в
междугородние, а отсюда связь с главным Европейским  коммутатором,  а  еще
дальше сиреневый ярко светящийся кабель идет через Польшу, Чехословакию  и
Австрию на Аппенинский полуостров.
   - Полиция! - сказали в трубке.
   - Полиция?.. На вокзале Болоньи, в зале ожидания, недалеко от выхода  с
перронов, оставлен коричневый  кожаный  чемодан,  перетянутый  ремнями.  В
чемодане находится спаренная бомба замедленного действия, Взрыв  приурочен
к моменту прибытия экспресса из Милана. Примите меры.
   - Кто говорит? - невозмутимо спросили в трубке.
   - Нострадамус.
   - Не понял...
   - Нострадамус.
   - Не понял...
   - Учтите, пожалуйста, - взрыватель бомбы поставлен на  неизвлекаемость.
В вашем распоряжении пятьдесят пять минут...
   Отбой.
   Я опять был на кухне, но уже не лежал, а сидел, привалившись к гудящему
холодильнику, и телефонная  трубка,  часто  попискивая,  висела  рядом  на
пружинистом шнуре. У  меня  не  было  сил  положить  ее  обратно.  Куда  я
собирался звонить? Кому? Еще никогда в жизни мне не было так плохо.  Пахло
свежими  молодыми  огурцами,  и  водянистый  запах  их  выворачивал   меня
наизнанку. Точно в Климон-Бей, "Безумный Ганс" начинает  пахнуть  огурцами
лишь в малых концентрациях,  на  стадии  паровой  очистки.  Я  видел  двух
бледных, длинноволосых, заметно нервничающих молодых  людей  в  джинсах  и
кожаных куртках с погончиками, которые, поставив  чемодан  у  исцарапанной
стены, вдруг - торопливо оглядываясь - зашагали к выходу. Болонья. Вокзал.
Экспресс из Милана. Это был ридинг,  "прокол  сути",  самый  настоящий,  -
глубокий, яркий, раздирающий неподготовленное сознание. Теперь я  понимал,
почему Бьеклин так упорно  настаивал  на  следственном  эксперименте.  Ему
нужна была "Звездная группа" - если не вся, то по  крайней  мере,  горстка
"заглавных букв".
   Он безапелляционно потребовал:
   - Все должно быть точно так же. Я сяду вместо покойника,  и  пусть  они
целиком сосредоточатся на мне.
   Покойником был Херувим. Он погиб на прошлом радении,  месяц  назад,  во
время медитации и  попытки  освободить  свою  душу  от  мешающей  телесной
оболочки. Инсульт, кровоизлияние в мозг. Больше  никаких  следов.  У  него
была гипертония, и ему было противопоказано длительное нервное напряжение.
Эксперты до сих пор  спорят  -  было  ли  это  сознательное  убийство  или
нечастный случай. Бьеклин, видимо, рассчитывал на аналогичные  результаты.
В смысле интенсивности. И поэтому, когда  Туркмен,  смущаясь  присутствием
оперативных работников, запинаясь и понижая голос, неуверенно затянул свой
монотонный речитатив о великом пути совершенства, который  якобы  ведет  к
ледяным и суровым  вершинам  Лигейи,  то  Бьеклин  почти  сразу  же  начал
помогать ему, делая энергичные пассы  и  усиливая  текст  восклицаниями  в
нужных местах. Он хорошо владел техникой массового  гипноза  и,  наверное,
рассчитывал, отключив податливую индивидуальность "алфавита",  создать  из
него нечто вроде  группового  сознания  -  сконцентрировав  его  на  себе.
"Звездники" были в этом отношении чрезвычайно благодатным материалом.  Он,
видимо, хотел добиться мощнейшего, коллективного "прокола  сути"  и  таким
образом выйти на Нострадамуса. Или получить хоть какие-нибудь  сведения  о
нем. Силы его собственного ридинга для этого не хватало. Вероятно, сходные
попытки предпринимал и Трисмегист (отсюда методика), но  безуспешно:  судя
по имеющимся данным, коллективное сознание "Ахурамазды" распадалось  почти
сразу же. А вот со "звездниками" можно  было  рассчитывать  на  результат.
Особенно, если вывести сознание их за  пределы  нормы  -  в  экстремум,  с
помощью специальных средств. Я видел, как он без особого труда, "буква  за
буквой" переключает "алфавит" на себя и  они  смотрят  ему  в  глаза,  как
завороженные кролики, но  я  не  мог  помешать:  в  этом  не  было  ничего
противозаконного,  формально  он  лишь  помогал  проведению  следственного
эксперимента.  Только  когда  застучали  первые  отчетливые   выстрелы   и
захлюпала торфяная вода под ногами, я неожиданно понял, к чему  все  идет,
но остановить или затормозить действие было уже поздно,  Бьеклин  распылил
газ, стены затянуло сизым туманом, захрапел врач, упал обратно  на  кресло
встревожившийся было Сиверс, мир перевернулся, погас - и  начался  бои  на
болоте, где выходил  из  окружения  небольшой  партизанский  отряд.  Сорок
второй год. Сентябрь. Леса под Минском...
   У меня дребезжали зубы от слабости.  Оказывается,  я  уже  находился  в
комнате.  Что-то  случилось  со  временем:  бесследно  вываливались  целые
периоды. Горячий и торопливый шепот волнами обдавал  меня.  Я  вдруг  стал
слышать. - Идет дождь и  самолеты  летают  над  городом,  -  раскачиваясь,
бессмысленно, раз за  разом,  как  заведенный,  повторял  Туркмен.  Клячка
шипела: - Вижу... вижу... вижу... Ангел Смерти... Тебе остается жить два с
половиной года... - Судороги напряжения пробегали по ее  впалым  щекам.  -
Разве  можно  предсказывать  будущее,  Александр  Иванович?   -   тихо   и
интеллигентно  спрашивал  Зуня,  разводя  пухлыми  руками,   а   Образина,
зажмурившись, отвечал ему: - Будущее предсказывать нельзя. - А разве можно
видеть структуру мира? - Это требует подготовки. - А  например,  долго?  -
Например, лет пятнадцать... - Они пребывали в трансе. Насколько я понимал,
текст относился к Нострадамусу.  Бурносый,  как  лунатик,  далеко  отставя
указательный палец, невыносимо вещал: - Слышу  эхо  Вселенной,  и  кипение
магмы в ядре, и невидимый рост травы, и жужжание подземных насекомых...  -
Зрелище было отталкивающее. Не зря при вступлении  в  группу  человеческое
имя отбирали, а вместо него  давалась  кличка  -  Гамадрил,  Утюг...  Меня
колотил  озноб.  Диктофон  стоял  на  столике  в  углу,  светился  зеленым
индикатором.  Значит,  все  в  порядке,  запись  идет.  Рамы  на  окне  не
поддавались, разбухнув от дождей, я локтем выдавил  стекло,  и  оно  упало
вниз, зазвенев. Хорошо бы кто-нибудь  обратил  внимание.  Резкий  холодный
ночной воздух ударил снаружи, выветривая  огуречную  отраву.  Бьеклин  был
мертв - голубые глаза кусочками замерзшего неба покоились на лице. Мне  не
было жаль его. Это он убил Ивина. Теперь  я  знал  точно.  В  кармане  его
пиджака я обнаружил легкий, размером с  палец,  баллончик  распылителя,  а
рядом   -   стеклянный   тубус,   наполненный    крапчатыми    горошинами.
Транквилизаторы. Они горчили на языке. Я запихал по одной в каждый  мокрый
слезливый рот. Туркмен, очнувшись, слабо сказал: - Спасыба, началныка... -
Давать повторную дозу я не рискнул. Я очень боялся, что короткий  интервал
просветления кончится и я ничего не  успею  сделать.  Больше  ни  на  кого
рассчитывать было нельзя. Сиверс лежал в кресле - руки до пола - и  шептал
что-то неразборчивое. Врач  безмятежно  храпел.  Кажется,  только  я  один
частично сохранил сознание. Наверное, я невосприимчив к  гипнозу.  Или,  в
отличие от других, я был психологически подготовлен: я уже видел  действие
"Безумного Ганса", - интуитивно насторожился, и это помогло удержаться  на
поверхности. Правда, недолго.  Я  чувствовал,  что  опять  проваливаюсь  в
черную грохочущую яму, у которой нет дна. Мы все  здесь  погибнем.  "Ганс"
приводит к шизофрении. Нужна оперативная группа. Или я уже вызывал ее?  Не
помню.  Телефонная  трубка  выпадала  у  меня  из  рук.  Появился  далекий
тревожный голос. Я что-то сказал. Или не сказал. Не знаю.  Кажется,  я  не
набирал номера. Угольная чернота охватывала клещами,  я  проваливался  все
глубже. Двое волосатых парней  в  джинсах  и  кожаных  куртках  бежали  по
брусчатой мостовой, и вслед им заливалась полицейская трель. Вот  один  на
бегу вытащил пистолет из-за пояса и  бабахнул  назад.  Завизжала  женщина.
Режущая кинжальная боль располосовала живот. Терпеть было невозможно. Меня
несли на брезентовой плащ-палатке, держа ее за четыре угла.  -  Пить...  -
шлаком  спекалось  все  внутри.  Посеревший,  тяжело   дышащий,   обросший
трехдневной  щетиной  Сапук  хмуро  оглядывался  и  ничего   не   отвечал.
Поскрипывали в вышине золотые верхушки сосен  и  медленно  проплывали  над
ними белые  хвостатые  облака.  Сильно  трясло.  Каждый  толчок  отдавался
ужасной болью. Вот дрогнула и беззвучно осела боковая песочная  стена,  за
ней - другая, провалилась внутрь крыша, с треском ощерились  балки,  и  на
том месте, где только что стоял дом, поднялся ватный столб пыли. Солнечный
безлюдный  Сан-Бернардо  исчезал  на-глазах.  Змеистая  трещина  расколола
пустоту базара, шипящие серные пары вырвались из нее и обожгли мне лицо. Я
задохнулся. Навстречу мне по мосту бежали люди с мучными страшными лицами.
- Стой!.. Ложи-ись!.. - Часть бойцов залегла на  другом  берегу,  выставив
винтовки из лопухов, но в это время от белого в кружевном купеческом камне
здания женской гимназии прямой наводкой  ударила  пушка  и  земляной  гриб
вспучился на середине Поганки. Тогда побежали даже те; кто залег. - Пойдем
домой, - умоляюще сказала Вера. - Ты совсем больной. - Я не был  болен,  я
умер и валялся на расщепленных досках с горячим металлом в  груди.  Доктор
Гертвиг обхватил затылок руками, похожими на связку сарделек, а ротмистр в
серой шинели, перетянутой ремнями, приятно улыбался мне. Долговязый мрачно
спросил: - Он вам  еще  нужен,  мистер?  -  Меня  пихнули,  затопив  огнем
сломанные ноги. Фирна. Провинция  Эдем.  Корреспондент  опустил  камеру  и
равнодушно покачал головой, - нет. Тогда мичано, тихо улыбаясь, вытянул из
ножен ритуальный кинжал с насечками на рукоятке. Было очень жарко. Я  даже
не мог пошевелиться. Я знал, что меня сейчас  убьют  и  что  я  больше  не
выдержу этого. Как не выдержал Бьеклин. Человек должен умирать только один
раз. Но мне казалось, что я умираю каждую секунду - тысяча смертей за одно
мгновение. Катастрофически  рушились  на  меня  -  люди,  события,  факты,
горящие дома,  сталкивающиеся  орущие  поезда,  шеренги  солдат,  земляные
окопы, капельки черных бомб, тюремные камеры, электрический ток,  дети  за
колючей проволокой,  полицейские  дубинки,  нищие  у  ресторанов,  ядерные
облака в Неваде, корабли, среди обломков и тел  погружающиеся  в  холодную
пучину океана. Слишком много боли, сказал мне демиург у  Старой  Мельницы.
Шварцвальд, Остербрюгге... Я захлебывался в хаосе. Это был новый  Вавилон.
Третий. Столпотворение. Я  и  не  подозревал  раньше,  что  в  мире  такое
количество боли. Он как будто целиком  состоял  из  нее.  Бледный  водяной
пузырь надувался у меня в мозге. Я  знал,  что  это  финал,  -  сейчас  он
лопнет.  Взбудораженное  лицо  Валахова  зависло  надо  мною.  Оно   слабо
пульсировало, искажаясь, и толстые губы еле слышно шлепали друг о друга:
   - Жив?
   - Жив...
   Длинная игла вонзилась мне в руку на сгибе. Сделали укол. Вдруг  начала
ужасно разламываться голова.
   - Скорее! Скорее! - обретая сознание, прошептал  я.  -  Специалиста  по
связи! Прямо сюда!.. - Я не был уверен, что выживу.  Третий  Вавилон.  Под
черепом  у  меня  плескался  крутой  кипяток,  и  я  боялся,  что   забуду
разноцветную схему проводов, откуда тянулась тонкая, едва заметная жилочка
к Нострадамусу. Фирна. Провинция Эдем. - Скорее! Скорее! У нас совсем  нет
времени!..





 
 
Страница сгенерировалась за 0.1327 сек.